this is a very bad story

I. Андрей

Бесы ржут в голове практически в голос, что их не перебивает даже льющаяся из крана вода. Андрей моет тарелки и стаканы, когда Анфиса появляется на кухне. Что ж, аналогия кажется веселой лишь поначалу. Но когда он видит, как судорожно она вытирает лоб, и как блестят её глаза, действительность наваливается на него всей своей тяжестью. Он ничего не говорит ей. Выключает воду, вытирает руки о полотенце. Поворачивается. Анфиса не теряет и минуты, подкрадываясь к нему точно змея. Но его взгляд холодный. Он смотрит ей в глаза и задается лишь одним вопросом: почему? Даже не попыталась, даже не рискнула?.. И он снова второй. Так и остался им. В груди сжимает от медленно крадущегося к сердцу льда. Выходит, он надеялся? Да. Как был, так и остался дураком. Он перехватывает руки Анфисы и мягко отводит их от себя. Глядит так, будто всё, что она сделала — это разбила ему сердце. В глубине кипит обида и злость. «Сам виноват,» — безразлично сообщают демоны, утирая слезы от смеха. «Есенин — дурачок,» — раздается в черепной коробке. Он обходит её и достает из буфета ключ. Кладет со звоном на стол. — Уходи, — отворачивается к окну, чтобы не видеть её лица. Не видеть ничего, что могло бы отразиться на её лице от его слов. Не хочет снова думать о том, как наивно было с его стороны толкать уверенные речи. Как наивно было надеяться, что она с ним останется. Наконец. Совершенно глупо было поддаваться ей. Поступившись дружбой он потерял и самоуважение, и надежду на нежность. Высокая цена была за эту ночь. Самая высокая, что он когда-либо платил. Дверь хлопает, и Андрей сжимает пальцы на подоконнике. Ничего не будет. Отчаяние заливает его с головой, хлещет через край. Сведённые к переносице брови очерчивают жесткую, глубокую линию на лице. Губы кривятся в ярости. Он отходит от окна, чтобы не видеть, как она уходит. Ищет, что бы сделать. И вдруг хватает чистый стакан и с размаху бросает в стену, разбивая его вдребезги. На мелкие, мелкие… мелкие кусочки.

***

Теперь находиться с собой становится просто невыносимо. Князь буквально теряет вкус ко всему, оттого курит и пьет в два раза больше, чтобы почувствовать хоть что-то. Дома почти не бывает, приходит только ночевать. Не выносит этих стен, всё ему напоминает о той ночи, всюду мерещится Анфиса, её смех и шепот раздаются из-за каждого угла, из спальни, из ванной, в плеске воды, в кипении чайника. Она не уходит, донимает его изнутри черепной коробки, сводит с ума ещё сильнее, чем раньше. На репетиции она не приходит, Миху выписывают только через неделю. К этому времени Князь доходит до необходимой кондиции, чтобы быть безразличным вообще ко всему. Парни охуевают, в душе не понимая, что происходит с Андреем. Откуда столько черного юмора и пристрастия к алкоголю. Раньше на репетициях он столько не выпивал. А когда выпивал — веселился, а не сидел на диване, сверля взглядом точку. Но зато этот Князь писал, и писал много. Тексты один за другим выходили из-под его ручки. Истории, стишки, поэмы. Страшные и не очень персонажи оживали на страницах его книжки, глядели злобно с полей тетради. И все понимали, что что-то грядет. И этот день настал. Они репетировали снова. Сегодня без Маши, — она приболела и взяла несколько дней подлечиться. Горшок появился на репточке спустя чуть больше, чем неделю лечения. Один. Не бухой, бодрый, веселый. Андрей, веселее обычного, от души похлопал Мишаню по спине. — Красавчик! — Чё, скучали, хы-хы, — откидывая волосы с лица, здоровается с группой Горшенев. — Песню ещё одну в альбом сочинил. Послушать хочешь, Мих? — Вынимая сигаретку изо рта, смотрит на него Андрей. Внимательно смотрит. — Чё, давай. Тяжеляк какой-нибудь? Не лирика сопливая. — Не, всё четко, Мишань. Садись, — кивает Князь на кресло. Сам берет у Яши гитару, наигрывает пару нот. — «Разборка из-за баб» называется, — анонсирует Князь. Горшок довольно гыгыкает. Андрей начинает играть, подсматривая в текст тетради. Миха качает головой в ритм, внимательно вслушиваясь в текст и мелодию. Сосредоточенно и внимательно слушает, будто запомнить хочет. Когда Андрей заканчивает, Горшок тянет руки, чтобы взять гитару. — Андрюх, ваще тема, на самом деле. Вот здесь риф давай добавим. Как у тебя там… — он наигрывает по памяти мелодию Князя, и добавляет несколько нот, делая мелодию интереснее. — Ваще норм, Мих, — утвердительно кивает Андрей, прикуривая новую сигарету. — Да, Поручик, руки накачал там, нет? Тут барабанная партия вообще будет жесткая, — Миха отстукивает ритм барабанов по столику. Поручик глядит через плечо и улавливает ритм. Потом тянется за палочками и следует по ритму за Горшком. Балу добавляет басу. Чистое творчество вдохновляет всех, парни ржут и не замечает, как в репточку проскальзывает тень в шубе и крадется вдоль стен, прячась в укромном местечке в уголочке у окна, откуда частично видно то, что происходит на «сцене». — Ток пою я, слыш, — толкнул в плечо Горшка, пьющего пиво, высоко задрав бутылку, сказал Андрей. Горшок от неожиданности пролил немного пива на футболку, а затем отлип от бутылки. — Слыш, не борзей, Андрюх. — Послушай, в альбоме щас 16 песен. Две поем вместе. Девять ты, пять я. Я же не отбираю твою. Просто добавим ещё одну и все. — Так нечетное число, хуйня какая-то выходит! — Да какая разница, — Андрей, которому становится жарко от продолжающейся уже четыре часа репетиции, стаскивает за шиворот футболку, забив на прическу, которая сейчас выглядела в стиле «я упала с сеновала, тормозила головой». — Вот ты у Мисфитс видел, чтобы в альбоме было семнадцать песен? Андрей ржет. — Мих, не похуй ли? В Путнике семнадцать. В Старой сказке тоже. В акустическом… — Ну вот с акустическим не показатель, на самом деле. — А че не так с акустическим? — Да ниче. — Парни, парни, покурите, потрахайтесь, че напряглись? — Балу, эт самое, отъебись. — Реально Балу, отъебись. — Вы репетировать будете или нет? Времени уже дохренище, опять вплавь добираться. — Ниче, такие как ты, Балу, не тонут. Дружный гогот. — Ладно, давай Горбуна что ли, — пожевывая сигаретку говорит Горшок, открывая новую бутылку пива об стол. — Да с ней вроде порядок, — хмурится Князь, глядя на бутылку, — да и ты не налегал бы. Только ж с больнички. — Да ты, Князь… ё-моё. Мамка что ли мне? А горбун заебатый, качает. Давай, Андрюх. Андрей довольно улыбается. Чувствуя мимолетное, почти незаметное облегчение. Музыка лечила его раны, помогала отвлечься, забыться. Хотя бы на три минуты, что музыка лилась из шутовской репточки. Парни скачут под музыку, как дети. То мотая головой, то имитируя гитару под соло Яши. Андрей выкладывается. На шее выступает испарина. Миха тоже скидывает футболку, накручивая на кулак провод от микрофона. Все песни получаются практически идеально, если Яша не косячит. Миха вкладывает душу в Медведя, которого Андрей отдал ему буквально за несколько дней до того, как Миха загремел с первой клинической. Когда её репетируют, Андрей выходит покурить и немного охладиться на лестницу. Остается там до тех самых пор, пока парни не заканчивают и Яша не выходит, чтобы позвать его. На выходе Яша замечает Анфису, замирая в дверях. Князь практически налетает на него, не успев затормозить, и поворачивается в сторону женщины. В груди снова ползет ледяная изморозь и Князев меняется в лице. — Привет, Анфис, — здоровается он следом за Яшей, и пока тот подходит ближе к укрытию Анфисы, чтобы узнать, как у неё дела, проходит вперед. Берет микрофон. Выдыхает. — Давай новую. Горшок, заливая в себя новую бутылку, кладет микрофон. — Можт Мертвого Анархиста ещё раз? — Новую говорю давай. И пива подай, — сводит брови Андрей. Горшок не спорит и протягивает другу бутылку. Княщь выпивает её практически залпом. — «Мы — команда» и «наша банда» орем вместе, — разминает шею Князь, бросая взгляды в сторону Анфисы. Непроизвольно. Будто ему это неподвластно. — Да, и в конце можно вообще куражиться, да, Андрюх? Ну там, орать всякое. Типо. хы-хы, «попугай сдох»! Андрей ржет в ответ. Но как-то слишком весело и кивает. Ритм бас-бочки галопом разрезает душную атмосферу репточки. Андрей мотает головой в ритм, что есть сил, а затем от души принялся петь. Так, будто последний раз, набирая в легкие как можно больше воздуха. Никто из группы не знал, в каком состоянии писал Андрей эту песню. И сейчас демоны готовились выйти наружу. Наконец-то. Горшок дрыгается рядом, когда Андрей, ближе к концу песни, кладет ему на плечо руку, приобнимая, как в старые времена. Опускает микрофон в расслабленной руке и тянется к уху Горшка. — Я с Анфисой переспал, — кричит он ему в ухо, перебивая шум барабанов и гитары. — Чё? — Орет в ответ Горшок, морщась. — С Анфисой, говорю, переспал. Пока ты в больнице был, — говорит Андрей чуть громче. Наблюдавший за эти Балу поднимает голову, пытаясь понять, не показалось ли ему. Горшок прекращает дергаться. Выпрямляется, смотрит на Андрея. С несколько секунд они таращатся друг на друга — это никого не удивляет, ребята продолжают играть. А потом Горшок бросает на пол микрофон и со всей дури дает Князю по морде. Несколько мгновений тянутся как будто вечность. В глазах Князя даже на мгновение темнеет, а потом сыпятся искры. Он валится на стенды с постерами, но не падает, хватаясь за что подряд. Парни охуевают, прекращая играть. — Ты че, сука, — негромко говорит Миха и разбивает бутылку почти полного пива о край стола, делая розочку. Андрей тем временем выбирается из завала. — Эй, пацаны, вы чего, — встревает Яша. — Не лезь, — останавливает его Балу. — Тут вопрос чести. — Давай бокс, Мих. Только без этого говна, — он кивает на розочку. — Кто победит, тот и прав. Как мушкетеры, в честном бою. Миха медлит, но розочку не бросает, и кидается на Князь, что-то злобно шепча. Брызгает первая кровь: на груди Андрея расплывается красная полоска. Андрей смеется, не меняя бойцовской стойки. Как будто не замечает. — Давай ещё, Мих. Мы же команда! — отсылает он к песне. — Будь ты проклят! — Цитирует другую песню Миха, гляяд на Андрея диким взглядом. Они снова сцепляются, Андрей, что есть сил в пьяном угаре, отводит руку Михи с розочкой прочь от себя, а затем бьет наотмашь в брюхо. Горшок сгибвается, отхоля в сторону. Андрей бьет ещё пару раз, чуть не теряя равновесие, наступая на провода. Миха звереет и кидается снова с ревом. Они дерутся ещё несколько минут, пока не выбиваются из сил, отползая к противоположным стенам. — Как ты мог, Андрюх. Мы ж… как братья, — тяжело дышит Горшок, глядя на Князя с обидой. — Помнишь, я тебе говорил убрать её от меня. Помнишь, Мих? Пауза. — Ну, помню. — Ну, вот, — ухмыляется Князь, стирая с губы кровь и осматривая царапину на плече. — Если бы ты не угашенный был, Мих, ты бы давно это заметил. Если бы не торчал как нарк до комы — этого бы не произошло. Группа наблюдает за обоими, как на соревновании по пинг-понгу. Миха молчит, некоторое время, восстанавливает дыхание. Смотрит на Андрея. — Тебе ведь похуй, Мих. Правда. Я же знаю. Ты говорил мне, помнишь? После концерта в Одессе. Мы ещё тогда с причала ссали. Миха опускает руку с розочкой. Выкидывает её в сторону. — Сука. Где она, я её… Андрей делает несколько шагов вперед, толкая Горшка в грудь. Группа, наконец, прикинув ситуацию, обступает Горшка, сдерживая его тоже. — Что, задушишь чтоли? — Нервничая, говорит Андрей. Эта часть была самой сложной, — Она и так вся в синяках, ты её видел вообще? Она есои в ментовку пойдет, тебя к хуям посадят сразу. Кто про баб будет петь? — Да пустите вы, — рычит Горшок, дергаясь. — Нахуй идите все, — говорит он обиженным голосом и двигается в сторону выхода, пиная ногой дверь так, что с потолка сыпется пыль. — Ну, типо, кто-то за ним должен пойти, — говорит Балу. — А ты хорош, Князь. Внатуре, не шутишь. — Нет, — бесцветно отвечает Андрей, пропихиваясь через парней и беря в руки футболку, прижимает к ране на груди. Сука, щипет. — Ну, пиздец, — вздыхает Балу. — А если он щас с крыши прыгнет? — Не прыгнет, — хмурится Андрей. — Вмажется — вот это вероятнее. — Я, наверное, все-таки проверю, — чешет голову Поручик. — Я с тобой, — отзывается Яша. — И ты иди, — кивает Андрей Балу, направляясь в туалет, чтобы промыть рану хоть немного. — Он этих дрищей раскидает на раз два. Должен де будет их кто-то собрать… — Не, я не понял, ты реально чтоли с Анфиской это… — Иди нахуй, Балу, — морщистя Князь не то от боли, не то от вопроса, и закрывает дверь в туалет, включая воду и выдыхая от бессилия.

II. Анфиса

Она не знала, зачем пришла. Устала сидеть дома, ощущая давление стен со всех сторон. Устала щелкать каналы на телеке, то и дело натыкаясь на старые интервью кишей, на Князя, что смотрел с безмятежной улыбкой в камеру. Та улыбка так не вязалась с холодным, равнодушным взглядом, брошенным на нее перед тем, как она ушла. Она поняла это почти сразу, что он откажется от нее. Она сама стремилась к этому, так почему на душе до сих пор было так гадко, скребли кошки, а Анфиса вздрагивала каждый раз, когда в дверь кто-то звонил. Она ожидала, что он явится к ней, но приходил кто угодно, но не тот, кого она на самом деле ждала. А потом Анфиса доставала яд, и жизнь снова становилась безмятежной. Откидываясь на спинку дивана, прикрывая глаза, она уносилась куда-то далеко-далеко в свои мысли. Погружалась в нирвану, вытаскивая из памяти картины единственной ночи, проведенной в объятьях Андрея Князева. Но утром накатывала апатия с удвоенной силой, и все начиналось заново. Миха вернулся из рехаба. Бодрый, веселый, и сразу отправился на репточку. Анфиса сидела в спальне, дрожащими руками замазывала синяки вокруг глаз, укладывала волосы, красила ярко губы. Курила одну за одной, случайно подпалив колготки, но проигнорировав это обстоятельство. Со стрелками, пошедшими вдоль ног по капрону, ей даже больше нравилось, она словно на мгновение становилась собой прежней. Юбку достала кожаную из шкафа, майку короткую, кофту-сетку, поверх свою любимую пеструю шубу, сапоги. Она одевается так, словно все у них с Михой как прежде, но это лишь видимость. И потому Анфиса не отсвечивает, когда дверь приоткрывает, в щель просачивается, скользит вдоль стены к своему любимому месту, так никем не замеченная. Садится на стул, подгибает ноги, обнимая колени и укутывая их шубой. Она следит за парнями, что на сцене входят в кураж, но взгляд ее чуть замутненный не отлипает только от одного. Андрей снимает футболку, смеется, волосы взлохмачивает. У Анфисы дыхание сбивается, она жадно следит за ним, губы кусает. В памяти снова картины всплывают их близости, ощущения ее губ на его коже, его вкуса, запаха, объятий. Анфиса глаза прикрывает медленно, сглатывает, сигарету прикуривает, дым в себя втягивая с силой. Он сам от нее отказался, позволил уйти. Поступил так, как большинство мужиков: трахнул, а как только запахло проблемами, сразу слинял. Анфиса вбивала себе это в голову всю неделю, потому что злиться было проще, злость помогала справиться с чувствами, которые рвались наружу. Дважды она ловила себя на том, что ноги почти привели ее к его дому. Трижды она набирала его домашний номер, но сбрасывала после первого гудка. Один раз она написала ему письмо, в котором рассказала обо всем, что чувствует, начиная с того, что на сердце томилось, и заканчивая тем, что она себе сама внушила — злостью, обидой, яростью. Но письмо то так и лежало в ее сумочке, запечатанное в конверт, без подписи, без обратного адреса. Подпись и не нужна была, ведь он бы и так понял, от кого оно. Но Анфиса не отправила. Замерла перед почтовым ящиком, в последний момент передумав. Нет, она решила. Он не должен видеть ее слабость. Ему без нее будет лучше. Проще, легче, свободнее. И сейчас, глядя на его улыбающееся лицо, довольную ухмылку, Анфиса чувствовала, как сжимается в ответ ее сердце. Андрей очевидно уже жил дальше, перешагнув через то, что между ними было. Она вновь ошиблась в нем, приняв не за того, кем он казался. Мечтательный, воздушный, такой романтичный… Он, как и она, видимо просто создавал вокруг себя образ, констатирующий с образом Михи. А она и повелась, глупая. И сейчас, пока она вновь чувствовала боль в груди, Андрей во всю развлекался, на нее не глядя. Может не заметил, а может заметил, но просто забил. Анфиса губы поджимает, ногтями в ладони впивается, когда он из репточки выходит, пока остальные остаются играть ту самую песню. Ее песню. Анфиса едва сдерживает порыв встать и уйти. После того, как Андрей исполнил эту песню для нее, завуалировано признавшись, казалось, что прошло слишком много времени. Мосты разведены, слова сказаны, они оба сгорели, пепел развеян по ветру. Она утыкается лицом в колени, зажмурившись и медленно выдыхая. К черту. Князев принял решение, так какого хрена она сейчас страдает? Разве это не было ее первоначальным планом? Завлечь, увлечь, и… Вышло все наоборот. Анфиса медленный вдох делает. Он от нее отказался. Сам. Он и не хотел ее так, как хотела она, ведь правда? Она его соблазнила, и если бы не ее инициатива, он бы и не взглянул в ее сторону никогда. А то, что он там про любовь говорил, так ведь и она актриса искусная. А Князь вообще музыкант, личность творческая, он влюбляется каждый раз в новую, что в его голове появляется. В строчку, в рифму, в выдуманный образ. И слова его, Анфисе сказанные, так это все неправда. Было бы правдой, он бы от нее не отказался. Нет, не отказался. И подмену в разуме делать очень просто. Вся эта чушь романтическая притупляется, заглушенная злостью и обидой, и когда Князь вместе с Яшей обратно возвращается, Анфиса смотрит на него открыто, со злостью, отмечая перемену в его лице. Че, не ожидал? Думал, что она сдохла? А вот не сдохла. Анфиса Яше едко улыбается, грубит, прося его отвалить. Да, она не в настроении, но разве может она просто улыбаться и снова стать беспечной, когда в груди творится полный пиздец? Бесы внутри нее ликуют, чувствуя, что она на грани. Бесы внутри нее знают, во что грозится вылиться эмоциональный срыв, а Анфиса слишком долго копила в себе злость и боль. И не просто копила, а заглушала ежедневным приемом наркотика, практически не выходя из состояния кайфа. Как и сейчас, когда остатки еще скользили по венам, отзываясь покалыванием в кончиках пальцев. Парни играют что-то новое, Князь поет. Надрывно, увлеченно, во весь голос. Анфиса вслушивается в слова через строчку, но на деле просто следит за ним, пытаясь приучить себя к тому, чтобы смотреть на него без всех этих романтических бредней. К черту. Блять. Живот стягивается в тугой узел, сердце отсчитывает удары, чувство какой-то тревоги медленно ползет вверх вдоль позвоночника. Анфиса не придает этому значения, а зря. Песня завораживает, голос Князя проникает под кожу, въедается в нее как ее персональный наркотик, пульс набатом стучит в ушах. Она ловит его взгляд на себе, смотрит чуть удивленно, а после Князь наклоняется к Михе и Анфиса знает, — не слышит, это невозможно в таком шуме, — но знает, что именно он собирается сказать. О чем намерен рассказать. Ведь он предупреждал ее, говорил, что если она уйдет, они останутся любовниками на одну ночь, он обо всем расскажет Михе. Она тогда не поверила, а зря. А после все случается слишком быстро. Анфиса сидит на своем месте, замерев как кролик перед удавом, не в силах даже пошевелиться, вдохнуть, или что-то сказать. Она следит за дракой, периодически встречает на себе пораженный взгляд Яши, когда до того доходит смысл брошенных слов, и Анфиса желает провалиться под землю. Вот и все. Вот и конец. Ей, ее браку с Михой. Ее отношениям с Князем, какими бы они не были. Он бьет ее ножом в спину, снова, дерется с Михой. Она следит за перекатыванием мышц под кожей, — совсем недавно она оставляла там следы от своих ногтей, — следит за тем, как он уклоняется от замаха Михи, бьет в ответ. На коже выступает кровь, у Анфисы заканчивается воздух в легких, пересыхают губы. А потом они расползаются по углам, и Андрей рассказывает Михе, с чего все началось, перекладывая вину на нее. Ожидаемо делая ее крайней. Зато, хотя бы, не врет и не геройствует. Тошнота подползает к горлу, желудок скручивается, паника щекочет затылок, кровь отливает от лица, делая и без того бледную Анфису еще белее. Миха порывается ее найти, она вся словно сжимается на своем месте, оглушенная собственным сердцебиением, с трясущимися нервно пальцами, испариной на шее, липким, холодным потом вдоль позвоночника. Она судорожно вдыхает воздух, когда все расходятся, оставляя ее одну, а после спускает ноги со стула, нетвердо поднимаясь. Перед глазами темнеет, Анфиса упирается ладонью в подоконник, делает глубокий вдох, медленный выдох, вынуждая чертов панический приступ отступить хоть не на долго, а затем делает пару шагов в сторону закрытой двери, за которой доносится шум льющейся воды. Сердце быстро-быстро стучит в груди, ей становится больно, наркотик уверенно и быстро накачивает ее организм, смешивается с паникой, безысходностью, подменяя понятия и выталкивая из разума злость. Какую-то обреченную, горькую, подпитываемую ощущением, что ее не просто бросили, а втоптали в землю. Она с силой толкает дверь, позволяя той распахнуться и удариться о стену. Анфиса с лихорадочным блеском в глазах смотрит на полуобнаженного Андрея, замершего перед зеркалом. Их взгляды пересекаются в отражении, в ее глазах на мгновение отражается боль, смешанная с беспокойством о царапине, но Анфиса глубоко вдыхает, беря себя в руки. — Значит, это месть? За то, что было? — Она задает вопросы, но звучат они утверждающе. Голос ее дрожит от едва сдерживаемой ярости. Она не заходит в комнату, остается стоять в дверном проеме. На губах появляется кривая усмешка. Горькая, обреченная. — Что ж, поздравляю. Ты меня переиграл, Князев, браво. — Анфиса демонстративно хлопает в ладони. — Надеюсь, теперь ты счастлив. Дрожь проходит по ее телу, паника снова шкребется в груди, она шаг прочь делает, трясущимися пальцами достает из кармана пачку сигарет, зажигалку. Вынимает одну, роняет на пол, матерится, шипит как кошка, достает новую сигарету, отворачивается, подкуривает, вдыхает, прикрыв на мгновение глаза. Блять. Комок ужаса застревает в горле, Анфиса чувствует безысходность на кончике языка, понимает, что это значит. Реальный мир вокруг рушится, реальный мир вокруг слишком тяжелый, она не вывозит, она не справляется. Ломается под тяжестью чувств и того пиздеца, который случился. И стоит лишь ее сознанию начать трезветь, в голове снова звучит равнодушный голос Князя: «уходи», прогоняющий ее в момент, когда она так кричала о помощи. От этого становилось хуже, потому Анфиса увеличила дозу. Вчера, сегодня утром. Пальцы дрожат, дрожит и сигарета, прижатая фильтром к губам, пока Анфиса, стоя спиной к дверному проему, молча обдумывает все случившееся, и пытается понять, что ей делать дальше. Матерится, выдыхая дым, поворачивает голову в сторону выхода, туда, куда ушел Миха, словно раздумывает пойти за ним. Пусть уж лучше убьет, чем она пройдет через весь этот кошмар. О том, какой ее ждет разговор с Горшеневым, она даже не хотела думать. Плевать, что они давно забили друг на друга, и по большей степени только дрались и вштыривались. Андрей… Нет, больше она даже мысленно не назовет его по имени, не после того, как он, насмехаясь, предал ее. Как вообще она могла раскрыть ему свое сердце? Дура. Глупая дура. Анфиса сминает пальцами недокуренную сигарету, обжигаясь о фильтр. Кроткая вспышка боли на мгновение отрезвляет, а вместе с болью накатывает ярость. Всепоглощающая, разрушающая сознание изнутри, смешанная с обидой, чувством брошенности, предательства, разбитого сердца. И боль эта становится невыносимой, яркой, сильной. Она как бушующий ураган требует выхода. И Анфиса отпускает сдерживающие путы, оборачивается, подбирает с пола пустую бутылку и швыряет ее на пол между ней и Князем. — Ненавижу! — Срываясь на крик, она подбирает с пола еще одну пивную бутылку, и тут же с силой бросает под ноги, не в силах швырнуть куда-то дальше. И падает, прямо на стекло коленями, игнорируя короткие вспышки боли, врезаясь пальцами в волосы и сгибаясь лбом к полу, уже не сдерживая себя, свои эмоции и злые слезы, что оставляют черные разводы, размазывая макияж.