Распустившиеся цветки Лилии

Фремине никогда не любил прощания. Они стояли на пирсе Ли Юэ, где торговые корабли готовились к отплытию в Фонтейн. Утренний туман ещё стелился по воде, делая очертания далёких скал размытыми и призрачными. Ка Мин мял в руках край своей куртки, пытаясь улыбаться, но улыбка выходила кривой. Три года вместе — и каждое расставание давалось ему всё тяжелее. — Ты будешь писать мне, да? — спросил он, хотя знал ответ. — И не смей там перерабатывать! Я знаю эти твои погружения, ты готов сутками под водой сидеть! Фремине смотрел на него снизу вверх и молчал. Его глаза, обычно пустые и безучастные для посторонних, сейчас были наполнены такой глубиной, что у Ка Мина сжималось сердце. — Я буду скучать, — наконец сказал Фремине. Коротко, сухо. Но Ка Мин слышал в этих трёх словах всё. — Эй, — Ка Мин вдруг притянул его к себе, утыкаясь носом в макушку. Пахло морем, металлом и чем-то родным. — Я скоро приеду. Обещаю. Как только закончим подготовку к следующему фестивалю — я сразу к тебе. Фремине кивнул в его плечо. Ему хотелось остаться. Остаться здесь, в этой тёплой, шумной гавани, где пахнет жареным мясом и где Ка Мин каждый вечер встречает его с улыбкой. Но дела ждали в Фонтейне. Лини и Линетт, механизмы, заказы... — Береги себя, — прошептал он, отстраняясь. — Это ты береги! — Ка Мин чмокнул его в лоб и отступил на шаг, разрешая отпустить.Фремине поднялся на борт корабля. Он стоял у борта, пока берег не скрылся в дымке, и всё это время не отводил взгляда от маленькой фигурки в красном, которая махала ему рукой, пока совсем не исчезла из виду. Фремине сидел на краю кровати, сжимая руками край одеяла. В комнате было прохладно, но его бросало в жар.Утро началось как обычно. Он встал до рассвета, проверил механизмы, собрался спуститься в мастерскую. А потом его вывернуло наизнанку.Просто. Взяло. И вывернуло.Сначала он подумал, что отравился вчерашним ужином. Но тошнота возвращалась каждое утро. Потом добавилась странная боль внизу живота — тянущая, неприятная. А вчера Линетт подала к столу его любимое миндальное печенье, и Фремине понял, что ему... противно. Сладкое, которое он обожал, вдруг стало вызывать отвращение. — Ты плохо выглядишь, — заметил Лини, когда они встретились в гостиной. — Недосып? — Всё в порядке, — автоматически ответил Фремине, отводя взгляд.Но в порядке не было. Он попытался заняться делами, но руки опускались. Мысли путались. Он чувствовал себя разбитым, слабым и совершенно не понимал, что с ним происходит. Вечером, оставшись один, Фремине сидел на полу в своей мастерской, обняв колени и глядя в одну точку. Механическая птичка, точно такая же, как ту, что он подарил Ка Мину, тихо чирикала на столе, но её звуки не приносили утешения. Что-то было не так. Что-то серьёзно было не так с его телом. Он поднёс руку к животу, туда, где тянуло и ныло, и в голову закралась странная, невозможная, пугающая мысль. Нет. Этого не может быть. Они с Ка Мином были осторожны. Настолько осторожны, насколько это вообще возможно между двумя мужчинами. Но Фремине знал, что мир устроен сложнее, чем кажется. Он знал, что элементная энергия, особенно взаимодействие противоположных элементов — Пиро и Крио, — порой создаёт... аномалии. Его сердце бешено заколотилось. Он хотел написать Ка Мину. Немедленно. Рассказать всё. Попросить совета. Позвать его. Но пальцы замерли над бумагой. А если это не то? Если я просто заболел? Если я его напугаю?Фремине закусил губу. Впервые за долгое время он почувствовал себя по-настоящему растерянным и испуганным.Он не знал, что делать. Он не знал, как проверить свою догадку. Он не знал, как сказать Ка Мину, что, возможно, через несколько месяцев их станет... больше.Тишина мастерской давила на уши. Механическая птичка чирикала и чирикала, отсчитывая секунды, минуты, часы. Диагноз подтвердился на следующий день. Фремине нашёл в старых записях матери имя одного целителя — тот жил в отдалённом районе Фонтейна и специализировался на «редких случаях взаимодействия стихий». Старик долго водил над ним странными приборами, задавал неудобные вопросы, а потом просто пожал плечами и сказал: — Поздравлять или сочувствовать? Это уж ты сам решай. Фремине вышел из его лачуги на ватных ногах. В руках он сжимал листок бумаги с заключением. Бумага была тёплой от его вспотевших ладоней.Восемь недель. Две жизни.Он сел прямо на каменные ступени крыльца и уткнулся лицом в колени. Механическая птичка в его кармане встревоженно зажужжала.Ка Мин.Нужно было сказать Ка Мину.Но сначала... сначало нужно было сказать.. им. Фремине стоял перед дверью в гостиную целых десять минут, прежде чем постучать. Он слышал голоса Лини и Линетт — брат что-то оживлённо рассказывал, сестра отвечала короткими «м-м». Иногда в разговор вклинивался ещё один голос. Низкий. Спокойный. Властный. Арлекино была здесь сегодня. Фремине сглотнул. Ладони снова вспотели. Фремине вздрогнул, толкнул дверь и вошёл. В гостиной было тепло. Лини сидел в кресле, элегантно забросив ногу на ногу, и пил чай. Линетт устроилась на подлокотнике его кресла — молчаливая тень, готовая в любой момент исчезнуть. А в центре комнаты, у камина, стояла Арлекино. Она не сидела. Она вообще, кажется, никогда не садилась в присутствии других. Чёрный силуэт на фоне огня, от которого хотелось спрятаться. — Фремине, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Ты хотел нас видеть. Мы слушаем. Фремине открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... — голос сорвался. Он ненавидел себя за эту слабость. — Мне нужно сказать. Это важно. Лини поставил чашку. Его игривое выражение лица исчезло, сменившись настороженностью. Линетт чуть наклонила голову, её кошачьи глаза сузились. — Ты болен? — напрямую спросила Арлекино. — Ты плохо выглядишь последние недели. — Я не болен, — выдохнул Фремине. Он сжал в кармане бумажку с заключением. — Я... точнее... это не болезнь. Тишина стала тягучей, как патока. — Я... — Фремине чувствовал, как краснеют щёки. Это было унизительно. Говорить о таком при них. При Арлекино. — У меня будет... — он запнулся, подбирая слова. — Я жду ребёнка. Секунда. Две. Три. Часы в гостиной тикали оглушительно громко. — Прости, — Лини моргнул. Впервые за всю историю их знакомства Фремине видел брата настолько растерянным. — Ты... что? Линетт молчала, но её ушки дрогнули и слегка прижались к голове. — Я жду ребёнка, — повторил Фремине. Голос всё-таки дрогнул. — От Ка Мина. Это... это возможно. Из-за элементов. Целитель сказал, что такое бывает, когда Пиро и Крио... — Я знаю, что такое бывает, — перебила Арлекино. Фремине поднял на неё глаза.Выражение её лица было непроницаемым. Чёрная маска, за которой невозможно угадать эмоции. Она сделала шаг вперёд, и Фремине инстинктивно вжал голову в плечи. — Ты понимаешь, что это значит? — спросила она. — Я... — Фремине сглотнул. — Я понимаю, что это может повлиять на мою работу. На погружения. На задания. Но я... — Я не о работе, — оборвала его Арлекино. — Я о тебе. Фремине замер. Она подошла совсем близко. Положила тяжёлую руку ему на плечо. Пальцы с острыми когтями сжались — не больно, но ощутимо. — Ты боишься, — сказала она. Это был не вопрос. Фремине кивнул. Горло сдавило. — Я боюсь, — прошептал он. — Я не знаю, как это... как быть... Я сам едва понимаю, как жить. А тут... — Глупец, — сказала Арлекино.Фремине вздрогнул.Но в следующую секунду она убрала руку и отошла обратно к камину. — Ты не один, — бросила она через плечо. — Запомни это. Что бы ни случилось дальше. Линетт бесшумно поднялась и подошла к нему. Она взяла его за руку — её пальцы были холодными, но в этом холоде чувствовалась поддержка. — Мы справимся, — сказала она. Первые слова за весь вечер.А Лини... Лини вдруг рассмеялся. Нервно, но искренне. — Боги, Фремине, — он провёл рукой по лицу. — Я стану дядей?— Он произнёс это так, словно пробовал слово на вкус. — Дядей, — повторила Линетт. — а я тётей— И на её обычно бесстрастном лице появилось что-то похожее на улыбку. Крошечную. Почти незаметную. Но она была.Фремине смотрел на них и чувствовал, как ком в горле растёт. — Я ещё не сказал Ка Мину, — выдавил он. Лини присвистнул. — О-о-о, это будет интересно. Ты хочешь, чтобы мы были рядом, когда будешь писать? Я могу поддержать морально. Или, наоборот, уйти, если стесняешься. — Лини, — осадила его Арлекино. — Не дави. Она снова повернулась к Фремине. — Твой парень, — сказала она. — Он приедет? — Я... я не знаю. Я ещё не просил. — Попроси, — коротко приказала она. — В таких вещах нельзя быть одному. Даже такому отшельнику, как ты. Фремине кивнул. — И ещё, — добавила Арлекино, и в её голосе мелькнуло что-то... тёплое? Невозможно. — Поздравляю. Линетт сжала его руку.Лини подошёл и взъерошил ему волосы, чего Фремине терпеть не мог, но сейчас почему-то было всё равно. — Добро пожаловать в клуб будущих родителей, брат, — усмехнулся Лини. — Хотя, постой, ты же родитель, а я дядя. Это значит, я буду баловать ребёнка и возвращать его тебе с сахарной лихорадкой. Ты готов к этому?Фремине не ответил. Он смотрел в окно, на огни Фонтейна, и впервые за долгие недели чувствовал, что может дышать. Осталось сказать самому главному человеку. Ка Мину.