Teacher’s Pet

Прошло три дня. Три дня Одри составляла список бывших членов общины, и с каждым вписанным именем её тревога росла. Некоторые из этих людей покинули общину тихо, растворившись в большом мире. Другие — исчезли при обстоятельствах, о которых она предпочитала не вспоминать. А её бывший наставник, человек, которого в общине называли Отцом-Пастырем, не исчез. Он просто пропал с её личного радара, как только она сбежала в семнадцать лет. И она ни разу не пыталась его найти. До сих пор. Телефон завибрировал, когда она дописывала последнюю фамилию. Сообщение от Малека — короткое, как всегда: «Сегодня. 21:00. Мой кабинет в университете. С отчётом. М.С.» Ни «пожалуйста», ни «надеюсь, вам удобно». Просто координаты и время. Как будто её согласие было предрешено. И оно было предрешено. Она это понимала. В девять часов вечера университетский корпус выглядел совсем иначе, чем днём. Коридоры тонули в полумраке, шаги гулко отдавались от стен, и только редкие лампы дежурного освещения разгоняли тени. Одри подошла к двери с табличкой «Профессор М. Синнер. Судебная психиатрия» и на секунду заколебалась. Из-под двери пробивалась полоска тёплого света. Он ждал. Она постучала. — Входите. Открыто. Кабинет Малека Синнера был под стать хозяину: безупречный порядок, ни одной лишней детали. Массивный письменный стол красного дерева, за ним — книжные шкафы до потолка, уставленные томами в кожаных переплётах. На столе — только лампа с зелёным абажуром, стопка бумаг и стакан с водой. Ни семейных фотографий, ни безделушек. Только работа. Только суть. Сам Малек сидел в глубоком кресле у окна, закинув ногу на ногу. Сегодня он был без пиджака — только тёмно-синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами. Её взгляд невольно зацепился за его предплечья: сильные, с чётко прорисованными венами. У него были руки человека, который привык держать всё под контролем. В буквальном смысле. — Вы пунктуальны, — произнёс он, жестом приглашая её сесть на стул напротив. — Это становится вашей визитной карточкой. Похвально. Одри опустилась на стул. Он был жёстким, с прямой спинкой — явно рассчитанным на то, чтобы посетитель не расслаблялся. Малек сел за свой стол напротив неё. Лампа освещала его лицо снизу, делая черты ещё более резкими и хищными. — Ваш отчёт, — сказал он, протягивая руку. Она передала ему папку. Он положил её на стол, даже не открыв. — Я не буду это читать, — заявил он. — По крайней мере, не сейчас. Бумага — это всего лишь перевод мыслей на мёртвый язык. А меня интересует живой оригинал. Расскажите мне своими словами. Одри нахмурилась: — Зачем вы тогда просили писать? — Чтобы вы структурировали свои мысли перед разговором. Письмо дисциплинирует ум. А теперь я хочу услышать то, что осталось за рамками текста. То, что вы не решились записать. Он откинулся в кресле, сложив руки на груди. — Начинайте. Одри глубоко вдохнула и начала излагать. Она рассказала о списке: двадцать четыре бывших члена общины, из них шестеро покинули её при странных обстоятельствах. Трое из этих шестерых обладали достаточными знаниями символики и ритуалов, чтобы совершить убийство. И один из них — её бывший наставник, человек, известный в общине как Отец-Пастырь. Малек слушал молча. Его лицо оставалось бесстрастным, но глаза... его глаза жили отдельной жизнью. Они сканировали её лицо, фиксируя каждое микродвижение, каждую тень эмоции. — Вы только что солгали, — произнёс он, когда она закончила. Одри моргнула: — Что? Я не... — Солгали. Или, скажем так, недоговорили. Когда вы произнесли «Отец-Пастырь», у вас дёрнулся уголок рта. Левая сторона. Это микровыражение вины. Вы что-то скрываете об этом человеке. Что-то личное. Внутри у неё всё похолодело. — Это не относится к делу. — Позвольте мне судить об этом, — его голос стал жёстче. — Я ваш куратор. Вы обязаны предоставлять мне всю информацию. Особенно ту, которую считаете неважной. Обычно именно она и оказывается ключевой. Одри сжала подлокотники стула. Он хотел, чтобы она раскопала то, что она хоронила годами. Он хотел вскрыть старый шрам. — Он был моим наставником, — сказала она наконец. — Когда мне было двенадцать, именно он заставил меня участвовать в ритуале «изгнания зверя». Том самом, где дети должны были причинять друг другу боль. Он держал меня за плечи и нашёптывал на ухо, что это «во имя спасения». Я сбежала из общины не просто так. Я сбежала от него. Пауза. Малек не сводил с неё глаз. — И что вы чувствуете сейчас, вспоминая это? — спросил он тихо. — Я... — она запнулась. — Отвращение. Страх. И... — И? — он чуть подался вперёд. — И вину, — выдохнула она. — Потому что я не смогла защитить других детей. Я просто сбежала. Одна. Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Затем кивнул: — Вот теперь вы сказали правду. Полную. Я видел, как ваши плечи опустились, когда вы произнесли слово «вина». Это была мышечная разрядка. Тело признало то, что разум пытался скрыть. Одри почувствовала себя голой. Нет, хуже. Голой под микроскопом. — Это и есть ваша работа, профессор? — спросила она с горечью. — Разбирать людей на запчасти? — Это моя работа, — согласился он. — Но не только. Это ещё и моё... эстетическое предпочтение. Мне нравится смотреть, как люди открывают то, что прячут. Особенно когда они прячут это от самих себя. А вы, Одри, — настоящий кладезь. Многослойный. Сложный. Вы не перестаёте меня удивлять. Она не знала, как реагировать. Злиться? Плакать? Рассмеяться? В итоге она просто замолчала, глядя в стол. — Продолжим, — нарушил тишину Малек. — Расскажите мне о других фигурантах. Только в этот раз — без купюр.

***

Она рассказывала ещё около часа. Об остальных подозреваемых, о ритуалах, которые они практиковали, о внутренней иерархии общины. Малек слушал, задавал уточняющие вопросы, иногда просил повторить что-то, глядя ему прямо в глаза, — «чтобы я мог видеть вашу уверенность». К концу разговора Одри чувствовала себя выжатой, как лимон. Она машинально взяла со стола карандаш — просто чтобы занять руки — и начала вертеть его в пальцах, нервно, неуклюже. — Вы неправильно его держите. Она подняла взгляд. Малек смотрел на её руки. — Что? — Карандаш. Вы держите его так, словно он сейчас выпадет. Это выдаёт ваше нервное состояние. Позвольте мне. Он поднялся, обошёл стол и встал рядом с её стулом. Близко. Слишком близко для профессиональных отношений. Его бедро почти касалось её плеча. — Дайте руку. Одри заколебалась, но всё же протянула ему правую руку с зажатым в пальцах карандашом. Он накрыл её ладонь своей — прохладной, сухой, с длинными пальцами — и начал медленно, палец за пальцем, менять положение. — Указательный палец должен лежать здесь, — его большой палец скользнул по её указательному, направляя его вдоль грани карандаша. — Средний — поддерживать снизу. Вот так. Она не дышала. Его прикосновения были деловитыми, почти медицинскими, но от этого почему-то ещё более интимными. Он не торопился. Он растягивал момент. — Большой палец фиксирует. Видите? Теперь карандаш устойчив. Угол наклона имеет значение... Он наклонил её руку под нужным углом, и его пальцы скользнули выше, к запястью, где бился пульс. И там он замер. — ...как и во всём, что мы делаем, — закончил он почти шёпотом. Его большой палец лежал точно на точке её пульса. Он чувствовал, как кровь стучит под её кожей. Она знала, что он чувствует. И он знал, что она знает. — Ваш пульс — сто двадцать ударов в минуту, — произнёс он, не отрывая взгляда от её запястья. — Это тахикардия. Вы напуганы? — Нет, — выдавила она. — Тогда что? Он поднял глаза на неё. В свете лампы его зрачки казались бездонными. — Я... не знаю. — А я знаю, — он чуть сжал её запястье. — Это не страх. Это предвкушение. Ваше тело знает, что произойдёт раньше, чем ваш разум готов это признать. Оно готовится. Разгоняет кровь. Расширяет зрачки. Вы на грани, Одри. И вы боитесь не меня. Вы боитесь того, что хотите переступить эту грань. Она молчала. Возразить было нечего. Он отпустил её руку — медленно, нехотя, словно расставаясь с ценным экспонатом — и вернулся в своё кресло. — На сегодня хватит, — объявил он уже своим обычным, деловым тоном. — Вы отлично поработали. Я доволен вашим прогрессом. Одри всё ещё сидела, глядя на свою руку, на то место, где только что лежали его пальцы. Кожа там, кажется, до сих пор горела. — Однако, — продолжил он, — я чувствую, что вы что-то скрываете. Какой-то личный мотив. Это мешает делу. И... интригует меня. Я хочу, чтобы к следующей нашей встрече вы были готовы рассказать мне об этом мотиве. Без прикрас. Без увиливаний. Это — часть вашего обучения. Она подняла на него взгляд: — А если я не готова? Малек чуть склонил голову набок, и тень улыбки тронула его губы: — Тогда я помогу вам подготовиться. У меня богатый арсенал методов. И я не стесняюсь их применять к тем, кто... скажем так, проявляет особую предрасположенность. Одри встала со стула. Ноги держали с трудом. — Когда следующая встреча? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Послезавтра. Мы едем на второе место преступления. Там будет... интереснее. Он поднялся, чтобы проводить её до двери. Когда она проходила мимо, он вдруг наклонился к её уху и прошептал: — И, Одри... то выражение лица, которое у вас было, когда я держал ваше запястье... я хочу видеть его почаще. Оно вам идёт. Дверь за ней закрылась. Одри стояла в тёмном коридоре, прижимая ладонь к груди — ту самую, где всё ещё горел след его пальцев, — и понимала: она только что проиграла очередной раунд. И самое ужасное — ей это нравилось.