Бледный человек

Глава 2. Обещания, растворившиеся в небе

Вечеринка закончена! «Живая мертвечина», Питер Джексон, 1992 год.

За несколько недель до вылета в Нью-Йорк. Джон потряс перед лицом Ребекки видеокассетой, которую пару дней назад взял из проката. — Смотри, что принёс, — с гордостью сказал он. — Полгода не мог поймать. Затёрли, наверное, до дыр. — Что это? — Ребекка выхватила кассету и принялась рассматривать обложку, где было изображено лишь кроваво-красное месиво, в котором проглядывал наполовину сгнивший человеческий череп. — Как что?! Почти классика. «Живая мертвечина» Питера Джексона, — он ухмыльнулся и опустился на пол, чтобы сесть рядом с Ребеккой. — Думал взять его «Небесных созданий» про двух поехавших друг на друге девчонок, но драму мы смотрели в прошлый раз, надо добавить немного разнообразия в наш киноклуб только для своих. Ребекка перевернула кассету и зацепилась за слоган фильма: — «Гниение распространяется» ... М-м-м-м, очаровательно. — Да, Джексон вообще потрясный чел, — не замечая сарказма Ребекки продолжал Джон. — Чую, в будущем он бахнет что-то по-настоящему великое. Ну, не знаю... — Может, эпик какой, фэнтези? — Да ну... Думаю, это будет ещё один хоррор. Джон включил кассету. Экран телевизора вспыхнул, зашипел чёрно-белыми помехами, и после нескольких секунд зернистого изображения появилась мордашка зараженной зомби-вирусом крысо-обезьяны. — Ладно, я сама на это подписалась, — сказала Ребекка, натягивая на себя и Джона плед.  Они смотрели молча, внимательно, как настоящие студенты факультета кино впитывали каждый кадр, каждый режиссёрский приём. Джон же периодически поглядывал на Ребекку, чтобы насладиться тем, как его... его девушка, его любимая заворожённо смотрит на экран, где к середине фильма уже начало происходить нечто... мерзкое и кровавое. Джон ликовал как ребёнок, сорвавший шоколадно-конфетный джекпот на Хэллоуин. А потом настала та самая знаменитая сцена с газонокосилкой, и... Джон поставил фильм на паузу. — Ты чего? Включай давай! — запротестовала Ребекка. — Подожди-подожди. Ты знала, что это самая кровавая сцена за всю историю кинематографа? 400 литров искусственной крови, ты только подумай... — Не хочу думать. Включай давай! Они вновь вернулись к абсурдной мясорубке, творившейся на экране, которую почему-то невозможно было перестать смотреть. Но Джон всё-таки вновь перевёл взгляд на Ребекку. В это мгновение он был по-настоящему счастлив, хоть и не мог это признать самому себе: было приятно быть с человеком, который разделял его страсть. И тем более к хоррору, даже если ужастики были Ребекке не по вкусу, она хотя бы искренне старалась быть рядом — и это было для Джона важнее всего. Он притянул её ближе, аккуратно коснулся подбородка и повернул лицо Ребекки к себе. — А мы смотреть будем? — Потом досмотрим. И не спеша потянулся к ней за поцелуем. Он двигался осторожно, почти неуверенно. Опыта в любви у него было мало, хотя Ребекке он об этом никогда бы не признался. Она ответила на его поцелуй, но тут же, лукаво улыбнувшись, отстранилась. — Скажи, Джон, ты бы меня спас? — спросила вдруг Ребекка, глядя ему прямо в глаза. Джон странно посмотрел на неё: — Ч-Чего? — Как герой фильма... Ты бы спас меня от зомби? Пожертвовал собой ради... любви? Джон поперхнулся. — Кхе-кх... Спрашиваешь... — Так да или нет? — Чисто теоретически зомби не существует... — Джон Нельсон, просто скажи честно — ты бы сбежал! — Конечно бы спас, — выпалил он, слегка покраснев. Ребекка сузила глаза. — Хотелось бы мне тебе верить. Жаль, что проверить это можно только один раз. — Поживём — увидим. — То есть ты хочешь дожить до зомби-апокалипсиса?! — Дожить, может, и хочу, а вот пережить? Если ты рядом, мне и ходячие трупы не так страшны. — Ну-ну... Но Джон снова потянулся к губам Ребекки, физически блокируя любую возможность продолжения этого чисто теоретического и странного разговора. А в голове пульсировало: «Ради любви?» «Я бы смог?» Он хотел верить, что да. Очень хотел.

День вылета.

Студенты киноакадемии вваливались в самолёт с тем же рвением, с каким обычно они набрасываются на буфет во время перерыва на съемочной площадке. Они громко переговаривались, толкались, закидывали как попало свои сумки в отсеки для багажа. Стюардесса на входе, блондинка с идеально зачёсанными в тугой пучок волосами, смотрела на эту ораву с почти что благоговейным ужасом, но продолжала вежливо улыбаться и впускать студентов и других пассажиров: — Доброе утро! Ваш посадочный... Благодарю, у вас место 25Е. Проходите, присаживайтесь. Хорошего вам полёта... Доброе утро! Ваш посадочный, пожалуйста... Чуть поодаль уже разворачивалась нешуточная битва. — Это моё место, идиот! Проваливай! — возмущенно воскликнула Сью, сверяясь с билетом. — Поздно, дорогуша. Будешь сидеть на полу весь полёт, — равнодушно пожал плечами Билл, надевая на себя наушники и выбирая музыку в CD-плеере. — Всем места хватит, — сказал мистер Найт, который внимательно следил за учениками. — Сью, сядьте где-нибудь в другом месте. — Я просто хочу сидеть там, где положено, — мрачно буркнула она. — Сью, это бесполезно, — мистер Найт тяжело вздохнул и исподлобья взглянул на Билла, который уже никого не слышал и просто игрался со шторкой иллюминатора. Открыть. Закрыть... Открыть... И снова закрыть. — Ха, прикол. Я ж ни разу не летал на самолёте, — выдавил Билл и нервно хихикнул, продолжая дёргать шторку. Сью нацепила на себя маску негодования и, сгорбившись, побрела дальше в надежде, что в хвосте самолёта окажется больше мест, на которые в итоге никто не сядет. Она прошла мимо Ребекки, сидевшей за Биллом, которая одной из первых поднялась на борт и уже вовсю отсматривала материал на своей ручной камере: искала удачные кадры, которые можно было бы смонтировать в фестивальный проект. Рядом с ней на кресло внезапно плюхнулся Джон. — Э-э... — протянула Ребекка, явно не ожидавшая такую компанию, и косо на него посмотрела. Затем прошептала: — Может быть ты сядешь на своё место? Скоро Оливия придёт. — Сегодня я с тобой, — сказал Джон не терпящим возражение тоном. — Чувак, — крикнул через плечо Билл, снимая наушники и замечая друга, — Иди сюда! Я чё, зря согнал Бёрч, а? — Я лучше на своё место сяду, — крикнул ему в ответ Джон и подмигнул Ребекке так, чтобы Билл не увидел. — Чтобы тело при падении было легче опознать. — П-прикуси язык, Джонни, мне хотелось бы всё же ещё раз вдохнуть свежего воздуха... — С чего бы это ему быть несвежим сейчас, а? — спросила Ребекка, прикрывая ладонью нос. От Билла тянуло перегаром, который он безуспешно пытался замаскировать дешёвым одеколоном. Билл фыркнул и отвернулся: — Как знаешь... Джон только собрался улыбнуться Ребекке, как внезапно получил локтем в бок — мимо протискивался высокий мужчина с лицом, рассечённым глубоким шрамом. — Прошу прощения... — Да всё нормально, чел, — буркнул Джон, потирая ушибленное место. Мужчина, прихрамывая на правую нону, пошёл в самый хвост самолёта, Джон проводил его взглядом: — Это в подмогу Найту или просто какой-то левый мужик? — Я никогда его в академии не видела... Но мистеру Найту помощник действительно не помешал бы. Кстати, о помощниках. Где Оливия? — Оливия, Оливия... Сдалась она тебя. Какая разница, где Оливия? — ухмыльнулся Джон, поворачиваясь к Ребекке. Та нахмурилась и, почувствовав неладное, принюхалась: — Ты тоже пил? — Не-е-е-е-ет, я не пью, — запротестовал Джон, мотая головой. — От тебя перегаром несёт на весь салон. — Может, только чуть-чуть, для храбрости... Если ты не знала, я боюсь высоты. — Бойся, сколько влезет, но держись от моего носа подальше, — сказала Ребекка, отвернувшись к окну. В промежутке между креслами Ребекки и Джона возникло лицо, окружённое копной вьющихся рыжих волос. — Что, Андерсон, достают тебя? — прозвучал насмешливый голос Райли Кинн. — Пока терпимо, — улыбнулась ей в ответ Ребекка и включила запись на своей камере: — Слушайте, надо нас всех заснять! Будет что вспомнить. Джон натянул на себя капюшон. — Не хочешь, чтобы я сняла твои огро-о-омные круги под глазами? Не очень-то и хотелось, — сказала Ребекка и направила камеру на Райли. Та улыбнулась, высунула язык и вскинула обе руки, сложив пальцы в узнаваемый знак «victory». — У меня, кстати, тоже круги большие, потому что не выспалась, и тем не менее — звезда всегда есть звезда, Джон, — сказала Райли, продолжая позировать на камеру, будто для обложки модного журнала, и одновременно корчить смешные рожицы. Ребекка, хмыкнув, привстала с кресла и, присмотрев себе новых «жертв», продолжила съёмку. Она навела объектив на профиль Билла. Он сидел непривычно тихо, сжав губы и прислонившись к стенке, напряжённо глядя в иллюминатор, где ещё виднелась земля, мысленно представляя себя там. На твёрдой и надёжной поверхности. Следом в объектив попали две девушки, сидевшие через проход, — Алисия и Мелани Фонтейн. Те, заметив Ребекку, широко улыбнулись и хором воскликнули: — Бекка! Как жизнь? Одна из них послала камере воздушный поцелуй. Кто это был — так и осталось для Ребекки загадкой несмотря на то, что она дружила с близняшками вот уже несколько лет. Ребекка махнула им и стала снимать остальных однокурсников, пытаясь запечатлеть ту самую настоящую жизнь: кто-то улыбался и махал в камеру, увидев, как снимает Ребекка, кто-то был погружён в разговор, а кто-то уже дремал, откинувшись на спину кресла. Ребекка пыталась поймать не людей, а их души — неуловимые, обнажённые, вспыхивающие в жестах, во взглядах, в улыбке. Она снимала, чтобы удержать мгновение — мгновение, после которого жизнь уже не будет, как прежде. Перед тем, как оно станет всего лишь воспоминанием. В этом и была, как казалось Ребекке, настоящая магия кинематографа. Он мог заморозить время, сохранить того тебя, каким ты был до. До того, как всё пошло не так. Она опустила камеру и выключила её. В этот момент в проходе как раз показалась Оливия — с перевязанной рукой и таким выражением лица, что Ребекке сразу стало ясно: настроение у подруги хуже некуда. В здоровой руке она волокла за собой рюкзак, который бесцеремонно швырнула в багажный отсек, и пакет с аптечными препаратами. — Даже не буду пытаться просить тебя пересесть. Это бесполезно, а у меня нет сил, — устало бросила Оливия и повалилась на кресло рядом с Биллом, потому что уже издали заметила сидевшего рядом с Ребеккой Джона. Билл, глядя на неё, вопросительно выгнул бровь пробубнил что-то непонятное, не снимая наушники, прежде чем снова уставиться в иллюминатор. — Что с рукой? — спросила Ребекка, заметив гипс. — Неудачно поскользнулась по дороге домой. Пришлось ехать в госпиталь. Там сказали, что перелом, — Оливия попыталась подвигать рукой, но вместо этого дёрнулась от резкой боли.   — Жесть, — сказала Райли, прикрыв рот ладонью. — И не говори, — вздохнула Оливия. — Даже хотели запретить мне вылетать, типа рука отечёт, нарушится кровообращение и всё такое... Но разве меня когда-нибудь кто-нибудь мог остановить? — Нет, — единогласно подтвердили Ребекка и Райли. — Дали всякого... Вот, — Оливия вытащила из сумки несколько блистеров непонятного рода лекарств и упаковку обезболивающего. — Еле в самолёт пустили. Она кинула таблетки в Билла, тот даже подпрыгнул от неожиданности: — Какого ...?! Чё ты швыряешься? — Сделаешь перевязку? — обратилась к нему Оливия с издевательской просьбой, указывая на больную руку. — Только удавку тебе на шею сделать могу. Отвали. Ребекка была рада, что Оливия даже в такой ситуации не утратила весь свой оптимизм до конца. Это успокаивало. Если бы она закрылась полностью в себе — было бы куда хуже.  Её сарказм был якорем, который держал мир вокруг. — И кстати, — Оливия повернулась и указала сначала к Ребекку, потом на Джона. — Мы об этом ещё поговорим. Ребекка посмотрела на неё, словно не поняла о чём речь. — Поговорим о чём? — спросил Джон, но Оливия уже демонстративно отвернулась. Тем временем незаметно завершилась посадка. Салон оказался заполнен больше, чем наполовину. В основном это были студенты киношколы. Стюардесса, проверявшая на входе билеты, громко захлопнула тяжелый входной люк самолёта.  Над головами вспыхнуло табло, требующее пристегнуть ремни. Взревел двигатель, и самолёт начал набирать высоту. Кресло возле Оливии стало импровизированной часовней новой религии, во главе которой был абсурд: Билл закрыл глаза и, скрестив пальцы, начал читать вперемешку «Отче наш» и клятву верности американскому флагу, перечислять слева направо всех президентов на горе Рашмор и вдогонку зачитал тексты всех песен из нового альбома Тупака. Оливия смотрела на него, как на идиота. У Ребекки заложило уши, но от страха так пересох рот, что она не могла сглотнуть, чтобы избавиться от этого ощущения. Казалось, что все сосуды в голове в одно мгновение лопнут. Самолёт набрал высоту и выровнялся. Шум двигателей стих, страх постепенно отпускал пассажиров, из динамиков прозвучал ободряющей голос пилота: — Говорит командир экипажа Эдвард Коннер. Добро пожаловать на борт. Мы выполняем рейс Нашвилл-Нью-Йорк. Ориентировочное время полёта — 2 часа 25 минут. Погода по маршруту нестабильная: местами ожидается турбулентность и грозовая активность. Мы будем обходим эпицентры опасных погодных условий, но просим вас оставаться пристёгнутыми. Ваша безопасность — наш приоритета. Благодарю за внимание. Хорошего полёта. — Хорошего полёта? — захныкал Билл, и со стоном уронил своё лицо в ладони. Какое-то время самолёт летел настолько ровно, что даже самые отчаянные паникёры начали расслабляться. Турбулентности, о которой предупреждал пилот, не наблюдалось даже и близко. Ребекка смотрела в окно и любовалась небом, затянутым массивными кучевыми облаками.  Они стелились внизу, как гигантская сахарная вата. Но чем выше поднимался самолёт, тем гуще и мрачнее становилось всё вокруг. Светлые, дарящие мнимую безопасность облака постепенно уступали место тёмно-серым грозовым тучам. Небо стремительно потемнело. Самолёт слегка тряхнуло. Потом ещё раз, на этот раз сильнее. И ещё.  Вибрации прокатывались по полу и сиденьям, как будто кто-то снаружи, кто-то гигантский, провёл своим когтем по алюминиевой обшивке. — Кажется, сейчас начнёт качать, — спокойно заявила Оливия, оборачиваясь к Ребекке, которая уловила в голосе подруги скрытую тревогу. — Это турбулентность, — сказал Джон, вцепившись в подлокотники. — Просто турбулентность. Ребекка нахмурилась и прижалась к окну. За стеклом, подобно пасти древнего чудовища, разверзалась буря: самолёт приближался к самому эпицентру циклона. Из динамиков раздался голос пилота: — Говорит командир воздушного судна Эдвард Коннер. Мы немного сместили курс, чтобы обойти фронт непогоды. На борту всё в порядке, но возможна небольшая турбулентность, просим пассажиров сохранять спокойствие и присте... Звук внезапно оборвался на полуслове. Голос в динамиках сменился помехами, а затем и вовсе монотонным шипением. В этот же миг самолёт резко и с силой тряхнуло. Так, что с багажных полок посыпались сумки. Кто-то вскрикнул. На секунду в салоне погас свет. Потом вспыхнул вновь. Среди пассажиров распространялась паника. Джон схватил Ребекку за руку. — Что-то это совершенно не похоже на обычную турбулентность, Джон, — сказала Ребекка. Лоб её начала покрываться испариной. Джон попытался ей ответить, но в этом момент самолёт провалился вниз на пару метров, как лифт, сорвавшийся с троса. Люди в креслах не просто закричали, они завизжали, как свиньи, которых везут на убой, — кто-то от страха, кто-то от внезапно боли из-за врезавшихся в тело ремней. Кислородные маски вывалились из люков над головами. В порыве безрассудства мистер Найт отстегнулся и шагнул в проход, цепляясь за подголовники и пытаясь сохранить шаткое равновесие, хотя самолёт трясло всё сильнее. — Я преподаватель, — громко крикнул он в ухо одной из стюардесс, которая пыталась успокоить пожилую женщину в переднем рядом. — Мне нужно успокоить своих студентов. Помочь им. — Вам ничего не нужно делать, — крикнула стюардесса, не оборачиваясь. — Вернитесь на своё место и соблюдайте технику безопасности. У экипажа всё под контролем. Её трясло от страха. Мистер Найт нехотя кивнул, не в его правилах было перечить тем, кто лучше него знал, что делать в экстренных ситуациях. Лицо его посерело, он повернулся и направился было назад, вглядываясь в искажённые первобытным страхом лица студентов и попутно проверяя, всё ли у них в порядке, когда самолёт зашатало из стороны в сторону. В такой ситуации, однако, ничего не могло быть в порядке. Мистер Найт рухнул на пол, успев сгруппироваться, чтобы избежать травм. На него обрушились остатки лежащих на полках сумок. Он застонал от боли. Где-то раздался звук треснувшего стекла. Находящийся рядом Билл безвольно откинулся на кресле. Лицо его стало выражать гримасу блаженного спокойствия. — Билл! Билл, очнись! — Оливия, несмотря на панику и больную руку, начала хлопать его по щекам и пытаться привести в чувство. — Да твою мать, Билл... Сёстры Фонтейн прижались друг к другу так крепко, словно стремились обратно в утробу матери. Хотели стать одним телом, одной клеткой, тем самым неразделимым началом. Вернуться к состоянию, в котором появились в этом мире. Мелани всхлипывала, а Алисия бездумно уставилась перед собой, на автомате поглаживая сестру по волосам. Джон оцепенел. Он продолжал с силой сжимать руку Ребекки и искать в этом опору. Ребекка почти не чувствовала его прикосновений, её рука онемела. Мир вокруг застыл. — Молитва, молитва... — пронеслось в голове у неё. — Может, мне помолиться? Господи, я же не знаю никакой молитвы... Никакой молитвы, никакой веры. Ничего, кроме страха. Страха умереть. Ребекка зажмурилась и начала шептать одними лишь губами: — Мама, папа, простите меня... Мне не удалось с вами попрощаться... Простите... Простите меня, пожалуйста. Слёзы горечи и обиды на то, как несправедливо всё устроено в этой жизни, подступили к горлу Ребекки. Джон лишь косо смотрел на свою девушку, подмечая её состояние, но не пытаясь даже утешить её. Это было бесполезно. Каждый в этой ситуации, думал он, сам за себя. Каждый должен остаться наедине со своими мыслями. Людей в креслах вновь подбросило вверх. Крики пассажиров заполонили салон самолёта. Стюардессы цеплялись за всё, что попадалось под руку. Они медленно передвигались от пассажира к пассажиру, проверяя кислородные маски, и пытались сохранять остатки спокойствия. Удавалось им это откровенно плохо. Многие уже потеряли от страха сознание. — Не поднимайтесь ... с мест... Сохраняйте... спокойствие... Самолёт под невероятным углом накренило в бок. И все почувствовали, как он стремительно начал приближаться к земле. Где-то ближе к середине салона с оглушительным звуком треснуло стекло иллюминатора. Вслед за этим одного из пассажиров, сидевшего у окна, выдернуло из кресла мощным потоком воздуха. Его тело ударилось о потолок, а затем с силой прижалось к пробоине, перекрыв её собой.  Люди вокруг завопили и попытались вскочить, но ремни и паника сковывали их движения. Кто-то бросился к пострадавшему, лицо которого уже успело посинеть от холода, кто-то, наоборот, попытался углубиться в салон. — Это ... бессмысленно, — проорала одна из стюардесс, которая с помощью каких-то неведомых божественных сил пыталась пересадить пассажиров. — Он м-м-мёртв... П-пожалуйста... Всё происходящее напоминало фильм-катастрофу, только это была реальность. Слишком настоящая, чтобы поверить. Ребекка с трудом посмотрела в иллюминатор, и её дыхание тотчас же перехватило. За мутным стеклом начали виднеться приближающиеся пики гор, чьи склоны утопало в тёмно-зеленом океане густых лесов. Кроны деревьев приближались, росли на глазах, тогда как самолёт продолжал стремительно падать вниз. Когда самолёт наконец встретился с землёй, все крики оборвались, и осталась лишь тишина.