this is a very bad story

I. Андрей

Андрей бегает взглядом по лицу Анфисы, слушая её сбивчивый рассказ. Задавая свой вопрос, он и не предполагал, что настолько попадёт в цель. Когда Анфиса ходила за ним по пятам, доставала, дразнила и громко смеялась ему в лицо, то кусая за самолюбие, то ударяя по самообладанию, он был, можно сказать, уверен, что её цель именно та, о которой сейчас говорила Горшенева. Он проводит ладонью по лицу, уводя взгляд в сторону, другую руку упирает в поясницу. В задумчивости отходит обратно в комнату от Анфисы, теряется взглядом за окном, на автомате подбирает пачку сигарет. Надо же, солнечный день — впервые за долгое время. А он снова второй. Все равно второй. Все равно коллекция, придаток к группе. Он знал реальное положение дел, но всякий раз было обидно слышать от других подобные вещи. Кончится ли это когда-нибудь? «Ты че типо думал — порахаетесь и она вылечится? Она ж всегда ебанутая была!» — говорит демон на правом плече, подпиливая свои ноготки. «Главное, чтобы не спидозная была, кстати», — дополняет второй. Андрей проводит рукой по волосам, укладывая назад. Хмурится, что-то ища в рисунке на ковре. «Но слушай, она же призналась,» — продолжают демоны свой диалог. «Ты ж тоже Горшку собираешься признаться. А тут вот, пожалуйста, обратная ситуация». «Да вообще, ты Анфису такой видел хоть раз». «С ломкой?» «Кстати…» Завершив круг-петлю по комнате, Андрей возвращается в коридор, отмечая опасную близость Анфисы к выходу. Он обходит её по полукругу, молча подходит к двери и… закрывает её на все замки и вынимает ключ, пряча его достаточно хорошо, чтобы не так прости было вытащить. — Тебе не кажется, что это мне решать? Чего я там заслуживаю и вообще, — он упирается спиной в стенку коридора напротив Анфисы. Скрещивает руки на груди, полы куртки болтаются, мнутся от скрещенных в закрытой позе рук. — Вот это вот все говно ты откуда вообще взяла? Херня какая-то, беда там ходит какой-то за ней, — Андрей хмурится снова, злится. Вытаскивает из пачки губами сигарету, все ещё хмурясь. Ищет по карманам зажигалку, закуривает. Выдавшаяся пауза даёт возможность собрать мысли в кучу. Смотри на Анфису. И замечает дерганость её движений. Дрожь. Общую усталость, сутулость, серость. Он уже видел такое и не раз. И знал что это… Это ломка. Долго же она держалась. Дальше будет только хуже. Здесь, в темноте коридора тьма, что шла за Анфисой след в след, нагнала её. Поедала её. Как в сюжете песен Шутов, что-то мрачное и потустороннее. Прямо привет, «гробовщик». И мораль была. Может быть сказочникам по сказочной судьбе? — Горшок сам виноват, он сидел на наркоте до того, как ты появилась, это во-первых. Чайник вообще мой, и моей вины здесь уж никак не меньше твоей. Это во-вторых. А группа… с группой мы разберемся, и все будет нормально. Это в-третьеих, — он затягивается сигаретой так, будто хочет выкурить её целиком за раз. Помогала бы она ещё решать проблемы. — Кино надо поменьше с Горшком смотреть. Всякие мелодрамы вот эти. Или откуда ты эту херню взяла, — вздыхает он, — а вот что действительно правда, так это наркота. И твои с ней отношения. Андрей нагибается, берет с пола тапок и сбрасывает на него пепел. Все равно резиновый- не прогорит. А прогорит — ну и похуй. Подумав, отправляет следом и окурок, выпрямляется, смотрит на Анфису и делает шаг ей навстречу. Ближе. Кладёт руки на плечи, сдавливая через шубу. — Анфис… — зовёт он негромко, уже мягче. Может быть ему не стоило быть таким грубым? Злиться? Но, по-правде говоря, не каждый день после проведённой вместе ночи женщина говорит ему, что просто играла. Да, увлеклась, но изначально это была лишь игра. Никакой искры, никакой любви, просто желание задеть и ударить. Но он душит в себе это чувство. Оно ещё приедт потом, когда он останется один, и он будет переваривать это в себе день за днем, вспоминать и разбирать по фразам заново. Но это потом, когда Анфисы не будет рядом. — Надо лечиться. Вернись в мир живых, ну же. Где твоя вечная улыбка и смех? Я поеду с тобой, если хочешь. Хочешь, оставайся здесь, я буду рядом. Он поджимает губы, исследуя взглядом её лицо. Ждёт её реакции. Неужели сбежит, неужели откажется? Он не сможет тащить её, она должна сама захотеть что-то поменять в своей жизни. Но ответа нет. — Анфис. Ты хочешь чего-нибудь кроме встречи с дном? Ну, — он пропускает неловкую улыбку, — если бы ты могла сделать что угодно на свете, что бы ты сделала? Ты ведь сказала, что любишь, а теперь просто бросаешь меня, уходишь… Что я должен думать? Неужели ты не хочешь чего-то большего, чем одна ночь? Он хмурится. — Я хочу. И я думаю, это возможно. Только для этого нужно быть вместе и живыми. Ты и я. Без хмурого, — он проводит руками отплеча до локтя Анфисы, чуть задерживается. — Решай. Если ты не захочешь, я ничего не смогу сделать. Просто останемся любовниками на одну ночь, — он убирает руки, проводит по ней тяжёлым взглядом. — Расскажу Михе, он меня убьёт, и вздохнешь спокойно, — улыбается Князь. Да, смешно. А затем уходит на кухню, оставляя Анфису принимать решение в одиночестве.

II. Анфиса

Он сокращает дистанцию. Она не смотрит, но чувствует его приближение и инстинктивно дергается в сторону, смещаясь еще ближе к спасительному выходу. Тело едва лихорадит, Анфиса ждет, когда подействуют таблетки. Они помогали не только успокоиться, но и немного оттянуть неизбежное. А после ей нужно будет всего лишь добраться до квартиры. Блять. Нужно было брать с собой. Домой к Андрею? Нет. Тащить это к нему было нельзя, да и Анфиса, когда вчера собиралась к нему, не предполагала, что останется на ночь. Он приближается, но не к ней. Проходит мимо, останавливается у двери, и… Она с какой-то обреченностью во взгляде следит за тем, как проворачиваются замки, как легко входит ключ в нижний замок, пара поворотов, шумных, тяжелых, от которых Анфиса непроизвольно вздрагивает, а после неотрывно следит за тем, как он убирает ключ. Прячет… Шах и мат, блять. Она неверующе приоткрывает губы, глядя на него с удивлением. Под ткань одежды, серьезно, под ткань нижнего белья? Анфиса медленно сглатывает, понимая, что ей не оставили выбора и все решили за нее. Пожалуй, впервые. И она пока не понимала, как к этому относиться. Где тот Князь, который казался таким скромным, невинным…который так боялся оставаться с ней наедине? За эти почти что сутки она узнала об Андрее больше, чем за все время их знакомства. Оказывается, он мог быть таким… другим. Она призналась ему, что играла, а он, вместо того, чтобы втащить ей, выгнать, наорать и обвинить во лжи, запирает дверь, давая понять, что никуда ее не отпустит. И как бы он не предлагал ей выбор, спрятанный в трусы ключ свидетельствовал о том, что выбор лишь иллюзия. Не стоило Анфисе говорить про выбитую с ноги дверь, тем самым возвращая воспоминания о случае с гримеркой. В тот раз все было с точностью наоборот. Он хотел уйти, она прятала ключ у себя в бюстгальтере. Вот только он не полез, не взял, она же… Могла? Анфиса чувствовала себя зверем, загнанным в угол. Вся ее идеально поставленная речь, будто бы репетировала, рассыпалась о твердолобость и упертость Андрея Князева, который внезапно решил, что отныне сам станет диктовать условия. Что ему виднее, что там ему нужно и все такое. Анфиса была с ним категорически не согласна. Она знала, что как только начнутся проблемы, — с Михой, с группой, со всем фанатским миром, — Князь тут же начнет во всем винить ее. И сможет ли она слезть с наркотиков? Продержаться достаточно долго, чтобы выкарабкаться. Сможет ли? Нет, нет так нужно ставить вопрос: нужно ли ему помогать ей? Возиться с этим дерьмом, которое она притащит в его дом. Со всеми проблемами. Андрей ведь… Ну как он, элементарно, познакомит ее со своей мамой? Привет мам, это бывшая жена Михи, я ее у него увел, а и кстати, она еще наркоманка. В завязке, но мы ведь знаем, бывших наркоманов не бывает. Анфиса судорожно сглатывает, сжимая ладони в кулаки. Хорошо, что он этого не видит. Не видит, как ногти врезаются в кожу, причиняя боль физическую, сильную, до синих отметин. Ее ладони спрятаны в карманы, она старается сохранять ровное выражение на лице, но когда он шаг к ней делает, она непроизвольно шарахается прочь, задевая плечом шкаф и поднимая на него чуть испуганный взгляд. Ну не убьет же он ее, в самом деле. Напротив, смотрит так с нежностью, говорит то, что он когда-то сама говорила. Себе, Михе, пока не стало слишком поздно. Мурашки бегут вдоль позвоночника, Анфисе, несмотря на холод в квартире, становится жарко. Она медленно расправляет ладони, чувствуя ноющую боль на коже. Легкая испарина выступает на лбу, но она не замечает этого. Все, о чем Анфиса думает, это лишь как ей сбежать, и нужно ли ей это. Князь просит остаться, предлагает поехать в лечебницу вместе. Он спрашивает, чего она хочет, но у нее нет ответа. По крайней мере не того, который он так ждет от нее. Было бы проще, если бы она призналась, что хочет его, и больше ничего. Было бы проще, если бы она сказала, что хочет остаться. Правда, хочет. Но демоны внутри нее вопят и беснуются, предвкушая скорую встречу с ядом, и Анфиса взгляд от Андрея отводит, смотрит нервно, бегает взглядом по коридору, словно ищет комплект запасной, лом, монтировку, да что угодно, чтобы выйти. Но в то же время не двигается с места, оставаясь наедине со своими мыслями в коридоре, пока Князь, оставив ее в покое, уходит на кухню. Остаться любовниками на одну ночь. Только на одну? Но вопрос повисает невысказанным в воздухе, пока Анфиса, прислонившись к шкафу, медленно прикрывает глаза, распахивая полы шубы. Жарко, ей было жарко, но не только от подступающей ломки, но и от слов Андрея. Он не просто провел с ней ночь, потому что захотел. Он хотел большего, и давал ей это понять. Вот так просто, обнажал перед ней душу, говоря, что они все преодолеют, если будут вместе. Вместе… Какое новое определение для них двоих. Она практически не думала о таком исходе своей затеи, потому что не была уверена, что когда-нибудь он вполне серьезно решится на этот шаг. Конечно, он не предлагал ей жить вместе, и руку и сердце не предлагал, но слова, сказанные им, неси какой-то скрытый смысл, как обещание, что он не уйдет, останется рядом с ней и будет идти до конца. Он даже был готов рассказать обо всем Михе, но Анфиса… Анфиса была против. Не сейчас, не вот так. Но понимала, что если Андрей решил, его не остановить. А если она в очередной раз решит его запереть, то на этот раз ключ ей прятать будет некуда, он достанет его везде… Она проводит ладонями по лицу, а после снимает шубу. Очевидно, что прямо сейчас она не уйдет, как бы не хотела. Не в окно же прыгать, в самом деле! Впрочем… Она проходит в спальню, огибает разложенный диван со сбитой простыней, на который старается не смотреть, потому что воспоминания слишком свежи, а после распахивает шторы на окне, жмурясь от яркого полуденного солнца. Высоко. Очень высоко. Анфиса бегло осматривает двор, взглядом натыкаясь на фигуры молодых мамочек с колясками. Задерживает взгляд на маленьких детях, бегающих вокруг горки. Сердце ее пропускает ровно три удара. Анфиса следит за маленькой девчонкой, что погналась за таким же мелким пацаном, и на губах у нее невольно расплывается мимолетная ухмылка. Девочки такие девочки. Вот и она за Князем бегала, а теперь… Она отходит от окна, складывая руки на груди от легкого озноба. Ее состояние пограничное, еще не ломает, но уже бросает из крайности в крайность, из жара в холод. Ледяной пот выступает на позвоночнике, майка становится неудобной, ткань некомфортной, юбка начинает раздражать, как и раздражать начинает вся ситуация. Ну почему он ей указывает? Не может принять такой, какая она есть? Разве это любовь? — Андрей, — она замирает в проеме на кухню, — правда, отдай ключ. Мне уже ничего не поможет. А ты вон найдешь себе девушку, детей с ней родите, как эти. — Она замолкает, неопределенно махнув рукой в сторону окна, а после шаг к нему делает. Сердце ускоряет ритм, но причина не в близости Князева. Анфиса выламывает пальцы на руках, кусает губы, еще один шаг делая. — Ты не понимаешь, это сильнее меня. Я не… не могу. — Последнюю фразу она говорит вообще едва слышно, на рваном выдохе, вытирая лоб ладонью. Она побледнела, круги под глазами стали виднее, и Анфису вновь начинало лихорадить. Таблетки лишь оттягивали момент, она продержалась всю ночь, но сейчас, несмотря на принятую дозу успокоительного, она не чувствовала себя хорошо. Скорее, наоборот. Анфиса ладонями груди его касается, в сознании словно какой-то тумблер щелкает, и на губах ее усмешка порочная расцветает. Надрывная, страшная, безумная. — Значит, по смеху моему скучаешь, улыбке? — Ладони скользят вниз по груди, живота касаются. Она льнет к нему ближе, привставая на носочки и касаясь горячим дыханием его подбородка, скользя дальше, к уху, оставляя на мочке горячий поцелуй. — Может, еще и по ночи прошедшей скучаешь, повторить ее хочешь? — Она шепчет жарко, соблазнительно, пока ее тело мелко дрожит то ли от холода, то ли от жара. — Я вот хочу. — И Анфиса поцелуй смазанный на его скуле оставляет, пока одна рука ее под край его штанов и белья ныряет резко. Но не затем, чтобы эротичные игры устроить, а лишь затем, чтобы ключ заветный отыскать да сбежать навстречу новой дозе. Анфиса просто не могла остаться. Она знала, что ломка будет страшной, и не хотела, чтобы Князь ее такой видел. Боялась, что наговорит лишнего, а после будет жалеть.