Шут её величества

Замок погрузился в гнетущую, ледяную тишину. Ник умел держать удар. Раз королева приказала не приближаться к ней без приказа — что ж, он выполнит волю Её Величества безупречно. Лис перестал появляться на утренних трапезах. Больше на подоконнике Джуди не появлялись свежие ягоды мяты и черники. В тронном зале во время долгих Советов он теперь стоял у самого входа, сливаясь с серой массой придворных слуг. Его медные бубенцы на колпаке были наглухо подвязаны шёлковыми лентами, чтобы не издавать ни единого звука. Он больше не кривлялся, не отпускал колких замечаний в адрес напыщенных баронов и не смотрел на трон. Он стал идеальным, невидимым и безмолвным слугой. Для Джуди эти дни превратились в настоящий ад. Очередная неделя принесла ей не облегчение от «болезни», а невыносимую, удушающую пустоту. Без дерзкого голоса Ника тронный зал снова стал казаться ей каменным склепом. Доклады министров усыпляли, а маска холодной правительницы давила на лицо со страшной силой. Она то и дело ловила себя на том, что её взгляд упрямо скользит к дальним дверям зала, отчаянно выискивая рыжий мех. И каждый раз, сталкиваясь лишь с его опущенной головой и подчёркнуто официальной, чужой позой, Джуди чувствовала, как внутри всё болезненно сжимается. «Я ведь этого и хотела, — упрямо твердила она себе, расхаживая по ночным покоям. — Порядок восстановлен. Он знает своё место. Почему же мне тогда так трудно дышать?» Её раздражало абсолютно всё. Она сорвалась на министра финансов, выгнала из палаты лекаря, который снова принёс ей бесполезный ромашковый отвар, и часами сидела у окна, глядя на тёмный ночной сад. Она искренне полагала, что это просто упрямство правительницы, чьё эго уязвлено тем, как легко шут подчинился её суровому приказу. Колебания Ника были не менее болезненными. Весь этот отрезанный от Джуди месяц он чувствовал себя запертым в клетке. Гордость уличного лиса требовала развернуться и уйти из замка, забыть эту сумасбродную крольчиху с ледяным взглядом. Но стоило ему увидеть на очередном приёме, какими усталыми стали её глаза и как сильно осунулось её лицо, вся его злость испарялась. Он понимал, что её жестокие слова в коридоре были вызваны страхом. Вот только чего именно она так сильно испугалась, Ник до конца понять не мог. Развязка этой немой войны наступила во время осеннего бала. Вся знать Зверополиса кружилась в помпезных танцах, шурша дорогими тканями. Джуди сидела во главе стола, бледная, величественная и недосягаемая. Ник, по приказу канцлера, должен был развлекать гостей. Он вышел в круг, крутанулся, подбросил в воздух несколько горящих факелов. Но в его движениях не было прежней лёгкости — это была сухая, механическая работа. В какой-то момент, делая пируэт, он на долю секунды поднял глаза и встретился взглядом с Джуди. В её фиалковых глазах не было льда. Там была такая глухая, отчаянная тоска и мольба, что Ник замер. Один из факелов упал прямо к его ногам, рассыпая искры по паркету. Гости испуганно ахнули, стража схватилась за мечи. — Простите мою неуклюжесть, — фальшиво улыбнулся лис, быстро туша огонь лапой и низко кланяясь. Джуди резко поднялась со своего места, не сказав ни слова, развернулась и стремительно покинула бал. Ей нужно было бежать. Бежать от этого взгляда, от этих искр и от странного, пугающего понимания, которое лавиной надвигалось на её сознание. Канцлер Лари, стоявший у колонны с бокалом вина, проводил её взглядом и тихонько хмыкнул. Он видел, как дрожали руки королевы, когда она уходила. Напряжение между шутом и троном росло с каждым днём, и Лари знал: скоро эта струна лопнет.