For You Entertainment

Adam Lambert — «Another Lonely Night» Another lonely night, I'm breathing in the silence. Another lonely night, I'm waiting for the sunrise. За три дня до концерта Диппер перестал спать. Он лежал в кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как тело плавится. Простыня сбилась в комок в ногах — влажная, пропахшая потом и фрустрацией. Подушка была мокрой с обеих сторон. Он переворачивал её, вжимался лицом в холодную ткань, но через минуту та снова нагревалась. В паху ныло тупой, глубинной болью, которая не уходила ни после душа, ни после того, как он дважды за ночь дрочил — быстро, зло, кусая губу до крови, представляя пальцы Билла на своём животе, его дыхание в шее, его голос, тягучий, как патока: «Ты дрожишь». Не помогало. Он перевернулся на живот, вжался бёдрами в матрас и застонал — низко, сквозь зубы. Мышцы бёдер горели, словно он пробежал марафон. Поясница ныла теперь уже хронически — с того самого дня, как Билл впервые прижал его к стене и пропел в губы его собственную песню. На животе до сих пор фантомно ощущалось прикосновение горячих пальцев, и от этого член снова наливался кровью, упираясь в сбитую простыню. — Чёртов Билл Сайфер, — выдохнул он в темноту. За окном хлестал дождь. Октябрь в Гравити Фолз — это бесконечная морось, серое небо и лужи, которые никогда не высыхают. Капли барабанили по жестяному отливу с монотонностью метронома. Диппер считал их вместо овец. Досчитал до трёхсот, сбился, начал заново. Не помогло. Перед глазами стоял Билл. Билл, который сегодня снова прижал его к микрофонной стойке — грудь к спине, бёдра к ягодицам, — и его ладонь скользнула под футболку, прошлась по животу и остановилась в миллиметре от ремня. Билл, который прошептал в шею: «Ты дрожишь», а потом отстранился, улыбнулся и ушёл. Оставил его стоять в пустой репетиционной с таким стояком, что Диппер всерьёз думал, не пойти ли в туалет и не закончить начатое прямо там. Не пошёл. Из гордости. Теперь лежал и ненавидел себя за эту гордость. В три часа ночи он сдался. Встал, натянул джинсы на голое тело — грубая ткань прошлась по возбуждённой плоти, и он зашипел сквозь зубы, — набросил кожаную куртку и вышел. Ноги сами понесли его к «The Mystery Shack». Он не думал, зачем идёт. Просто знал: в пустом клубе легче. Там, по крайней мере, не было простыней, которые пахли его собственным потом и фрустрацией. Клуб был тёмен и пуст. Вывеска не горела, окна были глухи, и только одинокий фонарь над задней дверью отбрасывал жёлтый круг на мокрый асфальт. Дождь моросил, и капли разбивались о плечи Диппера, пока он возился с ключом. Замок поддался, дверь открылась, и он вошёл в темноту. Внутри пахло старым деревом, осевшей пылью и остатками вчерашнего сигаретного дыма, который, казалось, въелся в обивку барных стульев за десятилетия. Барная стойка тускло блестела в свете аварийных ламп — Стэн всегда оставлял одну гореть, чтобы не разориться на электричестве. Стулья были перевёрнуты и составлены на столы ножками вверх, как мёртвые насекомые. Сцена темнела в глубине зала, и микрофонная стойка одиноко блестела в углу, словно ждала его. Диппер прошёл между рядами, и его шаги гулко отдавались от стен. Он поднялся на сцену, сел на край и свесил ноги. Холод дерева проникал сквозь джинсы. Он закрыл глаза, откинулся на локтях и попытался представить, что он не один. Не помогло. Он открыл глаза и потянулся к акустической гитаре, которая всегда лежала здесь. Пальцы сами нашли знакомый перебор — «Ghost Town». Мелодия потекла по пустому залу, тихая, как дыхание. — My heart is a ghost town, there's no one around... — But I still feel you. Диппер вздрогнул. Голос Билла. Из темноты. Билл стоял в проходе, прислонившись плечом к кирпичной стене. Жёлтый пиджак наброшен на голое тело — дождь оставил влажные дорожки на его плечах, и кожа блестела в тусклом свете аварийных ламп. Светлые волосы, мокрые от дождя, облепили лоб. В зубах тлела сигарета, и её огонёк высвечивал его лицо: острые скулы, прищур, улыбка-трещина, от которой у Диппера пересыхало во рту с первой секунды их знакомства. — Давно ты там стоишь? — спросил Диппер. — Достаточно, чтобы насладиться видом. — Билл затушил сигарету о подошву — медленно, не отрывая глаз от Диппера, — и неторопливо подошёл к сцене. Его движения были ленивыми, текучими, как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется. — Ты сидишь тут, полуголый, в три часа ночи, и поёшь свою самую грустную песню. Это либо крик о помощи, либо приглашение. Я надеюсь на второе. — Я не полуголый, — огрызнулся Диппер. — Куртка расстёгнута, футболки нет. — Билл оперся локтями о край сцены и провёл взглядом по его груди — медленно, отчётливо, не скрывая, что разглядывает. — Джинсы едва держатся на бёдрах. Я бы сказал, ты более чем полуголый. И очень аппетитный. Диппер ничего не ответил. Билл подтянулся и сел на сцену рядом с ним — одним текучим движением, в котором было что-то животное. Их плечи почти соприкасались. От него пахло дождём, табаком и тем самым пряным, имбирным теплом, которое уже впечаталось в память Диппера. — Почему ты не спишь? — спросил Билл. — А ты? — Я спросил первый. Диппер пожал плечами: — Не спится. — Врёшь. — Билл повернулся, и в золотистых глазах мелькнуло что-то острое, голодное. — Ты не спишь, потому что думаешь обо мне. Лежишь в кровати, трогаешь себя и представляешь, как мои руки делают то, что не доделали сегодня. — Он провёл костяшками пальцев по предплечью Диппера — едва касаясь, но кожа покрылась мурашками. — Твои зрачки расширены. Пульс — как у кролика. Губы искусаны. Хочешь, скажу, что ты делал час назад? — Нет. — Ты стоял под душем, уперевшись ладонью в кафель, и дрочил. — Билл понизил голос до интимного мурлыканья. — Представлял меня. Мои пальцы. Мой рот. Как я прижимаю тебя к стене и шепчу всякую грязь в ухо. Диппер сжал челюсть. Этот ублюдок снова был прав. — И как? — спросил Билл. — Помогло? — Нет. — Почему? — Потому что это был не ты. Глаза Билла вспыхнули. Он не улыбнулся — просто посмотрел на Диппера так, будто тот только что сказал что-то гораздо более важное, чем сам думал. Пауза затянулась. Дождь за окнами усилился. — Тогда какого чёрта ты сидишь здесь один, а не звонишь мне? — спросил наконец Билл. — Я не... — Ты не что? Не знаешь, как попросить? — Он развернулся к нему всем телом. — Ты, Пайнс, можешь командовать залом в тысячу человек, но не можешь сказать «Билл, я хочу, чтобы ты меня трахнул»? — Я не это имел в виду. — А что? Диппер молчал. Он сам не знал, что имел в виду. Всё смешалось: злость, возбуждение, странное чувство, что этот человек видит его насквозь и не отводит взгляда. Билл откинулся на локтях, глядя в тёмный потолок, и выдохнул облачко пара — в клубе было холодно, отопление ещё не включили на полную. — У меня есть коллекция гитар, — сказал он. — Ты говорил. — Я не говорил, почему. — Он помолчал. — Каждая гитара, на которой я играю, имеет имя. «Золотой Глаз» — та, что я приношу на репетиции, — была сделана на заказ. Для меня. Человеком, с которым у нас всё пошло под откос. Диппер повернулся к нему. Это было неожиданно. Билл редко говорил о себе — точнее, никогда. Только колкости, намёки, пошлые шутки. — Что за человек? — Тот, кто думал, что я недостаточно хорош. — Билл пожал плечами, но в его лице что-то дрогнуло. — Он был продюсером. Говорил, что у меня талант, но нет дисциплины. Что я хаотичный. Что со мной невозможно работать. А потом вышвырнул меня из группы. — И ты до сих пор играешь на гитаре, которую он сделал? — Она лучшая. Звучит как гнев. — Билл усмехнулся уголком губ. — Инструменты впитывают всё. Если играть на гитаре достаточно долго, она становится тобой. Твоей злостью. Твоим страхом. Твоим желанием. — И кто ты? — Хаос. А ты? — Не знаю. — Диппер отвёл взгляд. — Раньше знал. Теперь всё перепуталось. Билл сел и потянулся к гитаре. Взял её — ту самую акустическую, на которой Диппер только что играл «Ghost Town», — и провёл пальцами по струнам. Зазвучала мелодия. Медленная, незнакомая, совсем не похожая на то, что они репетировали. В ней было что-то щемящее, почти колыбельное. Диппер слушал, не перебивая. Билл играл, опустив глаза к грифу, и его лицо в этот момент было непривычно спокойным — ни ухмылки, ни прищура, только сосредоточенность. — Что это? — спросил Диппер, когда музыка стихла. — У неё нет названия. Я написал её давно. Для человека, которого больше нет. — Билл отложил гитару. — Я никогда не играл её никому. — Почему? — Потому что она слишком личная. Как твоя «Ghost Town». Диппер смотрел на него. Этот человек — наглый, циничный, безумный — только что показал ему кусок себя. Настоящий. Без маски. И это было... странно. Странно и горячо одновременно. — Зачем ты играешь её сейчас? — спросил он. — Потому что ты сыграл свою. — Билл повернулся к нему. — Око за око. Песня за песню. Их глаза встретились. Воздух между ними сгустился, стал плотным, как перед грозой. Диппер чувствовал, как сердце колотится где-то у горла, как член снова твердеет, как пальцы сами сжимаются в кулаки — не от злости, а от желания. Билл смотрел на него, и в его глазах горел тот самый голодный огонь. — Зачем ты вообще пришёл в группу? — спросил Диппер тихо. — Я же сказал: я слышал тебя раньше. Два года назад, в Портленде. Ты спел «Ghost Town» в полупустом зале, и я подумал: вот человек, который понимает. — И ты ждал два года, чтобы просто поиграть со мной? — Я ждал, потому что ты был не готов. — Билл протянул руку и коснулся его скулы. Пальцы прошлись по коже — легко, почти невесомо, — и остановились у виска, где до сих пор блестели остатки сценического грима. — Ты боишься. Я вижу. Каждый раз, когда ты выходишь на сцену, ты боишься, что недостаточно хорош. Что твой контроль — единственное, что держит тебя. Что если ты отпустишь его, всё развалится. Диппер не ответил. Его молчание было красноречивее слов. — Но вот что я тебе скажу, — продолжил Билл, и его большой палец скользнул вниз по скуле к губам, надавил на нижнюю губу, приоткрывая её. — Твой контроль тебя душит. Ты так боишься облажаться, что не даёшь себе быть великим. — И что ты предлагаешь? — Я предлагаю тебе трахнуть этот страх. — Билл наклонился ближе, и его дыхание обожгло губы Диппера. — Превратить его в голос. В движение. В то, как ты смотришь на меня. Прямо сейчас ты дрожишь. Твои губы приоткрыты. Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя. Но ты боишься — и это нормально. Просто сделай с этим что-нибудь. Диппер закрыл глаза. Сердце грохотало. Каждое слово Билла било в цель, и он чувствовал себя голым — более голым, чем если бы с него сорвали одежду. — Ты невыносим, — прошептал он. — Ты повторяешься. Билл наклонился ещё ближе. Их губы почти соприкоснулись — Диппер чувствовал его дыхание, горячее, с примесью табака и мяты, — и в этот момент где-то в темноте зала с грохотом упала микрофонная стойка. Оба вздрогнули. — Чёрт, — выдохнул Билл, отстраняясь. — Сквозняк. Диппер посмотрел на упавшую стойку, потом — на Билла. Момент был сломан. Наваждение рассеялось. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как горят щёки, и встал. — Мне пора. — Пайнс. — Что? Билл сидел на краю сцены, глядя на него снизу вверх. В его глазах больше не было насмешки — только что-то острое, почти опасное. — Помни, что я сказал. Твой страх — это топливо. Используй его. Или он использует тебя. Диппер смотрел на него. Внутри всё дрожало. — Это и есть твой великий план? — спросил он. — Заменить мой контроль своим? — Нет. — Билл улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёмное. — Мой план — показать тебе, что контроль вообще не нужен. Диппер ничего не ответил. Развернулся и пошёл к выходу. У двери он на секунду задержался — ему показалось, что Билл что-то сказал ему в спину. Но дождь заглушил слова. На улице лило как из ведра. Диппер шёл домой, подняв воротник куртки, и чувствовал, как вода стекает за шиворот. Тело всё ещё горело. Возбуждение никуда не делось — оно просто затаилось, как зверь в засаде. Но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Что-то, чему он не мог дать названия. Дома он завалился в кровать мокрым и даже не стал раздеваться. Лежал, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждую секунду этого разговора. Как Билл коснулся его губ. Как его дыхание обожгло кожу. Как он сыграл свою колыбельную — мелодию без названия, написанную для человека, которого больше нет. И ещё — то, что Билл сказал в конце. Не утешение. Не обещание. Просто констатация факта: «Контроль вообще не нужен». Диппер закрыл глаза и заснул. Впервые за трое суток. Без снов, без пробуждений в жару, без руки, сжимающей ноющий член. Просто провалился в темноту, как в воду. На следующее утро у него болела поясница — теперь уже привычно. Он растёр ноющие мышцы, поковылял в ванную и встал под горячий душ. Вода смывала остатки бессонной ночи, но не смывала мыслей о Билле. До концерта оставалось два дня. И где-то в глубине души Диппер знал: что-то изменилось. Не снаружи — внутри. Трещина в броне стала чуть шире. И Билл Сайфер, кажется, знал об этом с самого начала.