Teacher’s Pet

На этот раз Малек заехал за ней вечером. Солнце уже садилось, окрашивая город в тревожные багровые тона. Одри села в машину молча — после сцены с карандашом она два дня прокручивала в голове их диалог и так и не пришла к выводу, кто кого ведёт в этой игре. Она чувствовала себя мышью, которая добровольно идёт в пасть к коту, убеждая себя, что это её собственный научный эксперимент. — Вы сегодня молчаливее обычного, — заметил Малек, выруливая на трассу. — Это хорошо. Молчание — это пауза перед прыжком. Вы размышляли о нашем прошлом разговоре? — Размышляла, — призналась она, глядя в окно. — И к какому выводу пришли? — Что вы опасный человек, профессор Синнер. В салоне раздался тихий, низкий смешок. — Это не вывод. Это констатация очевидного. Вы способны на большее. Второе место преступления располагалось за городской чертой — заброшенный складской комплекс, ржавый и мрачный, как декорация к фильму ужасов. Здесь нашли тело мужчины, бывшего члена общины, который покинул её за год до Одри. На стене склада был выведен новый символ: змея, кусающая свой хвост. Уроборос. Но не классический — змея была изображена с двумя головами на обоих концах. В общине такой символ называли «Змеем Раздора» и использовали для обозначения предателей внутри веры. Полицейские уже закончили работу, и склад был пуст. Только пятно на бетонном полу и рисунок на стене, сделанный, судя по цвету, снова кровью жертвы. Одри подошла к символу ближе. Ей не нужно было вспоминать его значение — оно было выжжено в подкорке ещё в детстве. «Змей Раздора — это тот, кто сеет сомнение в рядах верных. Наказание за раздор — изгнание души». — Вторая жертва, — произнёс Малек, вставая у неё за спиной. — Тот же почерк. Тот же спокойный, ритуальный стиль. Но символ другой. Почему? — Он наказывает за разные грехи, — медленно проговорила Одри. — Первая жертва была «слепой» — той, кто не видел истину. Перевёрнутый глаз означал слепоту. А этот... этот был предателем. «Змей Раздора» — это клеймо предателя. Убийца не просто убивает. Он вербует. Он хочет, чтобы мы читали его послания и понимали их логику. — «Мы»? — переспросил Малек. — Вы включили себя в число адресатов. Одри обернулась к нему. Её лицо было бледным. — Потому что я — одна из них. Бывшая член общины, которая сбежала. Я — предатель в его системе координат. И я начинаю думать, что он знает обо мне. Что он оставляет эти послания в том числе и для меня. Малек не ответил сразу. Он смотрел на неё с тем же самым выражением лица, с каким смотрят на рентгеновский снимок: изучая внутреннюю структуру. — Это ценная мысль, — произнёс он наконец. — И очень личная. Вы только что перешли от аналитики к самоидентификации с жертвой. Точнее, с потенциальной жертвой. Это прогресс. Или регресс. Зависит от того, как посмотреть. Одри отвернулась к стене. Символ пульсировал перед глазами. Уроборос с двумя головами — одна смотрела на неё, другая — внутрь себя. Вечный цикл разрушения. — Я не жертва, — сказала она глухо. — Я давно не жертва. — Докажите, — ответил он. — Прямо сейчас. Посмотрите на этот символ и скажите, что вы чувствуете. — Злость. — На кого? — На него. На убийцу. На Отца-Пастыря. На всех, кто заставлял нас... Она осеклась. Её дыхание снова сбилось. — Продолжайте, — подтолкнул Малек. — ...заставлял нас верить, что мы грязные. Что мы должны страдать, чтобы очиститься. Что наша боль — это единственный способ заслужить любовь Бога. Её голос сорвался. Она поняла, что кричит, и замолчала. Тишина на складе стала оглушительной. Малек не двигался. Он стоял и смотрел на неё, как на химическую реакцию, которая наконец-то дала нужный результат. — Вот, — сказал он почти ласково. — Вот он. Ваш внутренний хищник. Вы так долго его прятали, что сами забыли, как он выглядит. А он никуда не делся. Он всё это время спал. И сейчас он просыпается. Я слышу его в вашем голосе. Я вижу его в ваших глазах. Одри смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается. Какая-то стена, которую она строила годами. Она боялась, что если эта стена рухнет, то вместе с ней рухнет и она сама. Но вместо этого она почувствовала странное, пьянящее облегчение. — Зачем вы это делаете? — спросила она устало. — Ломаете меня, раскапываете во мне эту... эту злость? Зачем? Малек подошёл ближе. Теперь между ними было меньше полуметра. — Потому что вы мне интересны. Потому что вы — тот редкий случай, когда потенциал превосходит заявленные характеристики. Потому что я хочу посмотреть, на что вы способны, когда перестанете бояться самой себя. И ещё... — он наклонился чуть ближе, — ...потому что мне это нравится. То, как вы сопротивляетесь. То, как вы сдаётесь. Всё это — невероятно увлекательный процесс. Она не нашлась, что ответить. — На сегодня — всё, — объявил он, отступая к выходу. — Мы закончили здесь. Они вышли со склада, когда небо уже совсем потемнело и начался дождь. Мелкая, холодная морось быстро превратилась в ливень. До машины пришлось бежать, и к тому моменту, как они захлопнули дверцы, оба промокли насквозь. Малек включил обогрев. В салоне запахло мокрой шерстью и дождём. Он стянул с себя промокший пиджак и бросил его на заднее сиденье. Рубашка прилипла к его плечам, обрисовывая рельеф мышц. Одри отвела взгляд, но недостаточно быстро. Он всё заметил. — Вы дрожите, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Это от холода или от адреналина? — От холода. — Ложь. Вы снова дёрнули уголком рта. Это адреналин. Отличный коктейль: страх плюс гнев плюс осознание. У вас сейчас, должно быть, невероятный химический букет в крови. Одри обхватила себя руками за плечи. Дрожь действительно была не только от холода. Внутри всё вибрировало, как натянутая струна. — Почему вы не можете просто... — начала она и осеклась. — Что? Сказать что-то по-человечески? — подсказал он. — Пожалеть вас? Погладить по голове и сказать, что всё будет хорошо? — Хотя бы попытаться. Малек повернулся к ней всем корпусом. В тусклом свете приборной панели его глаза казались двумя чёрными провалами. — Потому что «по-человечески» — это скучно. «По-человечески» вам говорили всю жизнь: в общине, в университете, на прошлой работе. И к чему это привело? Вы здесь. Промокшая, дрожащая, на грани нервного срыва, но при этом... более живая, чем когда-либо. Я не хочу вас утешать, Одри. Я хочу вас разбудить. До конца. Он протянул руку и почти коснулся её лица. Его пальцы зависли в миллиметре от её скулы. Она чувствовала тепло, исходящее от его кожи, но прикосновения так и не случилось. — Вы постоянно это делаете, — прошептала она. — Почти касаетесь, но не касаетесь. Почему? — Я же говорил. Ожидание — это катализатор. Но есть и ещё одна причина. — Какая? Его губы изогнулись в той самой полуулыбке, от которой у неё каждый раз перехватывало дыхание. — Потому что, когда я наконец коснусь вас по-настоящему, я хочу, чтобы вы были к этому готовы. Не напуганы. Не сломлены. А готовы. Чтобы вы сами этого захотели. Чтобы вы сами попросили. Одри сглотнула. В горле пересохло. — И что, если я никогда не попрошу? — Попросите, — ответил он с абсолютной, непоколебимой уверенностью. — Вы уже на полпути. Просто пока не осознаёте этого. Он отстранился, включил передачу и вывел машину на дорогу. Дождь барабанил по крыше, заливая лобовое стекло. Дворники работали в бешеном ритме, но видимость всё равно была почти нулевой. Малек вёл автомобиль уверенно, одной рукой, как будто погода не имела для него никакого значения. Всю дорогу Одри молчала. Она смотрела на струи дождя за окном и думала о том, что он сказал. «Чтобы вы сами попросили». Это было самое жестокое и самое возбуждающее обещание, которое ей когда-либо давали. Машина остановилась у её дома. Дождь немного стих, превратившись в мелкую изморось. Одри не спешила выходить. — Следующая встреча — послезавтра, — сказал Малек. — На этот раз у меня дома. Никаких мест преступлений. Никаких отчётов. Только разговор. — О чём? Он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Что-то более тёмное, более голодное. — О вас. О вашем наставнике. О том, что вы скрываете даже от самой себя. Я хочу закончить наш... подготовительный этап. И перейти к следующему. — Какому следующему? — Практическим занятиям, — произнёс он, и в его голосе прозвучало столько интимного обещания, что у неё перехватило дыхание. — Доброй ночи, мисс Одри. Она вышла из машины. Проводила взглядом красные габаритные огни, исчезающие за поворотом. И только поднимаясь в квартиру, осознала: он снова оставил её на грани, даже не коснувшись. И она снова этого ждала.