Don’t Go Out: Истории из Белой Комнаты

            Любовь никогда не была для меня просто строчкой в пыльном романе. Я всегда знал, я чувствовал кожей: это высшее, священное пламя, ради которого стоит дышать. Пока сверстники смеются и разменивают себя на пустые слова, я храню это чувство как алтарь.       Мои родители — живой памятник этой стихии. Ромео и Джульетта. Моя мать отдала за этот союз всё, что у неё было: блеск Ондариона, фамильные земли Капулетти и право на трон. Её лишили титулов и наследства, словно выжгли клеймо за то, что она посмела выбрать сердце, вопреки вековой вражде. Говорят, в юности она верила, что любви достаточно для счастья в любой лачуге, но сейчас я вижу, как она смотрит на замок своего брата. В тишине наших вечеров я читаю в её взгляде не раскаяние, нет — жажду справедливости. Она хочет вернуть то, что у неё отняли, и, быть может, однажды дядя почувствует, как шатается его престол под весом её обиды.       А я… я нашел свою судьбу там, где пахнет влажной землей и весной. Эйвери. Она — само дыхание жизни в нашей душной школе. В ней столько забавного упрямства, столько воодушевляющей силы, что рядом с ней я забываю о распрях наших родов. Она любит играть в прятки с моими чувствами, с детским лукавством выпрашивая признания. «Скажи еще раз, что я самая классная», — шепчет она, и я повторяю это, сгорая от смущения, но вкладывая в каждое слово всю свою душу.       Нас сблизили не бальные залы, а наш кружок садоводов и волонтерство в общественных садах. Там, среди цветов, которые мы сажали вместе, я разглядел в Эйвери ту чистоту, за которую не жалко отдать больше, чем я имею. Пусть наши семьи ведут свою тупую, бесконечную войну, причин которой уже никто не помнит. В этом саду, рядом с ней, я — не Монтекки, и она — не враг. Мы просто двое, кто верит, что цветы сильнее старых проклятий.       Быть Монтекки в Ондарионе — значит жить под прицелом, словно редкий зверь, к которому пришили маячок. Каждое моё движение — корм для стервятников с камерами, а любая оплошность превращается в заголовок, облетающий королевство быстрее, чем я успеваю моргнуть.       На днях я угодил в западню, достойную злой комедии. Мой невыносимый младший брат Меркуцио — названный в честь покойного друга отца, но унаследовавший, кажется, только его страсть к хаосу, — оставил на стуле свою поделку из мягкого пластилина. Один неосторожный жест, и я стал «сенсацией». В школе хохотали до икоты. Заголовок «Монтекки сел в дерьмо» красовался везде; никого не волновало, что это лишь лепка ребенка, — толпе нужна грязь, и они её получили. В те минуты я чувствовал, как рушится мой мир. Я был уверен, что Эйвери — моя чистая, яркая Эйвери — отшатнется, чтобы не запачкать свою репутацию этим липким позором.       Но она осталась. Она стояла рядом, пока вокруг бесновались сплетники, и в этот момент наша сказка стала официальной. Теперь мы — пара. У нас было два упоительных свидания, одно из которых превратилось в импровизированный ужин под звездами, где вкус простой еды казался пищей богов.       Мои мысли летят вперед, обгоняя время. Моя жизнь превратилась в потрясающую сказку. Я грежу о том дне, когда представлю её родителям, а после сам переступлю порог её дома. Я получу благословение её отца, и мы уедем далеко-далеко, в место, где наши фамилии не значат ровным счетом ничего. Туда, где никто не будет помнить о тупой вражде двух родов, которые никак не могут поладить между собой       Мое счастье было ярким, но коротким, как вспышка спички на ветру.       Я возвращался из сада — руки еще хранили прохладу земли, а в мыслях звучал смех Эйвери, — когда на пороге меня встретила мать. Наши отношения всегда напоминали заброшенный театр: пышные декорации при полном отсутствии жизни. Я — отражение отца, его живой слепок, и мать любила во мне только этот факт. Её устраивало, что наш дом со стороны похож на идиллическую рекламу молока, где все улыбаются и никто не кричит от пустоты.       Она никогда не интересовалась моей душой, моими часами, украденными у вечности. И её первые вопросы… эта натянутая, словно струна, улыбка. Она спросила, как растут мои саженцы, но голос выдавал её с головой. В нем не было тепла, только скука хищника, вынужденного обсуждать погоду. Ей было плевать на цветы и на мой труд, она даже не пыталась скрыть, что эта беседа для неё — лишь утомительный ритуал.       Притворство длилось недолго. Маска «идеальной матери» сползла, обнажив ту ледяную женщину, которая когда-то обменяла трон на любовь, а теперь, кажется, жалеет, что сделка оказалась слишком дорогой. Я стоял перед ней, чувствуя, как внутри меня съеживается весна, которую я принес из сада.       Интересно, когда она перейдет к делу? Ведь такие, как она, никогда не начинают разговор просто так.       Мир сошел с петель, и я лечу в бездну, где правда перемешана с кровью и старыми проклятиями.       Я никогда не искал встречи с дядей Тибальтом. Мать с детства вшивала мне под кожу страх перед ним: «Кошачий царь», вспыльчивый деспот, манипулятор, чье сердце поросло терновником. Но когда ледяное безразличие матери выставило меня за дверь, я впервые решился на бунт. Я шагнул на улицы Ондариона, не зная, что за мной уже следят глаза, не знающие сна.       Звонок застал меня врасплох. Говорила сама Королева — Виктория Цепеш. Её приглашение в замок прозвучало не как просьба, а как приговор, не подлежащий обжалованию. Я шел к цитадели Капулетти, пытаясь унять дрожь в голосе и коленях. Королева встретила меня лично. На первый взгляд — само изящество и любезность, если бы не глаза… Алая, налитая густой кровью радужка гипнотизировала и отталкивала одновременно. Я прятал взгляд, запинаясь, рассказывал ей о ссоре с матерью, чувствуя себя мотыльком в паутине из шелка и стали.       А потом раздался этот сухой, демонстративный кашель.       Король. Мой дядя. Тот самый человек, который ненавидит само имя Монтекки, выжженное на моем гербе. Я замер, вдыхая разреженный воздух тронного зала, готовый к удару. Но настоящий удар пришел с другой стороны. Краем глаза на широкой лестнице я увидел знакомую фигуру — властную, застывшую в гордом повороте головы. Мать? Здесь?       Я счел это миражом, порождением моего воспаленного страха. Моя мать не могла переступить этот порог, не могла вернуться в логово брата после стольких лет изгнания. Слишком много потрясений для одного вечера. Если это не галлюцинация, то сказка о «любви в шалаше» окончательно рассыпалась прахом, обнажив под собой чьи-то темные и очень амбициозные планы.       То был не мираж. Я благодарю небеса лишь за то, что луна была единственным свидетелем этого позора: королевский дворец, пустые ночные улицы и моя семья, рвущая друг друга на части. Мать сыпала обвинениями в лицо дяде Тибальту, который в этот раз был лишь сторонним зрителем её безумия. Я не выдержал. Не ради дяди и не ради неё — я вышел сражаться за свою независимость.       Моё сердце выбрало Эйвери, и никакие проклятые фамилии не заставят меня разлюбить. Мать сама когда-то сожгла мосты ради отца. И что? Небо не обрушилось, океаны не высохли, древние ящеры не восстали из праха. Мир остался прежним, только две семьи продолжают упрямо грызть одну и ту же кость вражды.       Несмотря на все её крики и запреты, я вернулся домой вслед за ней. А там меня ждал Меркуцио Еще один Монтекки, ставший моей персональной пыткой. Между нами нет ни капли тепла. Я обязан кормить его, одевать, читать сказки перед сном, но стоит мне коснуться этого ребенка, как он взрывается визгом, от которого закладывает уши. Он кусается и плюется, словно само моё присутствие для него яд.       Я продолжаю существовать в этом склепе, который мы зовем домом. Мать не выносит меня: стоит мне войти в комнату, она уходит, не проронив ни слова. Пусть. Я дождусь финала этой школьной каторги и исчезну. Никто — ни короли, ни тени прошлого — не встанет на моем пути к счастью. Моя сказка еще не закончена, она просто временно сменила декорации на более мрачные.       Я думал, что дно уже достигнуто, но снизу постучала моя собственная мать. Она ездила в Винденбург. В дом к Эйвери.       Теперь мне невыносимо даже думать о том, чтобы встретиться с ней взглядом. Стыд — это липкий, серый туман, который душит меня всякий раз, когда я представляю этот визит. Что теперь думает обо мне Эйвери? Каким монстром я кажусь её отцу, после того как моя мать устроила там свой «крестовый поход», защищая чистоту нашей фамилии от воображаемой грязи?       Мне больно и унизительно за каждый её жест, за каждое слово, брошенное людям, которые не виноваты в нашем фамильном безумии. Но я — не она. Я не мой отец и не мои предки, застрявшие в пыльных распрях средневековья. В моих жилах течет их кровь, но моё сердце бьется в другом ритме.       Нужно набраться мужества. Выйти из тени этого позора и пригласить Эйвери на прогулку. Я должен смыть этот кошмар честными словами, пока он окончательно не отравил то единственное чистое, что у меня осталось. Если наша сказка должна выжить, я обязан встретить этот шторм с открытым забралом       Зима в этом году была беспощадной, словно само небо Ондариона решило выморозить из нас остатки тепла. Отношения с матерью трещали по швам, как старый лед под ногами, и каждый мой шаг к Эйвери был подобен прогулке по минному полю. Но я продолжал идти. Я не мог иначе.       Когда мы подошли к её крыльцу, воздух вокруг вдруг стал плотным, как астральный туман. Эйвери остановилась, и её слова ударили меня сильнее, чем ледяной ветер: она хочет познакомить меня с отцом. С Натаниэлем Грайсом.       Внутри меня всё оборвалось. Если мистер Грайс и мой дядя Тибальт — два сапога пара, то я уже был мертвецом. Я видел эту картину: холодный взгляд хозяина дома, презирающего саму фамилию «Монтекки», и я — нелепый юноша, посмевший коснуться его сокровища. Мне хотелось сбежать. Просто развернуться и бежать, пока подошвы не сотрутся о мерзлый асфальт, пока тень этого дома не перестанет преследовать меня.       Но я посмотрел на неё. На её светлую шапочку, на покрасневший от холода нос и на ту надежду, что светилась в её глазах. Моя любовь к Эйвери была сильнее моего страха. Сильнее самой смерти.       Я набрал в легкие побольше колючего морозного воздуха и на мгновение закрыл глаза, пытаясь унять бешеный пульс.       — Волнуешься? — её голос прозвучал тихо, почти нежно, но я почувствовал, как она ловит каждое моё мимолётное движение.       — Н-нет… — я выдавил из себя подобие спокойствия и сделал шумный, долгий выдох. Облачко пара на секунду скрыло её лицо. — Всё… всё хорошо.       Хотя в тот момент я знал — ничего уже не будет «хорошо». Мир за этой дверью готовился вынести мне приговор.       Эйвери сделала шаг ко мне, сокращая то ничтожное расстояние, что отделяло меня от приговора. Её голос, казалось, мог растопить весь лёд Ондариона.       — Не переживай, — прошептала она, и я почувствовал запах её волос — смесь морозной свежести и чего-то неуловимо домашнего. — Мой отец предпочитает узнавать кого-то лично, прежде чем складывать впечатление. А то, что твой дядя тебя недолюбливает… Он не ТЕБЯ недолюбливает, Данте. Он ненавидит твою фамилию. Это совсем разные вещи.       Я горько усмехнулся, глядя на свои ботинки, утопающие в снегу. Для всего мира я был лишь «одним из Монтекки», носителем яда Джульетты.       — Как легко у тебя это получается… — выдохнул я, поражаясь её способности верить в лучшее там, где я видел только выжженную землю.       Эйвери не ответила. Она сделала ещё пару шагов вперёд, решительно загородив мне путь к крыльцу, словно пытаясь защитить меня от собственного страха. Она потянулась вверх, её ладонь в тёплой перчатке коснулась моего пальто, и я почувствовал мягкое прикосновение её губ к своей щеке.       — Вот, — она отстранилась, и на её лице заиграла та самая улыбка, ради которой я был готов сжечь все мосты. — Это на удачу.       Этот поцелуй обжёг меня сильнее холода. Он стал моей броней. Глубоко вздохнув, я кивнул. Теперь я был готов войти. Даже если за этой дверью меня ждал сам дьявол в обличии Натаниэля Грайса.       После кусачего зимнего ветра тепло дома Эйвери показалось мне обжигающим, почти агрессивным. Я зажмурился, чувствуя, как на ресницах тают снежинки, превращаясь в предательские капли. Сердце колотилось в горле. Стоило мне сбросить пальто, как из глубины коридора донесся голос. Глубокий, спокойный, властный.       — Эйвери? Это ты?       Я съежился. В ту секунду я готов был пробить дыру в полу, провалиться сквозь земную кору и вылететь с другой стороны планеты, лишь бы не сталкиваться с Натаниэлем Грайсом. В моей голове уже крутилась кинолента из худших сценариев: вот он вызывает дядю Тибальта и они устраивают мне публичную экзекуцию прямо на ковре в гостиной. Или он просто молча вышвыривает меня за дверь, как назойливое насекомое, посмевшее нарушить стерильную чистоту его мира.       — Да! Это я! Я не одна! — звонко отозвалась Эйвери.       Ответа не последовало. Эта тишина была тяжелее любого крика.       Мы прошли в гостиную и сели на диван. Я чувствовал себя так, словно проглотил стальной прут: спина прямая, взгляд застыл в одной точке. Я не мог заставить себя просто откинуться на мягкую спинку, я был на иголках, ожидая удара. Голос Эйвери доносился до меня как сквозь слой ваты, пока вдруг резкое, нестерпимое чувство щекотки не вырвало меня из оцепенения.       — Земля вызывает Данте! Прием! — Эйвери безжалостно атаковала мои бока.       Я не выдержал. Смех, истерический и очищающий, вырвался наружу. Я пытался перехватить её руки, из глаз потекли слезы, а очки опасно съехали на кончик носа.       — Все-все! Прием! Я на месте! — задыхаясь, выдавил я.       Эйвери наконец остановилась. Она мило улыбнулась и нежным жестом поправила мои очки, которые вот-вот готовы были совершить суицидальный прыжок на пол.       — Данте, я люблю тебя. Мой папа никогда не пойдет против меня. Если я выбрала, он поддержит. Я это знаю.       Я смотрел на неё — сияющую, уверенную, бесстрашную — и не понимал, откуда в ней эта вера. Мне отчаянно хотелось верить ей, раствориться в этом спокойствии, но внутренний голос продолжал вопить: «Беги! Спасайся, пока дверь ещё не заперта!». Потому что в тени дверного проема я уже почувствовал чьё-то присутствие.       Человек, который тенью скользит по закрытым приемам моего дяди Тибальта. Тот, кто стоит по правую руку от Натаниэля Грайса, когда решаются судьбы Ондариона. Я видел его на ужинах — холодного, безупречного, облеченного властью, к которой я даже боялся прикоснуться. Двое самых важных мужчин в жизни Эйвери связаны с моим дядей стальными цепями преданности. Я пропал. Сейчас по мне ударит первая волна ярости Грайсов, а когда я буду раздавлен, придет её отец, чтобы завершить начатое.       Глубокий вдох. Выдох. Я готов.       — Эйвери? — голос Тома разрезал тишину, как скальпель. — С тобой… сын Джульетты Монтекки? Данте, кажется?       НЕТ, Я НЕ ГОТОВ! ЧЕРТ, ОН ОБРАТИЛСЯ КО МНЕ?!       Всевышний, если ты слышишь, забери меня отсюда прямо сейчас. Раствори в астрале, преврати в пыль, только не заставляй меня смотреть ему в глаза.       — Да, это Данте Монтекки, — Эйвери выпрямилась, и в её голосе зазвенела сталь, которую я так часто видел у её бабушки Линн. Она серьезно, почти вызывающе посмотрела на брата. — И он мой парень. Сегодня он познакомится с папой.       Том перевел на меня взгляд. Так смотрят на редкое, не слишком симпатичное насекомое под микроскопом — с холодным любопытством и оттенком брезгливости. Затем он снова посмотрел на сестру.       Внутри меня что-то оборвалось. Я не мог больше молчать. Нельзя, чтобы она вечно служила мне живым щитом. Я должен был подать голос, даже если он сорвется на писк.       — Здравствуйте, мистер Грайс, — мой голос прозвучал чуждо, надтреснуто, в нем не было ни капли той уверенности, которой так славились Капулетти.       Я ненавидел себя в эту секунду. Во мне текла половина их крови, но силы воли в этой крови было ноль. Я проиграл эту генетическую гонку еще до своего рождения, унаследовав от своей семьи только умение влипать в дерьмовые ситуации       Но стоило мне почувствовать мимолетное тепло от внезапного дружелюбия Тома, как за моей спиной разверзлась бездна. Воздух в гостиной мгновенно стал ледяным, а уютный треск камина сменился мертвой тишиной.       — Встань, Монтекки. В этом доме не принято прятаться за спину женщины.       Голос Натаниэля Грайса прозвучал сухо, без единой эмоции, словно зачитываемый приговор. Мои колени предательски задрожали, на миг став ватными. Подъем с дивана показался мне восхождением на Эверест. Опираясь на подлокотники, я всё же заставил себя встать и подойти к нему.       Он улыбался. Но эта улыбка… она пугала больше, чем любой оскал. Я не мог понять: искренняя ли это радость или он просто забавляется, глядя на мою агонию? Натаниэль протянул руку, и наше рукопожатие превратилось в поединок. Его ладонь — стальные тиски. Я до боли сжал зубы, отвечая настолько крепко, насколько позволяли мои слабеющие силы. Грайсы не прощают слабости. Нельзя ударить в грязь лицом.       — Эйвери много о тебе рассказывала, — его тон оставался холодным, несмотря на застывшую на лице маску вежливости. — Но нам нужно прояснить пару моментов, прежде чем ты решишь, что тебе здесь рады.       Он жестом указал в сторону другой гостиной — просторного зала с камином, старым пианино и испачканным красками мольбертом. Каждая секунда пути туда казалась вечностью. Когда мы сели на диван, время просто замерло.       Боковым зрением я начал изучать его лицо. И тогда я увидел это. Шрам. Огромный, уродливый след от ожога, изуродовавший его кожу. Ужас ледяной волной прошел по позвоночнику. Что за ад должен был пережить этот человек, чтобы получить такое клеймо? Белая рубашка скрывала остальные следы, но я кожей чувствовал — этот шрам лишь верхушка айсберга боли, скрытого под тканью.       В ту минуту я понял одну простую вещь: мне не нравится Натаниэль Грайс. И, судя по тому, как он смотрел на меня, это чувство было абсолютно взаимным.       Наше общение меньше всего напоминало светскую беседу — это был допрос, методичный и беспощадный. Натаниэль Грайс спрашивал о самых банальных вещах: кто я, чего хочу от этой жизни, какие у меня цели. Эти вопросы мне задавали все, кому не лень.Мои амбиции? Трон Ондариона? Отношение к проклятой вражде Монтекки и Капулетти?       Ему нужны были ответы политика, но перед ним сидел человек, который смертельно устал от этих игр. И в какой-то момент плотину прорвало. Слова полились из меня бурным потоком — я говорил так, словно годами был лишен права голоса, и вот теперь мне выпал единственный, последний шанс высказаться перед лицом самой Смерти.       — Я очень люблю вашу дочь, мистер Грайс. Эйвери — это… она лучшее, что есть в этом мире, — мой голос дрожал, но взгляд я не отвел. — Я хочу быть с ней. Мы хотим быть вместе. Уехать в Гибби-Поинт, туда, где нас никогда не достанет тень моей чертовой семьи!       Едва последние слова сорвались с моих губ, я почувствовал, как в желудке завязался холодный узел. Обозвать свою семью «чертовой» перед человеком, который ценит кровные узы превыше всего? Оскорбить Капулетти, когда в тебе самом течет их половина — это было равносильно тому, чтобы плюнуть в лицо самому хозяину дома. Я видел, как сузились его глаза. «Всё, — мелькнуло в голове, — сейчас он вышвырнет меня на мороз». Но лихорадка откровения уже не давала мне остановиться.       — У нас был план сбежать, мистер Грайс! — я выпалил это почти в лицо Натаниэлю, используя свою «минуту славы» как последний патрон. — Сбежать, как только закончим школу. Сменить имена, фамилии… перекрасить волосы, стать неузнаваемыми. Мы хотели скрыться в самой дальней части Симнации, куда даже Всевышний побоится заглядывать!       Тишина, последовавшая за моим криком, была оглушительной. В ту же секунду я осознал, что натворил. Я собственноручно, своим длинным и глупым языком, превратил нашу сказку в пепел. Я выдал наш побег человеку, который одним звонком Тибальту может стереть меня из реальности. Эйвери запрут в башне, а меня сошлют туда, где нет солнца.       Я сам разрушил нашу мечту. Своим признанием я поставил точку в нашей истории любви, так и не успев дописать первую главу.       Натаниэль молчал. Пока я выплескивал всё, что накопилось, он казался каменным изваянием: ни одного движения, ни единого вдоха. Я замолчал, окончательно сжавшись в кресле, ожидая, что сейчас он укажет мне на дверь дома Грайсов. Но вместо этого я увидел ухмылку.       Она была едва заметной, скользнула по его губам так быстро, что я подумал — показалось. Но когда он заговорил, от его ледяного тона не осталось и следа. Голос стал спокойным, почти мягким.       — Я тебя услышал, Данте, — произнес Натаниэль.       Я опешил. Я только что признался, что планирую буквально похитить его дочь, а он ведет себя так, будто мы обсуждаем погоду. Это был какой-то сюр. Шутка? Или я уже сошел с ума от страха?       — Но есть то, что не позволяет мне одобрить ваши отношения. И ты понимаешь, о чем я, — он посмотрел мне прямо в глаза, и я резко опустил голову.       От этого движения в шее что-то хрустнуло, и резкая боль прострелила затылок. Но душевная боль была сильнее. Я прекрасно знал эту причину. Она была настолько идиотской, что мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Фамилия. Проклятые семь букв. Разве семью выбирают? Если бы я мог, я бы стал кем угодно, только не Монтекки.       Я снова поднял взгляд, отчаянно пытаясь найти в его глазах хоть каплю понимания. Понимания меня как человека, а не как носителя фамилии.       — Вы… Вы ненавидите меня? За то, что я Монтекки? — мой голос охрип, в нем дрожало голое отчаяние. — Вы ненавидите всех нас, как мой дядя?       Натаниэль вдруг хрипло рассмеялся, прикрыв глаза, и этот звук выбил у меня почву из-под ног.       — Ненавижу тебя? Нет, — он снова стал серьезным, и я опять напрягся всем телом. — Исправь свою ситуацию с Тибальтом. Вот тогда и поговорим. И, чтобы тебе было немного легче… я сам поговорю с ним. Так сказать, замолвлю за тебя слово.       В ту секунду я понял, что этот человек только что не просто открыл мне дверь в свой дом. Он подал мне руку над пропастью, в которую я был готов прыгнуть.              Счастье в Ондарионе — это товар с очень коротким сроком годности. Я не успел даже дойти до дяди Тибальта, не успел закрепить то зыбкое доверие, что подарил мне Натаниэль Грайс, как мир вокруг меня просто выключили.       Эйвери исчезла. Не физически — я видел её в коридорах школы, видел в столовой, видел за партой. Но я стал для неё призраком. Невидимкой. В «Кролике Общения» — блок. В Симстаграме — пустота. Мои звонки разбивались об автоответчик, а в столовой она теперь выбирала самый дальний стол, лишь бы не пересекаться со мной взглядом.       Я не понимал. Я сходил с ума, прокручивая в голове каждую нашу секунду — всё ведь было идеально! Мы были самыми живыми в этом городе мертвых традиций. А потом поползли слухи. Грязные, липкие, как болотная тина.       Говорили, что я бросил её. Что я — «истинный Монтекки» — наигрался и выбросил её, как сломанную куклу. И сделал это самым трусливым способом: отправил письмо. Бумажное письмо с сургучным оттиском моей семьи.       Я? Письмо? Век мессенджеров и мгновенных звонков, а я якобы сидел и плавил воск, чтобы написать «прощай»? Это было настолько тупо, что хотелось смеяться, если бы не было так больно. Я понял всё, когда увидел тень улыбки на лице своей матери.       Джульетта воткнула мне нож в спину. Она не просто разорвала мой союз с Эйвери, она выставила меня ничтожеством в глазах единственного человека, ради которого я дышал. Оказалось, я совсем не знал женщину, которая меня родила. На неё работали худшие отбросы королевства, и её собственная душа прогнила настолько, что она не пожалела собственного сына ради своей безумной гордыни.       Я буквально выгрызал у одноклассников возможность просто поговорить с ней. Мы договорились встретиться в спортзале после тренировки футболистов. Я ждал. Считал секунды по звуку падающих капель в душевой.       Эйвери не пришла.       И тогда я понял: если она не идет ко мне, я пойду к ней. Даже если Натаниэль на этот раз решит меня пристрелить прямо на пороге.       Я приехал в дом Грайсов, чувствуя, как печаль съедает меня заживо, оставляя лишь пустую оболочку, наполненную страхом. Меня впустил Том — он куда-то спешил и лишь на бегу бросил, что Эйвери во второй гостиной.       От входной двери до цели было всего семь шагов. Но для меня эти семь шагов были равносильны первым шагам младенца или, скорее, первому выходу на поверхность планеты Сиксим. Тяжело, судьбоносно и смертельно опасно. Каждый сантиметр этого пути давался мне с боем.       Эйвери смотрела на меня с прищуром, в котором смешались обида и яд. Но я слишком хорошо её знал. В этом прищуре, в тусклом блеске её глаз я всё ещё видел ту теплоту, которая согревала меня месяцами. Она любила меня. Я был уверен в этом так же сильно, как в том, что «моё» письмо было самым грязным и низким жестом в истории нашей семьи. Я должен был всё исправить. Искупить вину за поступок моей матери, которая, кажется, окончательно обезумела в своей жажде контроля.       — Эйв… — я попытался начать, но слова застряли в горле.       — Пять минут, Данте, а потом уходи! — её голос дрожал от подавленных эмоций, а теплый блеск глаз начал сменяться влажным блеском подступающих слез.       — Пять минут. Хорошо. Эйв, я не отправлял это письмо! — я взмолился, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Посмотри сама, это же тупо! Ты видела мой почерк? Я пишу как неандерталец! Зачем мне сидеть с пером, когда проще набрать сообщение? Ещё и этот сургуч с гербом… Эйв, милая, это же очевидный абсурд! Подстава…       — Подстава? — она снова перебила меня, и на этот раз её голос звенел от ярости. — Опять, Данте? Может, придумаешь что-то новое? Ты слишком много возомнил о себе только потому, что ты — Монтекки! Внимание всем жителям Ондариона и всей Симнации: громкая фамилия не делает из тебя ходячую сенсацию или единственную причину для заголовков газет!       Яд её обиды обжигал меня, и я принимал его. Она имела право на этот гнев.       — Да! — закричал я в ответ, срываясь на хрип. — Ты же знаешь, как я ненавижу, что из-за этой фамилии я вечно в заднице! Именно поэтому у нас был план — сбежать, сменить имена, забыть это чертово прошлое в Гибби-Поинт! Эйвери, прости… Я не знаю, что там написано. Но я знаю, кто это сделал. Это моя чокнутая мамашка!       Я смотрел на неё в упор, прожигая взглядом, и в этот момент в моей душе не осталось ничего, кроме безмолвной молитвы Всевышнему. Я умолял только об одном — чтобы она мне поверила       Эйвери простила меня. В ту секунду, когда она произнесла эти слова в тишине своей гостиной, я понял, что до этого момента я просто не дышал. Мир, замерший на краю пропасти, вдруг обрел краски. Я поставил перед собой одну-единственную цель: по крупицам, по стежку восстановить то доверие, которое моя мать пыталась превратить в пепел. Нашу любовь нужно было лечить, как раненую птицу, и я был готов посвятить этому вечность.       Я пригласил её в старый бар в самом сердце Сиудада. Говорили, что стены этого места впитали в себя тысячи признаний и сотни предложений руки и сердца. Для меня это был священный ритуал. Я готовился так, словно шел на аудиенцию к самому Всевышнему: выгладил лучший костюм, тайком «одолжил» одеколон отца (запах которого всегда ассоциировался у меня с силой), до блеска начистил туфли. Я заказал для неё такси, а сам примчался за час до встречи. Мне нужно было время, чтобы успокоить бешеный пульс и научиться заново смотреть ей в глаза       Она вышла из такси, и время снова споткнулось. На ней не было пафосных платьев — только рваные синие джинсы и та самая дурацкая, до боли родная футболка с мультяшным героем. Моя Эйвери. Она улыбалась, и в её глазах снова горело то самое счастье, которое я поклялся оберегать.       — Ты очень красивая, Эйв, — выдохнул я, перехватывая её руки. Мои ладони всё ещё немного дрожали, но её тепло мгновенно заземлило меня.       В баре было шумно, но для нас существовал только крошечный островок у барной стойки. Нам ещё не продавали алкоголь, и мы пили ледяные фруктовые фреши, чувствуя вкус самой жизни. Мне это даже нравилось. Настоящие, крепкие чувства не нуждаются в допинге. Я смотрел на нас и думал о родителях. Несмотря на стальной характер матери, их история начиналась как сказка, прошла через ад и всё равно пришла к сладостному покою. Наш путь оказался похожим. Сказка, трагедия… и впереди — только наша общая крепость, которую больше не разрушить никаким письмом.       Мы танцевали. Под приторные мотивы, под гул голосов за барной стойкой и шум старого телевизора, крутившего какую-то черно-белую классику. Весь этот хаос Сиудада — запах табака, звон бокалов, чужой смех — растворялся, превращаясь в декорации нашего собственного фильма. Я смотрел на Эйвери и чувствовал, как влюбляюсь заново. В каждый её жест, в каждую прядь светлых волос, в её серые глаза, которые теперь светились прощением. Это был наш «хэппи-энд», выстраданный и заслуженный. Но мне было мало. Я хотел, чтобы этот вечер не заканчивался никогда.       — Давай сбежим отсюда? — прошептал я ей на ухо, и она, не раздумывая, потянула меня за собой.       Каток встретил нас прохладой и зеркальным блеском искусственного льда. Эйвери скользнула вперед так легко, словно родилась на коньках, а я… я потерпел фиаско на первой же секунде. Моё тело решило, что гравитация — штука серьезная, и я с размаху приземлился на пятую точку. Испуг в её глазах мгновенно сменился смехом, когда она услышала мой собственный хохот. Это было так глупо и так правильно.       Она помогала мне встать, удерживала за руку, терпеливо объясняя, как ловить равновесие. Я, конечно, решил впечатлить её своей «невероятной обучаемостью» и рванул вперед сам.       Первый же поворот стал моим Ватерлоо. Запутавшись в собственных ногах, я начал отчаянно махать руками, как пингвин, возомнивший себя летающей птицей. Секунда — и я лежу на спине, глядя в темное небо Сиудада через съехавшие на кончик носа очки. Затылок приятно холодила поверхность льда, а внутри всё дрожало от смеха над собственной неуклюжестью.       Больше она мою руку не выпускала. Мы катались вдвоем, сцепленные пальцами, как две части одного целого. Эйвери что-то говорила, учила меня технике, но я её почти не слышал. Я просто смотрел на неё, слушал музыку её голоса и понимал: пусть я сто раз упаду на этом льду, лишь бы она была рядом, чтобы помочь мне подняться.       Вечер казался бесконечным, растягивая наше свидание, словно старую кинопленку, но мне всё равно было мало этой вечности. Мы бродили по Сиудаду, заново переплетая пальцы и привыкая к теплу друг друга. Мы смеялись, считали звезды и сами не заметили, как ноги привели нас к стеле Аксолотля — негласному символу города.       Там, в свете ночных огней, это каменное существо казалось живым стражем чистоты и возрождения. Глядя на него, я понял: это идеальное место для нашей новой точки отсчета.       — Эйв… — я остановился, разворачивая её к себе. Мой голос звучал глухо. — Давай оставим это письмо и всю эту грязь здесь. У подножия этой стелы. Стань снова моей девушкой. По-настоящему. Без оглядки на наши фамилии.       Она замялась. Я видел, как в её глазах на мгновение промелькнула тень того самого письма, как плеснуло в них горькое недоверие. Но её взгляд, устремленный в мой, буквально кричал о том, что она отчаянно хочет мне верить. Она кивнула, едва слышно прошептав «да», и этот звук стал для меня важнее всех симфоний Маэстро.       Теперь я своего не упущу. Я буду бороться за нас с удвоенной силой.       Я шагнул к ней, сокращая те последние миллиметры, что казались пропастью. Мои ладони легли на её щеки — кожа была прохладной от ночного воздуха, но под моими пальцами она мгновенно начала согреваться. Я закрыл глаза и прижался своими губами к её губам.       Это не был просто поцелуй. Это был выдох облегчения, клятва и просьба о спасении одновременно. Сначала осторожный, почти невесомый, он быстро перерос в нечто большее — глубокое и жадное. Я целовал её так, как видел сотни раз в тех приторно-романтичных фильмах, которые так обожает моя мать, но сейчас в этом не было ни грамма фальши. Только вкус её губ, стук двух сердец, бьющихся в унисон через плотную ткань курток, и ощущение, что мы наконец-то дома. В этом поцелуе было всё: и горечь нашей разлуки, и неистовое желание никогда больше не отпускать эту руку.       Я поставил себе эту цель еще там, в теплом и пахнущем историей доме Эйвери, сразу после того, как её отец — Натаниэль Грайс — неожиданно подал мне руку. Моя миссия была безумной и простой одновременно: добиться аудиенции у дяди Тибальта. Мне нужно было не просто разрешение, мне нужна была свобода. Гарантия того, что когда мы сбежим в Гибби-Поинт, за нами не отправят ищеек Ондариона. Я хотел, чтобы нас оставили в покое.       Понедельник. Школьный выходной. Идеальное время, когда коридоры дворца пусты, и кошачий царь может уделить время «проблемному» племяннику. Единственной преградой стала погода. Небо над Ондарионом буквально раскололось — гроза бушевала так, словно сама Вселенная восстала против моего решения. Казалось, мир хочет запереть меня дома, заставить найти тысячи причин, чтобы не идти к Королю. Я повсюду видел пагубные предзнаменования, но отступать было некуда. Если я не сделаю это сейчас, я не сделаю этого никогда.       Я вышел за порог поместья Монтекки, и ледяной град тут же обрушился на меня, превращая мир в сплошную серую пелену. Ветер бешено рвал мой зонт из рук, пытаясь унести его в бушующее море вместе со мной, если я продолжу так отчаянно цепляться за маленькую ручку. Среди безлюдных улиц, под раскатами грома, я чувствовал себя крошечной букашкой в огромном, враждебном мире. Один. Против ветра. Против грозы. Против собственного страха.       Дорога до дворца превратилась в личную пытку. Ледяной град стегал по лицу, а ветер так неистово рвал мой зонт, что в какой-то момент я просто сдался и позволил стихии превратить меня в мокрое ничтожество. К воротам я подошел, дрожа всем телом, но внутри горело пламя, которое не смог бы потушить даже великий потоп.       У входа меня ждало первое препятствие — дворецкий. Он окинул мой жалкий вид взглядом, полным такого презрения, словно я был бродячим псом, посмевшим осквернить своим присутствием королевский порог.       — Изыди, Монтекки, — выплюнул он, пытаясь выдворить меня обратно в грозу. Его голос был пропитан ядом, предназначенным для черни и плебеев. — Здесь не подают милостыню предателям.       Я почувствовал, как во мне что-то лопнуло. Я больше не хотел быть «терпилой». На секунду я отринул фамилию отца и ощутил в своих жилах кровь Капулетти — ту самую, что правила этим городом.       — Где мой дядя? Где Король?! — я расправил плечи и приказал, а не спросил. В моем тоне прозвучала властность, которая заставила этого напыщенного индюка в ливрее закатить глаза и недовольно фыркнуть.       — Прошу за мной, — процедил он сквозь зубы.       Он привел меня в залу, где обычно гремели балы. Там, среди золоченого великолепия, Тибальт Капулетти стоял у барной стойки. Мой дядя, Кошачий Царь, расслабленно наблюдал за танцующей принцессой Астреей. Он смеялся — редкий кадр нежности в этом холодном доме. Я подумал, что это мой шанс.       Но стоило ему увидеть меня, как вся мягкость исчезла, сменившись хищной настороженностью.       Астрею увели так быстро, что я едва успел заметить мелькание её платья. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь далеким рокотом грома за окнами. Тибальт не шелохнулся. Он продолжал опираться на стойку, но его расслабленность теперь была обманчивой — так замирает хищник, прежде чем переломить хребет жертве. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде не было даже злости. Только холодное, бесстрастное узнавание врага.       — Зачем ты здесь, Монтекки? — голос Тибальта прозвучал негромко, но он заполнил собой всё пространство залы. В этой короткой фразе было всё: и приговор моему рождению, и конец нашей беседы, едва она успела начаться.       Я почувствовал, как по спине стекают ледяные капли воды вперемешку с потом. Я сделал шаг вперед, стараясь, чтобы мой голос не дрожал слишком сильно, хотя внутри всё вибрировало от надлома.       — Я пришел не как Монтекки, дядя, — я намеренно выделил последнее слово, надеясь наткнуться хоть на тень родственной связи. — Я пришел к вам не по поручению матери и не ради интриг отца. Я — не они.       Я замолчал на секунду, пытаясь поймать его взгляд, но Тибальт лишь слегка наклонил голову, словно разглядывая странный дефект на фамильном гобелене.       — Я хочу мира, — мой голос сорвался, стал тише, почти умоляющим. — Я хочу, чтобы вы увидели во мне человека, а не повод для старой мести. У нас с Эйвери Грайс… у нас есть право на жизнь, которая не будет отравлена вашим конфликтом. Пожалуйста, я прошу вас просто… позвольте нам быть. Дайте мне шанс доказать, что я не совершу их ошибок.       Тибальт молчал. Он медленно оттолкнулся от стойки и выпрямился во весь свой внушительный рост, уперев руки в бока. Сейчас передо мной стоял не родственник. Передо мной стоял Король, для которого верность роду была выше жизни, а предательство Джульетты — незаживающей раной, которую он бережно присыпал солью старой вражды. Для него я был лишь отпрыском позорной фамилии, живым доказательством того, что Капулетти могут быть слабыми. И эту слабость он не собирался прощать.       Молчание Тибальта затягивалось, становясь невыносимым. Я почти физически чувствовал, как он перемалывает мои слова в труху, не оставляя от моих надежд даже пыли. А потом он заговорил. Его голос больше не был тихим — он вибрировал от накопленной годами злости и брезгливости.       — Ты закончил, Монтекки? — Тибальт сделал резкий шаг ко мне, вскидывая руку в предостерегающем, почти атакующем жесте. Его лицо исказилось в гримасе такого глубокого отвращения, что я невольно отшатнулся. — Ты пришел в мой дом, в мокрой рубашке и с дрожащим голосом, просить о «мире»? Ты, чьё само существование — это плевок в лицо каждому Капулетти, когда-либо жившему в Ондарионе?       Он замолчал на секунду, тяжело дыша, и в этой паузе меня прошиб холодный пот осознания. Натаниэль. Он не приходил. Он не говорил с ним. Мой единственный козырь, моя единственная надежда на заступничество Грайса оказалась иллюзией. Натаниэль либо не успел, либо… либо он просто решил посмотреть, как я справлюсь сам. И я не справлялся.       — Семья Грайс — это плоть от плоти моего рода! — Тибальт ткнул пальцем в мою сторону. — Мы с Натаниэлем ковали этот союз годами, и я скорее выжгу этот город до основания, чем позволю грязи Монтекки коснуться Эйвери. Ты думаешь, я позволю тебе осквернить нашу кровь? Внести разлад в семью, которая является опорой моего трона? Твоя мать предала нас ради твоего отца, Данте. Она выбрала врага и вонзила нож в спину Капулетти. И если ты думаешь, что я позволю тебе повторить этот сценарий, втягивая в своё болото тех, кто мне дорог — ты идиот. Таким же ничтожеством, мечтающим подточить мощь моего союза изнутри, растешь и ты.       Он ткнул пальцем в сторону выхода, и в его глазах вспыхнуло то самое «кошачье» безумие, о котором шептались в Ондарионе.       — Вон! — рявкнул он, и этот крик эхом отразился от позолоченных сводов. — Убирайся к своей матери. И не смей больше переступать этот порог, пока на тебе висит это проклятое имя. Для меня ты мертв, Данте. Так же, как мертва Джульетта.       Рев Тибальта еще вибрировал в воздухе, когда тяжелые двери залы бесшумно отворились. Я уже готов был бежать, чувствуя себя раздавленным насекомым, но в этот момент в комнату вплыла Она.       Виктория. Королева Ондариона и верная тень Тибальта. На ней было то самое платье цвета запекшейся крови, которое делало её похожей на древнее божество войны. Она не шла — она скользила по паркету, и по мере её приближения ярость дяди начала утихать, сменяясь глухим раздражением.       — Тибальт, дорогой, — её голос прозвучал как шелест шелка, но в нем была сталь, способная перерезать горло. — К чему этот шум? Ты пугаешь слуг и… — она перевела свой ледяной, всезнающий взгляд на меня, — нашего гостя.       Я замер. Виктория знала. Она знала всё о нас с Эйвери. Она была той, кто мягко нашептывал Тибальту о милосердии, готовя почву для моего исчезновения из этого города. Для мира она была любящей женой Короля, но сейчас, глядя в её глаза, я понял: она — Серый Кардинал, который укрепляет трон Тибальта, убирая с доски лишние фигуры. И я был такой фигурой.       — Он пришел нести чушь о Грайсах, Виктория! — Тибальт сплюнул слова, всё еще тяжело дыша. — Он хочет осквернить твою семью своим присутствием!       Виктория на мгновение коснулась плеча мужа — жест, который мгновенно «приземлил» Кошачьего Царя. Затем она снова посмотрела на меня. В её взгляде не было ненависти Тибальта. В нем был холодный расчет. Она хотела, чтобы я был счастлив — но только там, где я никогда не смогу помешать её планам.       — Иди, Данте, — произнесла она, и в этом приказе было больше силы, чем во всех криках дяди.       Я поклонился, чувствуя, как под её взглядом мои тайны превращаются в её оружие. Она не спасала меня. Она просто выпроваживала меня из истории Ондариона, чтобы Джульетте больше не на кого было делать ставки.              Слова Виктории всё ещё вибрировали в моих ушах, как затихающий звон колокола. Она даровала мне «мир», но этот дар весил больше, чем все угрозы дяди Тибальта. Я пятился к выходу, стараясь не смотреть в её ледяные, всезнающие глаза, пока тяжелые резные двери залы не отрезали меня от королевской четы.       Оказавшись в пустом, гулком коридоре, я замер. Адреналин, который гнал меня сюда через град и грозу, мгновенно испарился, оставив после себя лишь выжженную пустыню и свинцовую тяжесть в голове. Я прижал ладонь ко лбу, чувствуя, как виски разрывает от пульсирующей боли.       В ту секунду тишина дворца стала невыносимой. Натаниэль. Это имя жгло меня изнутри сильнее любого клейма. Он не пришел. Он обещал замолвить слово, обещал поддержку, но я стоял здесь один — мокрый, униженный, раздавленный правдой о том, что для этого города я всегда буду лишь «грязью Монтекки». Почему он молчал? Неужели даже Грайсы решили, что я не стою их риска?       Я вышел на террасу, и ледяной воздух Ондариона тут же вцепился мне в горло. Огромный замок Капулетти возвышался за моей спиной как молчаливый надгробный памятник моим надеждам. Глядя вниз, на ухоженные сады и кованые ворота, я чувствовал себя ничтожно малым. Словно я был не человеком, а случайной пылинкой, которую хозяева этого дома решили стряхнуть с парадного крыльца.       Гроза утихла, сменившись тяжелым, вязким туманом, но холод внутри меня только усиливался. Каждый шаг к выходу давался с трудом — ноги были ватными, а сознание то и дело подбрасывало едкие слова Тибальта и всезнающую улыбку Виктории. Я был свободен, но эта свобода пахла изгнанием и позором.       «Почему он не пришел?» — этот вопрос пульсировал в висках, заглушая шум ветра.       Натаниэль Грайс. Человек, который пожал мне руку. Человек, который обещал помощь. Если всё это было ложью, если даже он решил использовать меня в своей игре, то в этом мире не осталось ничего честного. Я не мог вернуться к Эйвери с этим грузом. Я не мог просто забиться в угол в поместье Монтекки под надзор Джульетты.       Мне нужны были ответы. Прямо сейчас. Даже если ради этого придется проехать через весь мир под этим чертовым серым небом. Винденбург. Я найду его там. И я посмотрю в глаза Натаниэлю Грайсу, чтобы понять: был ли то рукопожатие моим спасением или самым изощренным предательством в истории моей жизни.       Я миновал ворота, не оборачиваясь. Мой путь лежал в Винденбург — к последнему человеку, которому я всё ещё хотел верить.              Винденбург встретил меня звоном трамваев и запахом свежей выпечки, который казался кощунственным после того ледяного ада, через который я прошел во дворце. Мы встретились в небольшой кофейне на окраине. Я выбрал самый дальний столик, подальше от окон, надеясь, что здесь тени Ондариона меня не достанут.       Натаниэль пришел вовремя. Он выглядел уставшим, но в его взгляде не было той насмешки, которой наградил меня Тибальт. Я не стал тратить время на светские беседы. Мои ладони всё ещё дрожали, когда я сжимал чашку, и вопрос вырвался сам собой — резкий, горький, пропитанный отчаянием:       — Почему вы не пришли? Почему оставили меня одного перед Кошачьим Царем?       Натан медленно отпил кофе и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что впервые столкнулся с реальностью. Без злобы, но с тяжелым пониманием.       — Данте, — его голос был тихим и веским. — Мир не вращается вокруг твоих планов. Ты думаешь, я каждый день «катаю вату», дожидаясь твоего звонка? У меня есть дела, обязательства и груз, о котором ты даже не догадываешься. Выкроить время, когда и я, и Тибальт будем свободны для личного, неофициального разговора — это задача, которая требует дней, а иногда и недель подготовки.       Я замолчал, чувствуя, как мой юношеский эгоцентризм рассыпается в прах. Я ждал чуда, а столкнулся с рабочим графиком Короля.       — Мне жаль, что я не предупредил тебя, — продолжил Натаниэль, и в его голосе проскользнула тень искреннего сожаления. — Я не думал, что ты решишься на такой безрассудный шаг в одиночку. Время еще не пришло, Данте. Ты прыгнул в пасть ко льву раньше, чем я успел набросить на него узду.       В ту минуту я понял: мистер Грайс не предавал меня. Он просто жил в мире, где слова имеют вес, а действия требуют подготовки. Я сам подставил себя под удар, не дождавшись сигнала. Но глядя на него, я вдруг осознал — несмотря на мой провал, он всё ещё на моей стороне. Просто за свою свободу мне придется платить не только чувствами, но и терпением, которого у меня никогда не было.