this is a very bad story

I. Андрей

Всю дорогу до Михи, Андрей думает развернуться. Каждый красный свет светофора, на который он попадает, сидя за рулём своего мерса (круто же, хоть и подержанный! Зато всей группой катались, и не гремит, как шестёрка Балу), Князь нервно стучал пальцами по рулю и грубо покусывал губу изнутри. За что он вообще боролся в этой истории? За себя, за Миху, за Анфису?.. Казалось, что ничего из этого не подходит, и самое важное здесь одно: музыка. Музыка, творчество, кайф, Король и Шут. Самое главное, за что Андрей так отчаянно держался в своей жизни, это был оживший под рев стадионов мир, где нормальным было кормить волков людьми, бухать ром напропалую, превращать мужиков в ослов. Вот, что было действительно важно и не зависело ни от наркоты, ни от секса. И если бы его спросили, выберет ли он триста сундуков золота или возможность писать и жить Шутами — он не станет даже думать. Он всегда боролся за группу. И будет бороться, пока дышит. Потому что Король и Шут — это и есть его жизнь. — Аллё! Очнись, придурок! — Неожиданный крик слева, сопровождаемый гудком клаксона, заставил Андрея дрогнуть и выдавить газ в пол. Оказывается, думать на красном слишком вредно. Есть риск уйти в себя. Каждая ступенька лестницы наверх казалась ебаным кошмаром. Не решившись сталкиваться с этим кошмаром в одиночку, Андрей позвонил парням и коротко обозначил, что случилось. Все согласились приехать. Каждый понимал: похоже, теперь точно край. И надо что-то делать. Будучи Андреем Князевым, Андрей естественно приехал первым. Несколько минут сидел в машине, все ещё решая: иди или нет. — Ой, блять… — выдохнул он, наконец, и с характерным звуком отстегнул ремень безопасности, а после покинул авто. На входе в квартиру Горшеневых уже пахло отчаянием и безнадегой. Острым носком ботинка отпихнув дверь в сторону, Андрей аккуратно зашёл внутрь. Навстречу ему вылетело несколько тревожных мух, на входе хаотично валялись разбросаные сумки и чемоданы, из некоторых торчали вещи. Аккуратно подцепив пальцем одну, Андрей выудил из сумки одну знакомую белую маечку. Значит, Анфиса. Андрей прислушался к звукам внутри квартиры — было тихо, и он решил продолжить свой путь. Квартира выглядела просто как пиздец. Здесь нужно было выносить все к чёртовой матери, и сразу на помойку. Потом брать в руки ведро с тряпкой и драить до потери пульса. Андрей отпинывает со своего пути пустые бутылки коробки и остатки кассет, плёнка от которых была размотана буквально по всей квартире. Кажется, кто-то очень не любил слушать песни традиционным способом. Анфису он встречает в дверном проёме в спальню. От одного её вида по спине скользит холодок. Если ему до этого казалось, что она выглядит плохо, то сейчас было удивительно, что она ещё двигается. И она явно не в себе. Причём, уже давно. Испытывая странную смесь отвращения и досады, Князь молча терпит её фривольности, позволяя обидным словам бить по сердцу. Не выдерживает он только когда она трогает его лицо. — Да убери ты… руки свои, — огрызается он, отпихивая её ладно, но это только подливает масла в огонь. Анфиса начинает орать, вопить. Рядом на кровати лежит Миха — и снова обдолбанный, как не в себя. Внутри Андрея все обрывается, и он едва уворачивается от брошенного в него гипсового бюстика. — Ебанулась совсем чтоли, — рычит он, практически не сдерживая гнев. Но Анфиса рычит, точно дикая пума, а потом дёргает на себя дверь спальни, оставляя его один на один с другом. Князь ударяет раскрытой ладонью по двери. — Ты че творишь, блять. Открой дверь! «Ненавижу, блять, закрытые двери,» — ворчит демон в голове. «Наконец-то мы солидарны,» — отвечает второй демон. — Анфиса! — Кричит Андрей громче, отчего на кровати вошкается Миха. Андрей с шумом выдыхает, подпирая бока руками, отодвинув поля кожаной куртки — Пиздец. Блять, просто пиздец… — Андрей осматривает помещение беглым взглядом, нервно отмахивается от мух, которые навязчиво лезут в лицо. Во рту — неприятное послевкусие, но дело не в выкуренной у подъезда сигарете. Дело в сказанном Анфисой. Может быть она и права, может быть он поступил так из-за своих эгоистических настроев, а не из соображений любви и дружбы. Может быть он просто не хотел нести этот крест измены один? И, может быть, привязанность к Анфисе — ничего больше, чем укоренившееся желание чужого тела, чужого внимания. Он тряхул головой. Уже было не понятно, где правда, а где вымысел. Что правильно, а что нет. Одно было ясно предельно точно: нужно лечить и одного, и другого. Иного пути нет. Князь смотрит на дверь. Она на него. Переводит взгляд на Миху, который такой блаженный, будто спит. И только он настраивается выбивать ногой преграду, как в проёме появляется Яша. — Ты че? — А ты че? — Там Анфиса, это… — из-за спины Яши возникает тревожное лицо Поручика. — Всё, по ходу. От лица Князя отливает кровь и он срывается с места.

***

Андрей сидит в своей излюбленной позе, уперев локти в колени и уткнувшись губами в казанки. Ноги сами собой выбивают какой-то ритм. Стук — стук, — говорят остроносые туфли, — стук, стук — стук — стук. По стене медленно спускается паук на едва отсвечивающей в свете солнечных лучей ниточке-паутинке. Между ящиком картотеки и цветочным горшком в паутине лежит настоящий ужин: большая, жирная муха и несколько — поменьше. Паук неспешно опускается к своей засаде и принимается укутывать в коконы добычу. Андрей, погруженный в свои мысли, не замечает, как к нему подходит медсестра. — За Горшеневой кто? — Я, — подскакивая на месте, отзывается Князь. — Принимай, — голос медсестры (такой крупной, что поначалу Андрей даже не замечает за ней Анфису) в тишине коридора звучит громко и надменно. Андрей переводит взгляд на хрупкую фигуру, нервно сглатывая напряжение. Прошёл целый месяц. В Питер уже вовсю пришла зима, используя город как плацдарм для метелей. Миху пролечили быстро, и спустя три недели он уже пришёл на репточку. Осунувшийся, молчаливый, задумчивый. Жил он у родителей, и мама обещала, что присмотрит за ним. Об Анфисе они больше не говорили. Все в группе будто бы забыли о её существовании, выдохнув, когда этому наркотрипу пришёл конец. Всё, но не Князь. Будто бы существующий между двух миров, Князев метался между группой и самим собой, понимая все отчетливее, что хочет видеть Анфису рядом. Хочет, чтобы в его жизни был человек который добавлял бы реальному миру красок в то время, пока он отдаёт все свои краски миру Шута. Он остро нуждался, и в друге, и в его жене. И не мог выбрать кого-то одного. — Привет, — произносит он, наконец, и волнительно заправляет волосы назад, избегая взгляда Анфисы. — Я… За тобой.

II. Анфиса

Анфиса лежит с закрытыми глазами в ожидании, когда дородная медсестра придет за ней с выписным эпикризом. Она лежит прямо в одежде, поверх смятой постели, на кровати, на которой провела последний месяц. Месяц, воспоминания о котором превратились в одну черную массу, состоящую из боли, ужаса и кошмаров. Сначала ее ломало. Казалось, что ее тело разрезают вдоль позвоночника, вынимают позвонки, вытаскивают ребра, заливая ее изнутри расплавленным железом, а после резко остужают и бьют. Анфису выкручивало, несколько раз она падала с кровати вниз головой и разбивала губы. Несколько раз она бросалась на санитаров, умоляя их убить ее, пытаясь выхватить у них из рук различные предметы, даже не соображая, что делает, чтобы тут же попытаться вскрыть себе горло. Она не могла терпеть эту боль. Страшную, невыносимую, жгучую. Боль преследовала ее, окружала со всех сторон, и даже когда Анфиса ныряла в темноту с головой, боль находила ее и там в образе Андрея, что смеялся и твердил, будто бы все было игрой. Очередной историей для нового альбома. Когда прошла боль, ей на смену пришла апатия. Анфиса потеряла вкус к жизни, краски вокруг казались тусклыми, серыми, безжизненными. Ее отвязали от постели, разрешили выходить из палаты. Но Анфиса продолжала лежать практически неподвижно, отказываясь есть, пока санитары не приволокли зонд и не попытались накормить ее силой. Анфиса все также умоляла ее убить, но вот кости уже не ломило. Теперь Анфису лихорадило и выворачивало. Санитары, потешаясь, в один момент все же вогнали в нее назальный зонд, но, промазав, попали вместо пищевода в трахею. Когда она перестала дышать — ее откачали, реанимировали, но Анфиса практически ничего не помнит. Она пребывала в каком-то понятном лишь ей одной мире, где-то глубоко в сознании, то ныряя, то всплывая. В голове раздавались какие-то голоса, чужие образы сменяли друг друга. Воспоминания о событиях до того, как она загремела с передозом, мелькали урывками, Анфиса очень плохо помнила, что было в самом конце. Кажется, Андрей и Миха подрались? А потом она и Миха подрались. И бюст… Ох, она определенно что-то в кого-то швыряла. Но одно Анфиса помнила слишком отчетливо, и шрамы на коленях не давали ей возможности забыть — то, как Андрей предал ее, рассказав обо всем Михе. О том, что происходило дальше в ее отсутствие, она старалась не думать. Наверняка Горшенев подал на развод. У них нет детей, а значит процедура упрощенная. Вполне вероятно, что из больнички Анфиса выйдет уже свободной молодой женщиной, но что потом? Ей было некуда идти. Не к маме же с позором. А еще у нее не было денег. Снова возвращаться в стриптиз не самая лучшая идея, ей уже не восемнадцать, как раньше, а двадцать пять, и этот вариант она просто уже не могла рассматривать. Выбора не оставалось, по ходу, дорога была только одна — обратно к родителям. А дальше будет видно. В один из дней санитарка вошла в палату, где, помимо Анфисы ломало еще несколько наркоманок. Анфиса все также лежала на кровати, безразлично глядя в окно, то приходя в сознание, то проваливаясь, отключаясь под действием каких-то лекарств, которые в нее вливали, типа чтобы не сдохла. — Горшенева. — Анфиса едва вздрагивает, уже не ощущая себя на эту фамилию. Миха ненавидит ее, она ненавидит себя, и все, что от нее осталось, это пустая оболочка. Отголосок некогда сильных чувств сначала к одному мужчине, а потом к другому. — Там к тебе посетитель. Снова. Парень какой-то, в коже весь, из этих, как их, группа такая еще есть, на постерах на остановках рожи мелькают. — Король и шут они. — Анфиса отворачивается, тянет безразлично, подушку обнимает, пытаясь с тошнотой бороться, со слабостью, на грани сознания балансируя, как на краю пропасти. — Пустить? А то он нервный какой-то, на Оксанку с поста наехал, когда она его пускать отказалась. — Санитарка подходит ближе, обходит кровать, встает перед Анфисой, перекрывая ей тусклые солнечные лучи своим грузным телом. Анфиса безразлично вздыхает, и вопрос задает, словно ответ для нее какой-то роли сыграет. — Волосы… — Че? — Волосы, говорю, цвета какого? — Она выдыхает, словно слова даются ей с большим трудом и глаза прикрывает в бессилии. Если Миха явился оповестить ее о том, что подал на развод, так она и так это понимает. А если пришел, чтобы права качать, то ей сейчас не до него совсем. — Так это, блондинчик такой. Симпатишный. — Анфиса вздрагивает, глаза открывая и на санитарку снизу вверх смотрит с легким недоверием. Не стебется? Вроде нет. Но что Князь здесь забыл? Врядли пришел сообщить, что Миха на развод подал, и в группе, на репточке, ее, в общем-то, больше никто не ждет, включая его самого, Князя. Она это и так понимала. — Не впускать. Никого. И Анфиса глаза зажмуривает сильно, лицом в подушку утыкаясь, не позволяя слезам на коже оказаться, пока ее очередной приступ скручивает. Андрея она в особенности видеть не желала, потому что он и так постоянно был с ней, в ее сознании, смеясь и потешаясь над глупостью наивной бабы, в которую она превратилась, когда поняла, что влюблена. Анфиса лежит на кровати. Сейчас, спустя месяц, ее состояние уже намного лучше. В голове прояснилось, ее не ломает, румянец снова вернулся на щеки, вот только бледность из-за нехватки солнечных лучшей, да худоба, остались. Остались шрамы на коленях, и глубокие ссадины на сердце, но теперь она, хотя бы, уже не ревела ночами в подушку, в промежутках между приступами ломки и тошноты. Вот только сердце все еще саднило, и на душе скреблись кошки. Медсестра входит в палату, оглядывая Анфису чуть недовольным взглядом. Анфиса отвечает в ответ чуть высокомерно, натягивая черную водолазку с горлом и длинными рукавами, до середины запястья, а после набрасывая на плечи шубу. Она с кровати встает, на выход следует, в руках держа небольшую сумку с вещами, которыми почти что даже и не пользовалась. В рехабе у нее была своя «форма» одежды, и вещи все хранились под замком у старшей медсестры. На случай, если кто-то решит сбежать. Анфиса, кстати, пыталась. Не сбежать, в окно выйти, в очередной приступ ломки, до того, пока ее не скрутили санитары и не привязали к кровати. Медсестра резко тормозит, от чего девушка, погруженная в собственные мысли и, глядя себе под ноги, чуть не врезается в нее, а после удивленно вскидывает подбородок, когда слышит слишком знакомый голос. Сердце ускоряется, и Анфиса прикусывает губу, выглядывая из-за тучной фигуры и понимая, что ей не мерещится. Она отмечает легкую нервозность в его движениях, но вновь ловит себя на мыслях, что любуется тем, как он зачесывает волосы назад. Он практически не изменился, да и можно ли было кардинально поменяться за месяц? Но вот Анфиса… Да, изменилась однозначно. — Ну, здравствуй. — Она шаг делает, принимая у санитарки документы, и они наконец остаются одни. — Не ожидала тебя увидеть. — Анфиса чуть хмурится. На ум приходит догадка, что его мог прислать Миха, мол, проверить, в каком она состоянии и жива ли вообще там, вменяема ли. Но вопрос не слетает с ее губ, она просто не хочет упоминать имя своего бывшего (?) мужа, тем более в присутствии Андрея. Пусть он и предал ее, но что, если между ними все-таки было хоть что-то… настоящее? — Возьмешь сумку? Тяжелая. — Она протягивает сумку, зная, что примет, и пытается поймать его взгляд, но стоит Андрею поднять свои глаза, как Анфиса не рискует, отворачивается, и молча следует за ним на улицу, к машине. Город встречает ее холодом и ветром, вынуждая плотнее запахнуться в шубу и увязнуть в снегу по щиколотку. Они ничего не говорят, пока находятся на улице, потому что воющий ветер унес бы любое сказанное слово. Анфиса лишь следит за тем, как он убирает сумку на заднее сиденье тачки, волосы с лица пальцами в миг заледеневшими убирает, и поскорее в машину садится на переднее пассажирское, ладони тут же к губам поднося и дуя теплым воздухом. — Зря ты приехал. Все равно мне идти некуда. А до Лодейного Поля почти двести километров, только время потеряешь. — Она поворачивается к нему, все также грея ладони губами, и наконец встречает его взгляд. В груди словно что-то щелкает, сердце замирает, Анфиса моргает, медленно сглатывает, прогоняя наваждение, и добавляет чуть хрипло. — Домой к Горшеневу я не вернусь, это конец.