For You Entertainment

Adam Lambert — «Trespassing» You don't know me, you don't know a thing. You want to see me, you want to see me scream. Trespassing, trespassing, You're in my head now, get out, get out. Утро началось с того, что Диппер не мог найти свои брюки. Он стоял посреди спальни в одних трусах, сжимая в руке пустой стакан из-под кофе, и оглядывал поле боя. Простыни были сбиты в комок и свешивались с кровати, как флаг капитуляции. На полу валялись два полотенца, гитарный медиатор, почему-то вилка, пустая бутылка из-под воды и одна подушка — вторая загадочно исчезла. Брюк не было. — Билл! — крикнул он в сторону ванной, откуда доносился шум воды. — Где мои брюки? — Которые? — раздался голос Билла, перекрывающий душ. — Единственные, которые были на мне вчера! — А, эти. — Билл высунул голову из-за шторки, мокрый и совершенно невозмутимый. Вода стекала по его плечам, по груди, по животу, и Диппер на секунду забыл про брюки. — Они в раковине. — В какой раковине?! — В кухонной. Диппер прошёл на кухню и уставился на свои брюки, которые действительно лежали в раковине, пропитанные чем-то, подозрительно напоминающим апельсиновый сок. Рядом стояла опрокинутая бутылка. На столе, поверх рассыпанной соли, сиротливо лежал гитарный медиатор. Ещё один. Сколько их вообще было в этой квартире? — Как?! — только и смог выдохнуть он. — Ты вчера сказал, что хочешь пить. Я пошёл за соком. Ты пошёл за мной. — Билл появился в дверях кухни с полотенцем, низко сидящим на бёдрах, и чашкой кофе в руке. Капли воды всё ещё блестели на его груди. — А потом ты сказал, что хочешь не только пить. И кухонный стол показался тебе удобным. — Я не помню этого. — Ещё бы. Ты был очень... увлечён. — Билл отпил кофе и ухмыльнулся. — Брюки, кстати, были первыми, что подвернулось под руку. Вместо полотенца. Ты сам их туда бросил. Диппер закрыл лицо ладонями. Поясница снова ныла — теперь уже привычно, как старая военная рана. Он чувствовал, что если продолжит в том же духе, то к тридцати годам ему понадобится инвалидное кресло. Или хотя бы ортопедический матрас. — Ты невозможен. — Ты повторяешься. — Билл протянул ему кофе. — Пей. У нас интервью через два часа. — Какое интервью? — Rolling Stone. Венди вчера писала. Ты что, не читал сообщения? Диппер взял кофе и попытался собрать мысли в кучу. Точно. Rolling Stone. После двух концертов, которые взорвали интернет — два миллиона просмотров на YouTube, хэштег #DipBillFever в трендах Твиттера, бесконечные обсуждения на форумах, — пресса набросилась на них, как стая голодных псов. Венди отфильтровала большую часть — таблоиды, жёлтую прессу, блогеров-одиночек, — но Rolling Stone был серьёзным изданием. Самое влиятельное музыкальное издание страны. Отказать им значило бы расписаться в трусости. Или в том, что им есть что скрывать. — Чёрт, — выдохнул он. — Я забыл. — Я знаю. Поэтому я уже погладил твою рубашку. — Ты погладил мою рубашку? — Не смотри на меня так. Я умею гладить. — Билл допил кофе и поставил чашку на стол, прямо поверх рассыпанной соли. — И ещё я приготовил завтрак. Тост и яичница. Всё, что осталось в твоём холодильнике. Кстати, тебе нужно в магазин. У тебя даже масла нет. Диппер посмотрел на плиту, где действительно стояла сковородка с яичницей, и почувствовал, как внутри что-то странно теплеет. Этот человек — хаотичный, безумный, способный превратить его брюки в тряпку для сока и забыть, где лежит масло, — жарил ему яичницу. И гладил рубашку. И помнил про интервью, когда он сам забыл. — Ты иногда бываешь почти нормальным, — сказал он. — Почти, — согласился Билл. — Но не надейся. Это только потому, что у тебя болит спина. К вечеру я снова стану невыносимым. — Я не надеюсь. — Врёшь. — Билл подошёл ближе и положил ладонь на его поясницу, туда, где ныло сильнее всего. Пальцы сильно, профессионально надавили, разминая мышцы — он всегда знал, куда нажимать, этот невозможный человек. — Ешь завтрак. И иди в душ. От тебя пахнет сексом и апельсиновым соком. — Это твоя вина. — Я знаю. — Билл наклонился и поцеловал его в плечо, задержавшись губами на коже чуть дольше, чем нужно. — И я ни о чём не жалею. Через полтора часа они сидели в баре «The Mystery Shack», за центральным столом, который Стэн собственноручно надраил до блеска. Клуб днём выглядел почти прилично: стулья стояли ровно, пепельницы были чисты, а на барной стойке даже появилась ваза с сухоцветами — Венди расстаралась, сказав, что «для прессы нужно выглядеть как люди, а не как пещерные тролли». Диппер был в тёмно-синей рубашке, застёгнутой на все пуговицы (та, что погладил Билл, даже стрелки на рукавах были почти идеальными), и в новых чёрных джинсах, которые ещё не пострадали от кухонных инцидентов. Блёсток не было, подводки не было — только чистые скулы и нервно бегающие пальцы, которые он пытался унять, сжимая край стола. Без грима он чувствовал себя голым. Без сцены — уязвимым. Без Билла, который вёл бы разговор, — беспомощным. Билл сидел рядом, вальяжно откинувшись на спинку стула. Сегодня он надел рубашку — тёмно-бордовую, расстёгнутую на три верхние пуговицы, открывающую шею с засосами и край ключицы. Выглядел он как человек, который либо владеет этим клубом, либо скоро будет им владеть. Его пальцы лениво поигрывали медиатором, и Диппер знал этот жест — он означал, что Билл собран и готов к бою. Журналистка вошла ровно в назначенное время — минута в минуту. Её звали Кэтрин Холт. Высокая, с острым каре цвета воронова крыла, в очках с тонкой золотой оправой и в строгом чёрном костюме, который сидел на ней как доспех. В руке — кожаный портфель, из которого она достала диктофон, блокнот и ручку. Её лицо было красивым, но холодным — лицо человека, который задаёт вопросы, на которые никто не хочет отвечать. Она пожала руки — крепко, по-деловому, — села напротив, включила диктофон и начала без предисловий. — Итак, — сказала она, и её голос был спокойным, как поверхность замёрзшего озера, — два концерта за два дня. Поцелуй на сцене. Видео, которое собрало два миллиона просмотров за сутки. Хэштег #DipBillFever в трендах Твиттера. Фан-форум, на котором ваша сестра, мистер Пайнс, обсуждает вашу личную жизнь. Вы понимаете, что вы теперь — самый обсуждаемый дуэт в стране? — Понимаем, — ответил Билл, не дав Дипперу открыть рот. — И нам это нравится. — Вам нравится быть в центре скандала? — Нам нравится быть в центре внимания. Скандал — это побочный эффект. — Билл покрутил медиатор между пальцами и улыбнулся. — Мы здесь ради музыки. Всё остальное — просто бонус. Кэтрин сделала пометку в блокноте и перевела взгляд на Диппера: — Мистер Пайнс, ваш предыдущий гитарист ушёл за неделю до концерта, оставив записку, где говорилось, что ваша новая программа «слишком откровенна». Вы не боялись, что публика не примет такой... провокационный стиль? Диппер почувствовал, как Билл чуть напрягся рядом, но ответил сам: — Я боялся. Каждый артист боится, что его не примут. Но я понял, что страх — это не враг. Это топливо. — Интересная формулировка. — Кэтрин чуть наклонила голову. — «Страх — это топливо». Это ваша философия, мистер Пайнс? Или чья-то ещё? Она бросила взгляд на Билла. Тот улыбнулся шире, но ничего не сказал. Диппер почувствовал, как между лопаток пробегает холодок. — Это наша общая философия, — сказал он. — Мы оба так работаем. — Понятно. — Она снова сделала пометку. — Расскажите мне о вашем сотрудничестве. Как вы встретились? Билл откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу — поза человека, который полностью контролирует ситуацию. — Я пришёл на прослушивание. Он меня нанял. Всё просто. — Всё просто? — Кэтрин подняла бровь. — По нашим данным, вы ждали этого момента два года. Вы были на концерте мистера Пайнса в Портленде два года назад, узнали его материал, ждали, пока он останется без гитариста, и пришли ровно тогда, когда он был наиболее уязвим. Это не похоже на «просто». Диппер замер. Откуда она знает про Портленд? Они никому об этом не рассказывали — только Венди знала, и то потому, что была там. Неужели она раскопала это сама? — Вы хорошо подготовились, — сказал Билл, и его голос стал чуть холоднее. — Да, я был на том концерте. Да, я слышал его и понял, что хочу с ним играть. Что в этом плохого? — Ничего плохого. — Кэтрин улыбнулась, но улыбка не достигла глаз. — Я просто пытаюсь понять динамику ваших отношений. — Наших рабочих отношений, — подчеркнул Билл. — Рабочих. Конечно. — Она перевела взгляд на Диппера. — Мистер Пайнс, как вы себя чувствовали, когда узнали, что ваш новый гитарист ждал два года, чтобы подойти к вам? Это не пугало вас? Не казалось... навязчивым? Диппер открыл рот, но Билл опередил его: — Я не был навязчивым. Я был терпеливым. Это разные вещи. — Я спрашиваю мистера Пайнса. Диппер почувствовал, как всё внимание в комнате переключается на него. Билл смотрел на него, ожидая ответа. Кэтрин смотрела на него, как акула на раненую рыбу. Он сглотнул и сказал: — Сначала это было... неожиданно. Но потом я понял, что это не навязчивость. Это преданность. — Преданность, — повторила Кэтрин, записывая. — Интересное слово. Вы чувствуете, что мистер Сайфер предан вам? — Да. — А вы ему? — Да. — Тогда почему вы отказываетесь называть ваши отношения романтическими? Диппер почувствовал, как краска заливает шею. Он сжал край стола. — Я не отказываюсь. Я просто не хочу вешать ярлыки. — Но ярлык уже повешен. Вашими фанатами. Вашей сестрой. — Она заглянула в блокнот. — «Мой маленький братик влюбился в хаотичного демона с гитарой». Это её слова, не мои. Вы влюблены, мистер Пайнс? — Это не... — Потому что если это правда, — продолжала Кэтрин, не давая ему закончить, — то это прекрасная история. Глэм-рок-певец находит свою музу в хаотичном гитаристе. Они взрывают сцену, взрывают интернет, становятся парой года. Но если это неправда... — Она сделала паузу. — Если это просто пиар-ход, чтобы привлечь внимание к клубу и продать билеты, — тогда это обман. И зрители имеют право знать. — Это не пиар, — сказал Билл, и его голос прозвучал резко. — Мы никогда не говорили, что это пиар. Вы хотите знать, настоящие ли мы? Посмотрите записи концертов. Посмотрите, как он поёт. Посмотрите, как я играю. Это нельзя подделать. — Но вы не ответили на вопрос, — спокойно заметила Кэтрин. — Вы пара? — Это не ваше дело, — отрезал Билл. — Вы сделали это моим делом, когда поцеловали его перед тысячью зрителей и выложили фото в Инстаграм. — Она закрыла блокнот и посмотрела прямо на Билла. — Я не осуждаю вас. Я просто спрашиваю. Публика хочет знать, за что она платит — за настоящую историю любви или за хорошо поставленное шоу. Билл встал. Его стул с грохотом отъехал назад. — Мы закончили. — Мы не закончили, — спокойно сказала Кэтрин. — У меня ещё вопросы к мистеру Пайнсу. — У меня нет ответов, — сказал Диппер, и его голос прозвучал глухо. — Тогда, может быть, один последний вопрос. — Она подалась вперёд и посмотрела ему прямо в глаза. — Мистер Пайнс, вы не боитесь, что он использует вас? В баре стало очень тихо. Слышно было только, как гудит холодильник за барной стойкой. — Что? — выдохнул Диппер. — Билл Сайфер. Талантливый гитарист, который годами не мог найти постоянную группу. Которого выгоняли отовсюду за «хаотичное поведение». Который ждал два года, чтобы подойти к вам — фронтмену с растущей репутацией, с готовым материалом, с контрактами на горизонте. Который в первый же день знакомства спел вам вашу собственную песню, чтобы произвести впечатление. — Она заглянула в свои записи. — Который, по словам очевидцев, «прижимал вас к стене на репетициях» и «доводил до такого состояния, что вы едва могли петь». Вы не думаете, что он просто использует вашу химию, ваше имя, вашу сцену, чтобы построить собственную карьеру? Диппер почувствовал, как внутри что-то обрывается. Её слова были как нож — точный, хорошо заточенный нож, который бил в самое слабое место. В то место, о существовании которого он сам не подозревал. «Он ждал два года». Он знал это. Билл сам сказал ему той ночью в пустом клубе — и тогда это прозвучало как признание. Но теперь, поданное под другим углом, это звучало как... расчёт. «Он прижимал вас к стене». Так и было. С самой первой репетиции. И каждый раз это заканчивалось тем, что Диппер терял контроль, а Билл — получал то, что хотел. «Он использует вашу химию». Но разве не этим они занимались? Разве не на этом было построено всё шоу? Провокация. Напряжение. Игра с публичным и частным. Он повернулся к Биллу. Тот стоял у стола, и его лицо было белым как мел. Медиатор в его пальцах замер. — Диппер, — сказал он, и его голос был низким, напряжённым. — Ты же не слушаешь её. — Я не знаю, — выдохнул Диппер. — Что? — Я не знаю, что слушать. Она... она задаёт те же вопросы, что я сам себе задавал. — Какие вопросы? — Почему ты пришёл. Почему ты ждал два года. Почему ты так настойчиво... — Он осёкся, подбирая слова. — Почему ты давил на меня с первой минуты. — Я давил на тебя, потому что ты был заперт! — Голос Билла сорвался почти на рык. — Ты был заперт в своём контроле, в своём страхе, и я хотел вытащить тебя. Я хотел, чтобы ты звучал так же на сцене, как в своей голове. Ты думаешь, это был расчёт? Ты думаешь, я два года ждал, чтобы использовать тебя? — Я не знаю, что думать! — Ну так подумай. — Билл схватил свою куртку со спинки стула. — Подумай хорошенько. А когда подумаешь — позвони. — Билл... — Нет. Я не буду стоять здесь и оправдываться за то, что хотел играть с тобой. За то, что хотел тебя. За то, что ждал. — Он набросил куртку и направился к двери. У порога он обернулся, и в его золотистых глазах горело что-то, чего Диппер никогда раньше не видел. Боль. — Я думал, ты знаешь меня. Я думал, ты чувствуешь. Но, видимо, я ошибался. Дверь хлопнула. Кэтрин сидела неподвижно, и только её пальцы выключили диктофон — тихий щелчок в гулкой тишине. — Спасибо за интервью, — сказала она, поднимаясь. — Я пришлю материал на согласование. И вышла, оставив Диппера одного. Он сидел в пустом баре и смотрел на закрытую дверь. Внутри было пусто — та самая, знакомая пустота из его песен. Город-призрак. Тишина. Одиночество. Он думал, что избавился от неё — после тех ночей с Биллом, после концертов, после всего. Но теперь она вернулась. И на этот раз она была ещё холоднее. Он прокручивал в голове каждое слово. «Ты думаешь, это был расчёт?» Нет. Он не думал. Он не знал, что думать. В этом была проблема. Билл появился в его жизни как ураган — снёс все стены, сломал весь контроль, заставил его чувствовать то, чего он никогда не чувствовал. И теперь Диппер не мог понять, где заканчивается музыка и начинается настоящее. Где заканчивается игра и начинается... что-то большее. Вечером Билл не позвонил. Диппер написал три сообщения и стёр их. Набрал номер и сбросил. Встал, прошёлся по комнате, сел обратно. За окном шуршал дождь — тот самый бесконечный осенний дождь, который раньше казался уютным, а теперь душил. Квартира была пустой и гулкой, и даже подушка больше не пахла имбирём и табаком. Он лёг в кровать и уставился в потолок. Сна не было. Только тишина. Только дождь. Только слова Кэтрин, звучавшие в голове на повторе. «Вы не боитесь, что он использует вас?» И собственный ответ — молчание. На следующее утро Диппер проснулся с таким чувством, будто его ударили под дых. Поясница не болела — он спал один, на нормальной кровати, без бурных ночей. Но внутри было холодно. Он проверил телефон. Ничего. Билл не звонил. Не писал. Даже Венди молчала. Он встал, сварил кофе, попытался поесть. Не получилось. Он сел за стол и открыл блокнот — тот самый, куда записывал тексты, страхи, идеи. Перелистнул страницы. Вот «Strut» — песня о том, чтобы сбросить маски. Вот «Ghost Town» — песня об одиночестве. Вот «Another Lonely Night» — о бессоннице. Всё это было им — настоящим, без масок. Всё это Билл увидел с первой секунды. Он захлопнул блокнот и уткнулся лицом в ладони. — Чёрт, — прошептал он. — Что я наделал? Где-то в городе, в старой кирпичной квартире, Билл Сайфер сидел с гитарой в руках и играл мелодию без названия — колыбельную для человека, которого больше нет. Он играл её снова и снова, и пальцы его дрожали. А дождь всё шёл. Бесконечный осенний дождь, который, казалось, никогда не прекратится в этом городе.