Teacher’s Pet

Одри ожидала, что дом профессора Синнера будет похож на его кабинет: стерильный, тёмный, пахнущий старыми книгами и формальдегидом. Реальность оказалась иной — и от этого ещё более дезориентирующей. Особняк в тихом пригороде, скрытый от дороги старыми вязами. Никакой вычурности: строгая архитектура, тёмный кирпич, большие окна. Внутри — приглушённый свет, тёплые тона дерева, книжные шкафы от пола до потолка в гостиной. И камин. Настоящий, с живым огнём. — У вас уютно, — произнесла Одри, переступая порог. — Не ожидала. Малек закрыл за ней дверь и прошёл в гостиную. Сегодня он был без пиджака — только чёрная рубашка с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами. Ворот открывал шею и ключицы, и это было самое неформальное, что Одри когда-либо на нём видела. Это выбивало из колеи. — Вы ожидали увидеть склеп? — он бросил на неё взгляд через плечо. — Я ценю эстетику, мисс Одри, а не театральность. Присаживайтесь. К камину. Она опустилась в глубокое кожаное кресло, протянула озябшие руки к огню. Малек тем временем открыл бар в углу комнаты, достал бутылку янтарного цвета и два тяжёлых стакана. — Виски, — сказал он, скорее констатируя, чем спрашивая. — Вам нужно расслабиться. Вы снова напряжены. — С чего вы взяли? — Вы сидите на краю кресла, спина прямая, пальцы сцеплены в замок. Классическая защитная поза, — он плеснул виски в оба стакана и протянул один ей. — Мы не на допросе. По крайней мере, сегодня. Одри приняла стакан и сделала глоток. Виски обжёг горло, спустился в грудь горячей волной. Малек сел в кресло напротив, закинул ногу на ногу. Огонь камина плясал в его глазах. — Сегодня никаких отчётов, — начал он. — Никаких мест преступлений. Только разговор. Я хочу понять вас. — Зачем? — Потому что расследование движется туда, где оно пересечётся с вами лично, — он сделал глоток. — Вы сами это поняли на складе, когда сказали, что убийца, возможно, оставляет послания для вас. Если это правда, то вы — не просто консультант. Вы — потенциальная мишень. Или потенциальный свидетель. Или потенциальное орудие. Я должен знать, с чем имею дело. Одри смотрела в огонь. Виски делало своё дело — мышцы начали расслабляться, защита ослабевала. — Что вы хотите знать? — Всё. Что вы чувствовали, когда сбежали из общины. Что вы чувствовали, когда потеряли лицензию. Чего вы боитесь. Чего вы хотите. То, что скрывается за вашим сарказмом и вашей вечной готовностью огрызаться. — Это и есть ваш «метод»? — она криво улыбнулась. — Напоить консультанта и выудить признания? — О, нет, — он покачал головой. — Если бы я хотел просто вас напоить, я бы сделал это раньше и эффективнее. Я хочу, чтобы вы сами захотели рассказать. В этом весь смысл. Принуждение даёт ложные результаты. Добровольная капитуляция — единственная, которая чего-то стоит. Повисла пауза. Потрескивали дрова в камине. За окном шумел ветер. — Хорошо, — сказала Одри наконец. — Я расскажу. Но с одним условием. — Слушаю. — Вы тоже отвечаете на вопросы. По-настоящему. Не уворачиваетесь. Малек приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Договорились.

***

— Когда я сбежала из общины, мне было семнадцать, — начала она, глядя не на него, а на пламя. — Я ушла ночью, в чём была. У меня не было денег, документов, ничего. Я просто шла по трассе, пока меня не подобрал дальнобойщик. Он спросил, не сбежала ли я из дома. Я соврала, что да, сбежала от жестоких родителей. Это было не так уж далеко от правды. — Ваши родители остались в общине? — Да. Они до сих пор там. Наверное. Я не проверяла. — Вы скучаете по ним? Она помолчала. — Я скучаю по людям, которыми они были до общины. До того, как стали... послушными. До того, как их лица стали одинаковыми. Но я не скучаю по тому, кем они стали. Малек кивнул — медленно, задумчиво. — Продолжайте. — Я поступила в университет на грант для детей из неблагополучных семей. Спала в общежитии, работала по ночам в закусочной. Я хотела стать психологом, чтобы помогать таким же, как я. Детям, прошедшим через ад и не знающим, как вернуться в нормальную жизнь. — Благородно, — прокомментировал он. — И наивно. — Да. Я поняла это позже. Когда начала работать. Оказалось, что помогать — это не просто выслушивать и кивать. Это вскрывать раны заново. Это говорить людям то, что они не хотят слышать. Это смотреть на их боль и не сгорать самому. Я не справилась. — Дело об убийстве пациента, — произнёс Малек. — Я читал материалы. Вы обвинили опасного человека в стабильности, и он вышел на свободу. Через две недели он убил свою жену. Одри закрыла глаза. Каждый раз, когда кто-то произносил эти слова вслух, это было как удар. — Да. Я ошиблась. Я думала, что он стабилен. А он просто хорошо скрывал. Я подписала заключение, и его отпустили. — Вы знаете, что говорят о таких ошибках в профессиональном сообществе? — Знаю. Непредумышленная халатность. Отзыв лицензии. Конец карьеры. — А что вы сама об этом думаете? Она открыла глаза и посмотрела прямо на него. — Что я должна была увидеть. Я должна была копнуть глубже. Но я не захотела. Потому что копать глубже — это снова вскрывать себя. А я слишком старалась забыть своё прошлое, вместо того чтобы с ним разобраться. И из-за этого погиб человек. Её голос дрогнул, но слёз не было. Она давно выплакала всё, что могла. Малек отставил стакан и подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Вот теперь вы говорите правду. Полную. И знаете что? Эта женщина, которая сейчас признала свою ошибку без самооправданий, — она гораздо интереснее той, которая пыталась изображать холодного аналитика. Почему вы прячете её? — Потому что она уязвима, — тихо ответила Одри. — А уязвимых бьют. — Не мной, — сказал он. — Я не бью уязвимых. Я их изучаю. И иногда... — его голос стал ниже, — ...я их защищаю.

***

— Теперь ваша очередь, — сказала Одри, допив виски. — Вы обещали отвечать на вопросы. — Задавайте. — Кто вы на самом деле, профессор Синнер? Он усмехнулся: — Широкий вопрос. Конкретизируйте. — Вы не просто преподаватель судебной психиатрии. Вы не просто консультант ФБР. Вы двигаетесь и говорите как человек, который живёт дольше, чем выглядит. Вы видите людей насквозь. Вы знаете обо мне вещи, которые я сама о себе не знала. Кто вы? Малек взял паузу. Он смотрел в огонь, и в его глазах отражались отблески пламени. — Я — тот, кого вы бы назвали... старым знакомым человеческой природы. Я изучаю её очень давно. Дольше, чем вы можете представить. И да, я не совсем тот, кем кажусь. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который вы пока способны принять, — он повернулся к ней. — Остальное — позже. Когда будете готовы. — Я готова. — Нет, — он покачал головой. — Пока нет. Но вы на пути. Он встал. Подошёл к её креслу и наклонился, опираясь руками о подлокотники. Теперь она была в ловушке: его лицо в нескольких сантиметрах, его запах — древесный, с ноткой виски, его плечи заслоняют весь мир. — Вы задали вопрос, — произнёс он низким, вибрирующим шёпотом. — Теперь моя очередь. Что вы от меня хотите? Не как от куратора. Не как от профессора. Как от мужчины. Её сердце забилось где-то в горле. — Я... — Честно, — напомнил он, и это слово прозвучало почти как приказ. — Я хочу... — она облизала пересохшие губы, и его взгляд мгновенно метнулся к её рту. — Я хочу понять, что это за игра. И кто в ней победит. — А если я скажу, что в этой игре нет победителя и проигравшего? Что оба могут получить то, чего хотят? — Тогда я спрошу: чего хотите вы? Он улыбнулся — на этот раз не холодно, не профессорски, а почти тепло. Почти. — Я хочу посмотреть, что произойдёт, когда вы наконец перестанете бояться. Когда вы признаете, что вас тянет ко мне не профессиональный интерес, а что-то гораздо более тёмное и честное. Я не заставляю вас. Я просто жду. И знаете... Он наклонился ещё ближе. Его губы оказались в миллиметре от её губ. Она чувствовала его дыхание, тепло его кожи, и каждая клеточка её тела кричала: «Сделай это!». — ...я очень терпелив, — прошептал он. — Но моё терпение не бесконечно. Секунда. Две. Три. Расстояние между их губами, казалось, искрило. А потом он отстранился. — Сегодня вы ещё не готовы, — сказал он, выпрямляясь. — Но прогресс налицо. Одри почувствовала, как волна разочарования накрыла её с головой. Она была готова. Она была готова прямо сейчас, в этом кресле, при свете камина. Но он снова отступил. Снова. — Вы делаете это нарочно, — произнесла она, и в её голосе прозвучала обида пополам с желанием. — Разумеется, — он протянул ей руку, помогая подняться. — Я же говорил: ожидание — это катализатор. И сегодняшний разговор поднял вашу концентрацию до уровня, близкого к критическому. Ещё немного — и вы дойдёте до точки кипения самостоятельно. А я буду рядом, когда это случится. Он проводил её до двери. Она уже надела пальто, когда он вдруг взял её за подбородок — легко, едва касаясь — и заставил поднять лицо к нему. — И, мисс Одри... подумайте над моим вопросом. Тем, что я задал на складе. Кто вы — жертва или охотник? Когда у вас будет ответ — приходите. И мы начнём настоящий разговор. Он отпустил её. Открыл дверь. — Доброй ночи. Холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя. Одри шагнула в ночь, чувствуя себя так, словно её только что вытолкнули из тёплой комнаты в ледяную прорубь. Но даже там, в холоде, она чувствовала тепло его пальцев на своём подбородке. И знала, что придёт снова. Очень, очень скоро.