For You Entertainment

Adam Lambert - «Outlaws of Love» We're all outlaws of love, Running from the law of the heart. They say we're dangerous, But we're just looking for a place to start. Неделя без Билла оказалась самой длинной в жизни Диппера. Он просыпался в пустой кровати, варил кофе на одного, сидел у окна и смотрел на дождь. Октябрь в Гравити Фолз не менялся: серое небо, морось, лужи, которые никогда не высыхали. Раньше этот дождь казался уютным — особенно когда рядом был кто-то, чьё дыхание щекотало затылок. Теперь он просто был. Фон. Шум. Поясница больше не болела. Это было странно — он так привык к этой боли, к утренней ломоте в мышцах, к синякам на бёдрах и засосам на шее, что их отсутствие ощущалось как пустота. Он смотрел на себя в зеркало и видел чистую кожу, без меток, без следов. Никто не сжимал его бёдра по ночам. Никто не кусал плечо, пока он стонал в подушку. Никто не шептал в ухо: «Ты мой». Телефон молчал. Диппер писал сообщения и стирал их. Набирал номер и сбрасывал. Открывал чат с Биллом и тупо смотрел на последнее сообщение — то самое, от Венди, недельной давности: «Твой парень написал. Сказал, что будет ждать». Ждать чего? Он не знал. На третий день он пришёл в «The Mystery Shack» и попытался репетировать. Венди нашла сессионного гитариста — парня по имени Нейт, техничного, вежливого, с идеальным ритмом. Он играл по нотам. Не импровизировал. Не сбивал темп. Не смотрел на Диппера так, будто хотел съесть. Это было... неправильно. — Ты звучишь как караоке-версия себя, — сказала Венди после третьей попытки пройти «Strut». — Заткнись. — Нет, серьёзно. — Она выключила пульт и развернулась к нему на стуле. — Ты поёшь те же слова, в том же порядке, но это мёртвое. Как будто ты запись включил. — Я стараюсь. — Ты стараешься быть профессионалом. А нужно быть собой. — Она помолчала. — Без него не получается, да? Диппер не ответил. Он стоял у микрофонной стойки, сжимая её до побелевших костяшек, и чувствовал, как внутри разверзается та самая пустота. Город-призрак. Одиночество. Тишина. — Ты пробовал ему позвонить? — спросила Венди. — Он не отвечает. — А ты пробовал прийти? — Я не знаю, где он. — Я знаю. — Венди вздохнула и достала телефон. — У него есть гараж. На старом складе за железной дорогой. Он там ремонтирует гитары, когда всё идёт под откос. Я скину адрес. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю его дольше, чем ты. — Она поднялась и положила руку на плечо Диппера. — И, Дип... он ждал тебя два года не ради сцены. Он ждал тебя, потому что ты — единственный фронтмен, на которого ему не плевать. Диппер закрыл глаза. Внутри всё дрожало. — Я идиот, — сказал он. — Знаю. — Венди ухмыльнулась. — Но ты наш идиот. Иди уже. Старый склад за железной дорогой был местом, которое забыло даже время. Ржавые контейнеры, покосившиеся заборы, граффити на кирпичных стенах, лужи в выбоинах асфальта. Дождь превратил всё это в серую, мокрую картину, достойную депрессивного арт-хаусного фильма. Гараж, адрес которого скинула Венди, находился в самом дальнем углу — приземистое кирпичное здание с выбитой лампочкой над дверью. Изнутри доносилась музыка. Гитара. Тихая, медленная. Та самая колыбельная без названия, которую Билл играл ему в пустом клубе. Диппер остановился перед железной дверью, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Он не знал, что скажет. Не знал, как объяснит. Не знал, захочет ли Билл вообще его видеть. Но он знал одно: если он не откроет эту дверь сейчас, он не откроет её никогда. Он толкнул дверь и вошёл. Внутри пахло деревом, лаком, канифолью и чем-то ещё — тем самым пряным, имбирным теплом, которое он узнал бы из тысячи. Гараж был заставлен гитарами. Целая коллекция: они висели на стенах, лежали на верстаках, стояли в самодельных стойках. Тут были старые «Gibson» с облупившимся лаком, «Fender» с потёртым грифом, какая-то акустическая «Yamaha» с трещиной на деке, ещё одна — без струн, с разобранным корпусом. И посреди всего этого, на деревянном табурете, сидел Билл. Он был в старой футболке с закатанными рукавами и джинсах, перепачканных лаком. Волосы, обычно уложенные в художественный беспорядок, свисали на лицо сальными прядями — он явно не мыл голову несколько дней. На скуле темнело пятно то ли краски, то ли машинного масла. В руках он держал гитару с разобранным грифом и наждачную бумагу. Когда дверь скрипнула, он поднял глаза. Их взгляды встретились. В золотистых глазах не было ни гнева, ни холода — только усталость. Глубокая, застарелая усталость, которая копилась неделю. — Ты нашёл меня, — сказал Билл. Его голос был хриплым — то ли от молчания, то ли от того, что он тоже не спал. — Венди сказала. — Венди всегда всё говорит. Повисла пауза. Диппер стоял у двери, не решаясь войти дальше. Дождь за спиной шуршал по асфальту. Где-то капало с прохудившейся крыши — кап, кап, кап, — и этот звук был как метроном. — Я пришёл, — сказал Диппер глупо. — Вижу. — Билл отложил наждачную бумагу и вытер руки о джинсы. — Зачем? — Потому что... — Диппер осёкся. Он не знал, как сказать. Все слова, которые он репетировал по дороге, исчезли. — Потому что ты не звонил. — Ты тоже. — Ты сказал «позвони, когда подумаешь». Я думал. — Неделю? — Я много думаю. — Диппер сделал шаг вперёд, потом ещё один. — Я думал о том, что сказала журналистка. О том, что сказал ты. О том, что я сам себе говорил все эти дни. И я понял... — Что? — Что я идиот. Билл фыркнул — но в этом фырканье не было смеха. — Это не новость, Пайнс. — Знаю. — Диппер подошёл ещё ближе. Теперь он стоял в двух шагах от табурета. — Но я не просто идиот. Я идиот, который поверил чужой женщине с диктофоном вместо того, чтобы поверить человеку, который... который трахал его до потери сознания, а потом гладил поясницу по утрам. Билл поднял бровь. Тень улыбки скользнула по его губам — первая за неделю. — Это аргумент. — Это правда. — Диппер опустился на корточки перед табуретом, так что их лица оказались на одном уровне. — Билл, я не знаю, что между нами. Я не знаю, как это назвать. Я не знаю, где заканчивается сцена и начинается жизнь. Но я знаю, что без тебя я звучаю как караоке. И что ночью я не сплю не потому, что ты меня трахаешь, а потому, что тебя нет рядом. Билл молчал. Его пальцы сжимали гриф гитары, и костяшки побелели. — Ты понимаешь, — сказал он наконец, — что я боюсь? — Ты? — Диппер удивлённо моргнул. — Ты ничего не боишься. — Врёшь. — Билл отвёл взгляд и уставился в стену, где висела очередная гитара. — Я боюсь. Постоянно. Я боюсь, что всё это — просто шоу. Что ты проснёшься однажды и решишь, что тебе это не нужно. Что я не нужен. Что я — просто гитарист, которого ты нанял на неделю и с которым было весело трахаться. Что ты вернёшься к своему контролю, к своему блокноту, к своей идеальной карьере — и вышвырнешь меня. Как все остальные. Диппер замер. Он никогда не слышал от Билла ничего подобного. Этот человек — наглый, циничный, хаотичный — всегда казался неуязвимым. А теперь он сидел здесь, в грязном гараже, окружённый сломанными гитарами, и говорил о своём страхе так, будто это было обычным делом. — Я не вышвырну тебя, — сказал Диппер тихо. — Ты не знаешь. — Знаю. — Он протянул руку и накрыл ладонь Билла своей. — Потому что я... — Слова застряли в горле. Он сглотнул. — Потому что я люблю тебя, идиот. Билл замер. Его пальцы под ладонью Диппера дрогнули. Он медленно повернул голову, и их глаза встретились. В золотистых глазах больше не было усталости. Там было что-то другое — что-то, что Диппер никогда раньше не видел. Страх. Надежда. И ещё что-то, чему он не мог дать названия. — Что ты сказал? — голос Билла был почти шёпотом. — Я сказал, что люблю тебя. — Диппер почувствовал, как краска заливает шею, но не отвёл взгляда. — Я не знаю, когда это случилось. Может, когда ты впервые прижал меня к стене. Может, когда ты играл «Ghost Town» в пустом клубе. Может, когда ты стоял передо мной на коленях на сцене. Но это случилось. И я не могу это остановить. И не хочу. Билл долго смотрел на него. Потом отложил гитару — осторожно, почти благоговейно, — взял лицо Диппера в ладони и прижался лбом к его лбу. Его дыхание было горячим, неровным, и Диппер чувствовал, как дрожат его пальцы. — Ты невыносим, — прошептал Билл. — Ты повторяешься. — Я коллекционирую вещи, которые могу потерять. — Билл закрыл глаза. — Гитары. Медиаторы. Старые записи. Людей — редко. Потому что люди уходят. А ты — не вещь. Поэтому я не знаю, что с тобой делать. — Просто не теряй, — сказал Диппер. — Я не могу обещать. — Тогда просто будь здесь. Сейчас. Билл открыл глаза и посмотрел на него. В золотистых глазах горел тот самый огонь — безумный, голодный, но теперь в нём было что-то ещё. Что-то похожее на благоговение. — Ты уверен? — спросил он. — Потому что если мы продолжим, я не смогу остановиться. И я не смогу быть просто гитаристом. И я не смогу делать вид, что это просто шоу. — Я не хочу, чтобы ты останавливался. — Диппер положил ладонь на его затылок и притянул ближе. — Я хочу тебя. Всего. Целиком. Как в первый день. — Тогда не жалуйся. Билл поцеловал его. Не грубо — глубоко, жадно, с языком и зубами, но в этом поцелуе было что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Диппер ответил тем же, хватаясь за его футболку, за волосы, за плечи. Они целовались, стоя на коленях, в грязном гараже, среди сломанных гитар и запаха лака, и где-то с прохудившейся крыши всё капала вода. — Я хочу тебя, — выдохнул Билл, отрываясь от губ и переходя на шею. — Сейчас. Здесь. — Здесь холодно. — Я согрею. Он толкнул Диппера на старый диван, стоявший в углу гаража. Диван был ещё хуже, чем в гримёрке — продавленный, с торчащими пружинами, пропахший бензином и пылью. Но Дипперу было плевать. Билл навис над ним, сдирая куртку, футболку, расстёгивая джинсы. Его руки скользнули под ткань, прошлись по груди, по животу, по бёдрам — грубо, собственнически, как будто он восстанавливал право владения. — Ты похудел, — заметил он, проводя пальцами по рёбрам. — Неделя без тебя. — Больше не повторится. — Обещаешь? — Я не обещаю. Я делаю. Он вошёл в него резко, без подготовки, и Диппер вскрикнул, но не от боли — от освобождения. От того, что наконец-то, спустя неделю, он снова чувствовал это. Его. Билла. Внутри. Их бёдра двигались в одном ритме — яростном, голодном, — и Диппер хватался за его плечи, оставляя ногтями красные дорожки, а Билл вжимался в него и шептал всякую грязь в ухо, и это было лучшее, что Диппер слышал за всю неделю. Они кончили вместе — не так, как в первый раз, не ослепительной вспышкой, а мощной, накрывающей волной, которая оставила их лежать на продавленном диване, сплетённых, дрожащих. Капли дождя падали с потолка и разбивались о бетонный пол. Где-то в углу сиротливо звенела гитара. — Я люблю тебя, — сказал Диппер, когда дыхание выровнялось. — Я не говорил этого никому. Никогда. — Я знаю. — Билл провёл пальцами по его позвоночнику. — Я тоже. — Что «тоже»? — Тоже никому не говорил. — Он помолчал. — И тоже люблю. Диппер закрыл глаза и уткнулся лицом в его плечо. За окнами гаража шуршал дождь, но теперь этот звук не был одиноким. Потому что он был не один. Потом они сидели на том же диване, укрытые старой курткой Билла, и пили кофе из термоса, который Диппер принёс с собой. Билл разглядывал гитару, которую ремонтировал — старый «Gibson» с треснувшей декой, — и его пальцы осторожно гладили дерево. — Ты коллекционируешь сломанные гитары? — спросил Диппер. — Я коллекционирую вещи, которые можно починить. — Билл повернулся к нему. — Людей чинить сложнее. — Я не сломан. — Знаю. Но ты был... заперт. В своём контроле. В своём страхе. — Он провёл пальцем по скуле Диппера. — И, кажется, я помог тебе открыться. — Ты снёс дверь с петель. — Это мой стиль. Диппер фыркнул и прижался ближе. В гараже было холодно, но от тела Билла шёл жар, и под курткой было почти уютно. — Что теперь? — спросил он. — Теперь мы возвращаемся. — Билл отпил кофе. — Завтра концерт. Венди уже прислала сет-лист. Ты готов? — Готов. — Диппер помолчал. — А интервью? — Плевать на интервью. Пусть пишут что хотят. Мы знаем, что настоящее. — А что настоящее? — Мы, — сказал Билл просто. Диппер закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за неделю — улыбнулся. Дождь за окнами стихал. Где-то вдалеке прогремел гром. А в гараже, среди сломанных гитар и запаха лака, два человека сидели на продавленном диване и знали, что теперь всё будет иначе. Потому что они оба сказали то, что никогда не говорили никому. Потому что они оба перестали бояться. Утром Диппер проснулся в квартире Билла, в его кровати, с его рукой на своей груди. Поясница снова ныла, и это было прекрасно. Он застонал, пытаясь сесть, и Билл уже протягивал ему таблетки. — Привыкай, — сказал он. — Я уже привык. — Нет. — Билл наклонился и поцеловал его в плечо. — Теперь всё будет по-другому. — Что именно? — Всё. — Его золотистые глаза блестели. — Потому что теперь я знаю, что ты мой. А ты знаешь, что я твой. И никто — никакая журналистка, никакой хейтер, никакой консервативный обозреватель — этого не изменит. Диппер взял таблетки и кофе, и подумал, что он не против. Что бы ни ждало их дальше — концерты, туры, интервью, ссоры и примирения, — он не против. Потому что Билл был прав. Это было настоящим.