Папочка, спаси!

Экономка донесла Виктору о состоянии Данила и тот заставил его пройти полное обследование сразу как вернулся из командировки. Данил сидел в частной клинике на краю кожаного кресла, завернувшись в больничный халат. Запахи антисептика и альфа-феромонов вызывали тошноту. Врач — пожилой бета с непроницаемым лицом — вошёл с планшетом в руках. — Результаты готовы, Данил Викторович. Данил поднял пустой взгляд. — Что там…? Врач кашлянул. — Поздравляю. Вы беременны. Примерно шесть недель. Плод развивается нормально, хотя ваше общее состояние… оставляет желать лучшего. Сильное истощение, дефицит веса, признаки затяжного стресса. Мы рекомендуем немедленную госпитализацию для поддерживающей терапии. Даниил смотрел на врача и безумно улыбался. — Это же шутка? — Нет. Анализ крови подтвердил повышенный ХГЧ, УЗИ показало плодное яйцо. Всё чётко. Улыбка медленно сползла с лица. — Нет… — прошептал он. — Нет-нет-нет. Этого не может быть. Я… я принимал таблетки. Я не могу… Он начал качать головой, всё быстрее и быстрее. Руки вцепились в края кресла так, что костяшки побелели. — Это ошибка. Вы ошиблись! Врач попытался подойти ближе. — Данил, вам нужно успокоиться. Стресс крайне опасен на ранних сроках. Но Даня уже не слышал. Он сорвался с кресла, пятясь назад, пока не упёрся спиной в стену. Глаза стали огромными, мокрыми, безумными. — Я не беременный! Я не могу быть беременным! Я — сын Ковалёва! Я должен был быть бетой, наследником! А не… не какой-то омега-сукой с брюхом! Голос сорвался на крик. — Папочка! — заорал он, хотя Виктора в комнате не было. — Папочка, забери меня отсюда! Скажи им, что это ложь! Я не хочу этого! Я не хочу ребёнка от тебя! Я не хочу!!! Он сполз по стене на пол, обхватил руками живот и начал раскачиваться вперёд-назад. Слёзы хлынули ручьём. — Я ненавижу тебя… ненавижу… ты всё забрал… всё… я любил тебя больше всех… а ты сделал из меня это… Истерика нарастала. Данил бил затылком об стену — пока врач не вызвал медсестёр. Те попытались его удержать, но он вырывался, крича и плача. — Не трогайте меня! Я не хочу его! Я выброшу его! Я не буду носить это… это доказательство того, что я теперь шлюха! Один из охранников Виктора ворвался в кабинет. Увидев картину, быстро схватил Данила за руки, прижал к себе, не давая биться. — Тише, парень. Дыши. — Папочка… — рыдал Данил ему в плечо, уже почти не сопротивляясь. — Скажи папочке… пусть он придёт… пусть скажет, что это ошибка… я буду хорошим… я буду послушным… только пусть этого не будет… Его уложили на кушетку, сделали успокоительный укол. Даня продолжал тихо всхлипывать, глядя в потолок пустыми, красными глазами. — Я хочу домой… к папе… когда всё было нормально… Через сорок минут приехал Виктор Сергеевич. Он вошёл в палату быстрым шагом. Увидел Данила — бледного, с красными следами от слёз на щеках, с капельницей в руке — и на секунду замер. Даня медленно повернул голову. — Папочка… — голос был хриплым, разбитым. — Скажи им. Скажи, что я не беременный. Пожалуйста… Виктор подошёл, сел на край кушетки. Большая ладонь легла на голову омеги, пальцы погладили влажные от пота волосы. — Ты беременный, Даня, — сказал он спокойно, почти мягко. — Это уже не изменить. Данил зажмурился. Новые слёзы потекли по вискам. — Тогда убей меня… — прошептал он. — Я не хочу так жить. Я старался, правда старался. Но я не смогу так больше. Виктор сжал челюсть. В глазах мелькнуло что-то тяжёлое — смесь раздражения, вины и того нового, пугающего чувства, которое он пока не хотел называть. — Ты будешь жить. И ребёнка мы оставим. Это мой ребёнок. Даниил отвернулся к стене и тихо, почти беззвучно заплакал. Плечи дрожали. — Я ненавижу тебя, папочка… зачем ты так со мной… я же тоже твой ребенок. Виктор молча гладил его по волосам. Не отвечал. Он понимал, что ломает своего мальчика. Этот хрупкий, истеричный омега для него уже не просто красивая игрушка. А Данил продолжал шептать в стену: — Хочу назад… хочу снова стать просто твоим сыном… пожалуйста… Виктор забрал его домой тем же вечером. Врачи хотели оставить в клинике под наблюдением, но альфа только холодно посмотрел на главного врача, и вопрос закрылся. Данила уложили в их спальне. Он не спал всю ночь. Лежал на боку, свернувшись, и смотрел в темноту. Рука то и дело непроизвольно ложилась на низ живота. Утром, когда Виктор вошёл в спальню с чашкой чая и лекарствами, Данил уже сидел на краю кровати. Глаза красные, опухшие, взгляд безумный и одновременно пустой. — Папочка… — начал он дрожащим голосом, как только Виктор приблизился. Виктор поставил чашку на тумбочку и сел рядом. — Что такое? Даниил резко сполз на пол, прямо к ногам альфы. Встал на колени, схватился за его брюки обеими руками и прижался лбом к колену. — Пожалуйста… пожалуйста, папочка, я умоляю тебя… разреши сделать аборт. Я не могу это носить. Я не хочу. Виктор напрягся. — Данил. — Нет, послушай меня! — голос сорвался на всхлип. Даниил поднял мокрое лицо, глядя снизу вверх с отчаянной мольбой. — Я буду делать всё, что ты захочешь. Всё! Я буду самым послушным… буду звать тебя как угодно, только не «папа», если ты так ненавидишь это… буду стоять на коленях каждый день… только избавь меня от этого. Пожалуйста… Слёзы текли не переставая. — Я завидую ему… — прошептал Данил, и в голосе прозвучала настоящая, ядовитая горечь. — Этому ребёнку. Он получит всё. Ты будешь смотреть на него и видеть свою плоть и кровь. Будешь гордиться им. Будешь любить его по-настоящему. А меня… меня ты никогда не любил, да? Так просто от меня отрекся. Конечно, я же полное ничтожество в твоих глазах. Он уткнулся лицом в бедро Виктора, плечи тряслись. — Я ненавижу его уже сейчас… маленького ублюдка внутри меня. Он заберёт у меня последнее. Твоё внимание. А я останусь никем. Использованной омегой, которую ты выкинешь, когда надоест. Виктор молчал. Большая ладонь легла Даниилу на голову, но не гладила — просто лежала тяжёлым грузом. — Аборта не будет, — сказал он наконец тихо, но твёрдо. — Это мой ребёнок. И ты его выносишь. Данил издал звук, похожий на вой раненного животного. Прижался сильнее, пальцы вцепились в дорогую ткань брюк. — Папочка… умоляю… я не выдержу. Я сойду с ума. Каждый день я буду думать о его рождении. О том как ты будешь держать его на руках. Улыбаться, смотря на него. Вдруг он будет лучше меня? Вдруг ты будешь любить его больше, чем любил меня. Я завидую ему так сильно, что хочется вырвать его из своего чрева руками! Он начал биться лбом о колено Виктора — несильно, но отчаянно. — Я не хочу жить с этим внутри. Я не хочу видеть, как ты гордишься кем-то другим. От меня и так уже ничего не осталось… Виктор наконец наклонился, схватил Данила за плечи и рывком поднял с пола, усаживая к себе на колени. Прижал к груди — крепко, почти до боли. Данил сразу обмяк, уткнувшись носом в шею альфы и вдыхая его запах, который одновременно успокаивал и вызывал отвращение. — Ты выносишь его, — повторил Виктор ему в волосы. — Ты полюбишь его. И сам потом будешь жалеть о своих словах. Ты можешь плакать сколько хочешь, но своего решения я не изменю. — Я тебя ненавижу… — прошептал Данил Виктор закрыл глаза. В груди что-то неприятно сжалось. Он чувствовал, как омега дрожит в его руках, как его запах пропитан горечью, страхом и этой ядовитой завистью к ещё не родившемуся ребёнку. — Ложись. Тебе нужен отдых, — сказал он и уложил Данила обратно в постель. Данил лёг на бок, свернулся и снова обхватил руками живот. — Он заберёт у меня тебя… — едва слышно прошептал он, когда Виктор уже выходил из комнаты. — я ведь всегда был твоим единственным… Дверь закрылась. Даниил остался один. Тихо, беззвучно заплакал в подушку, ненавидя маленькое существо внутри себя.