русский Гамлет

Зимний дворец, 1771 год. Павлу семнадцать лет. Зимний дворец по ночам напоминал растревоженный улей — гудел, переливался огнями, полнился шёпотом и смехом. В покоях императрицы играли в карты, в галереях кружились в вальсе, в кулуарах плелись заговоры. Павел стоял у окна в своей комнате и смотрел на опустевшую Дворцовую набережную. Он был один. Как всегда. — Ваше высочество, вам пора ко сну, — раздался за спиной голос камердинера. — Оставьте меня, — не оборачиваясь, ответил Павел. Слуга поклонился и вышел. Тишина снова стала плотной, почти осязаемой. Павел поднял глаза к потолку. Там, наверху, в парадных залах, его мать — императрица Екатерица Алексеевна — принимала иностранных послов. Он слышал приглушённые звуки оркестра, далёкие аплодисменты, чей-то высокий женский смех. В этом смехе не было места для него. Павлу было семнадцать. Он был высок, тонок в кости, с бледным лицом, обрамлённым напудренным париком. Глаза его — большие, тёмные, слишком внимательные для юноши — смотрели на мир с недоверием и какой-то щемящей тоской. Он знал, что говорят о нём за спиной: «странный», «нелюдимый», «не как матушка». А ещё — «настоящий император». Последнее было опаснее всего. Павел отошёл от окна и сел за письменный стол, заваленный книгами. Монтескьё, Вольтер, Руссо — всё это он читал и перечитывал, делая пометки на полях дрожащим почерком. Его наставник, граф Никита Иванович Панин, учил его: «Государь должен мыслить. Император — это разум нации». Павел мыслил. Может быть, слишком много. Он открыл дневник — толстую тетрадь в кожаном переплёте, которую никому не показывал. Перечитал последнюю запись, сделанную вчера: «Её Величество вновь не позвала меня на совет. Говорят, что решается судьба войны с Турцией. А я узнаю об этом из газет, как последний обыватель. Я — наследник престола. Или нет? Иногда мне кажется, что она забыла о моём существовании. Иногда — что она боится меня.» Павел взял гусиное перо, обмакнул в чернила и написал новую строку: «Мне сегодня снился отец. Он стоял в Ропшинском дворце у окна и смотрел на сад, засыпанный снегом. Я позвал его, но он не обернулся. А потом я проснулся. И понял, что никогда не узнаю, что он хотел мне сказать.» Он отложил перо. Глаза защипало. Ему никто не говорил правды о том, как умер Пётр III. При дворе шептались — но только шёпотом, чтобы не донесли. Официальная версия: геморроидальные колики. Но Павел не был глупцом. Он чувствовал ложь в каждом взгляде, в каждом слишком громком «Бог с ним, с прошлым». Когда-нибудь он узнает правду. И тогда… В дверь постучали. — Войдите, — сказал Павел, быстро захлопывая дневник. На пороге стоял граф Панин — высокий, седовласый, в тёмно-синем кафтане. Его лицо было озабоченным. — Ваше высочество, простите за поздний визит. — Что случилось, Никита Иванович? Панин вошёл, плотно притворил за собой дверь и заговорил тихо, почти шёпотом: — Её Величество начала подыскивать вам невесту. Павел замер. — Невесту? — переспросил он, и в голосе его проскользнуло что-то детское, почти испуганное. — Мне только семнадцать… — Императрица считает, что наследнику престола пора обзавестись семьёй, — Панин говорил мягко, но твёрдо. — Это политика, ваше высочество. Не вам решать. — Кто она? — глухо спросил Павел. — Пока неизвестно. Рассматриваются несколько кандидатур из немецких княжеств. Но одно я знаю точно… Панин помолчал, подбирая слова. — Ваше высочество, будьте осторожны. Ваша будущая жена может оказаться… не той, кем кажется. Павел сжал край стола побелевшими пальцами. — Что вы хотите сказать? — То, что при дворе есть люди, которые не заинтересованы в вашем счастье. Им нужен наследник — и только. А вы… вы для них лишь средство. В комнате повисла тишина. Свеча на столе догорала, и тени плясали по стенам, искажая лица. — Я запомню это, Никита Иванович, — наконец сказал Павел. — Спасибо за предупреждение. Панин поклонился и вышел. А Павел остался сидеть в полумраке, глядя на догорающую свечу. В голове билась одна мысль: «Если моя мать выбирает мне жену — значит, она не собирается отдавать трон. Она хочет, чтобы я размножался, как породистый жеребец. А править сама.» Он не ошибся. Но тогда, в семнадцать лет, он ещё надеялся, что правда может быть иной.