this is a very bad story

I. Андрей

Он останавливается у дверного косяка, подпирает его плечом, позволяя Анфисе пройти вперед. В груди теплеет от её согласия остаться. Он почти знал, но боялся, что она будет настаивать. Что оборвет все связи резко, дерзко. Что уйдет. Одна, в тишину, в пустоту. Во тьму. Она была рядом и Князь точно бы становился целым. Ткань скользит, медленно падет на пол. Безмятежность с его лица уходит, приходит задумчивое выражение боли. Чуть сведённые брови, тяжесть всего мира во взгляде. Он напрягается — непроизвольно, сильно. Так просто нельзя. Всё равно что написать «хуй» на портрете Джаконды: вроде бы «а что такого», но на деле — настоящая трагедия. Когда-то он и сам оставил на её теле синяк. Имел ли он сейчас право обвинять в чем-то Миху?.. Имел ли он вообще права на эту женщину? Права даже смотреть на её обнаженные покатые плечи, подрагивающую кожу у края живота, мурашки на бедрах у полоски белья. Спина вспыхивает огнем, в халате снова жарко. Внутри чувства перемешиваются, давая ядреный коктейль. Надо же, а он думал, это ушло… После всего того, что было с ними, с ним, это желание… вернее это желание ушло, пропало, сократилось до ничтожного. Но, несмотря на то, как поменяло Анфису время, в Андрее сохранилось все то же «хочу», что и раньше. И вновь ему нужно было противостоять, хотя ни сил, ни желания у него не было. Анфиса погружается под воду на секунду, и Андрей чувствует странный испуг: он вдруг понимает, что в один прекрасный момент она может просто вот так уйти под воду. Но для него — навсегда. Да и для всех. Но Горшенева выныривает, заглаживая назад волосы изящным движением. Линии её лопаток, плеч, шеи — в каждом сантиметре её тела Андрей видит свою гибель. Он отводит взгляд, закрывает дверь в ванную. Скидывает дебильный халат. Когда Анфиса двигается вперед, Андрей чувствует легкое смущение. Надо же — и правда, как пацан. Прическа только другая. — Боюсь, если я присоединюсь к тебе, ты почувствуешь, что я соврал, — улыбается он, намекая на двоякость ситуации, а затем присаживается на край ванной рядом с женщиной. — А я обещал. На краю раковины пепельница, Андрей берет из кармана халата пачку, вынимает новую сигарету и спешно подпаливает, делая первую затяжку. Передает сигарету Анфисе. А затем берет вехотку с полки со скудным запасом банных принадлежностей (одно мыло на все случаи жизни) и опускает в воду рядом с плечом Анфисы, касаясь её костяшками пальцев. — Последнее время я пишу много рассказов. Не стихи — проза. Столько историй в голове… — делится он, намыливая мочалку в руке. — Не знаю, как они попадают ко мне в голову. Просто приходят из неоткуда. Будто хотят, чтобы я поделился ими с миром. Помедлив с мгновение, Андрей, наконец, касается плеча Анфисы намыленной губкой. Аккуратно, будто в любую секунду она разобьется, исчезнет, как мираж. Он ведет дальше и дальше, от плеча к плечу, ниже, до локтя, до выемки в груди. Между его ладонью и её кожей только та условность, что ставит их на разные берега. И как бы ему ни хотелось коснуться, эта женщина по-прежнему была чужой. Впрочем, навряд ли бы Миха оценил даже то, что Андрей моет чужую жену. Он берет из рук Анфисы сигарету и делает спасительную затяжку. Как бы хотелось избавиться от собственных демонов, что нашептывают на ухо соблазнительные вещи… Он пересаживается на другой край ванной и снова берет в руки мыло. Мажет взглядом по Анфисе. Опускает взгляд, точно обдумывает. — Ты очень красивая. Я ведь говорил тебе это уже, правда? — Не поднимая взгляда на женщину, Андрей тянет ногу Анфисы из воды, чтобы вынуть её и положить себе на колени. Он проводит по ней сжатой в ладони вехоткой и украдкой следит за Анфисой взглядом. Покусывает сигарету, что пришлось держать губами, пока руки заняты. Да, кое-что с той ночи, когда он посетил дом Горшеневых, он все-таки восстановил в памяти. Или во снах. Атмосфера приобретает нотки серьезности, будто искрит. Андрей чувствует это и, стараясь казаться спокойным, затем резко берет и ударяет по воде, обливая Анфису тонной брызг. Ржет, выпуская изо рта сигарету. Нога Анфисы соскальзывает с его колен. Однако месть не заставляет себя ждать и скоро Андрей сам оказывается в воде… Они смеются. Будто за стенами этой ванной больше нет ничего. Нет остального мира, нет людей, нет солнца… И если открыть дверь — там будут только беспроглядная тьма и далекие звезды. Вода медленно уходит в решетку на дне со знакомой с самого детства маленькой воронкой-торнадо. Андрей достает сухое полотенце и вытирает плечи и спину Анфисы, закутывает её. Его движения все медленнее и медленнее, пока, наконец, Анфиса не оказывается в кольце его объятия. Точно бы оба не уверены в правильности, боятся, что другой оттолкнет. Щекой Князь касается виска Анфисы и прикрывает глаза на минуту. Кажется, будто теперь все будет хорошо. Все будет правильно. Просто. Есть он и есть она, и они сейчас рядом. Что, если они больше никогда так близко не будут, так есть ли смысл медлить? Андрей крепче сжимает руки, прижимает Анфису к груди, сверля взглядом грязную сетку вытяжки под потолком. — Вам надо развестись, Анфис, — вдруг говорит Андрей. Говорит то, о чем давно думал, что как маятник качалось в его голове. — Вы убиваете друг друга. Дальше будет только хуже.

II. Анфиса

Анфиса на слова Андрея улыбается, взглядом ведя по его обнаженной груди и ниже. Эта дистанция была необходима им двоим, она понимала это как никогда. Если бы Андрей опустился в ванну позади нее, они не смогли бы отвлечься. Говорили бы, возможно, о чем-то, но все их мысли и ощущения были бы сосредоточены лишь на прикосновении кожи к коже, и на картинах, что рисовало сознание. Она бы не выдержала первой. Не смогла бы просто лежать с ним в ванне, откинувшись на его грудь, и не иметь возможности стать еще ближе. Она бы не смогла… Бесы в ее душе голодные, злые. Бесам необходимо тепло чужой кожи, но не чьей либо, а одного конкретного человека. Анфису ломает, но не от наркотиков. Анфису безумно ломает от невозможности встать прямо сейчас, скинуть с себя остатки ненужной одежды, перешагнуть через край, — ванны, жизни, принципов, — и будь что будет. Она закусывает губу и судорожно вдыхает через нос, резко, рвано, пальцами сжимая сигарету. Прикосновение его руки мимолетное, почти не ощутимое, но ей и этого достаточно, она чувствует. Кожа покрывается мурашками, Анфиса прикрывает глаза, отдавая себя во власть Андрея, — целиком, без остатка, — и расслабляется, позволяя ему водить по ее коже вехоткой, представляя, что это его руки и губы блуждают по ее телу. — Я всегда восхищалась твоим талантом. Хоть поначалу это могло казаться иначе. — Она следит за его движениями с едва уловимой улыбкой. Так легко нырнуть в фантазии с головой. Но Анфиса не делает этого, запоминая каждую секунду, проведенную наедине с Андреем здесь и сейчас. Столь дорогой момент, столь важный сердцу человек. Кажется, что все правильно, словно встало на свои места и в голове прояснилось. Кажется… Анфиса знает, что должна будет сделать вопреки своему сердцу, и от того в груди щемит от боли, а глаза щиплет от сдерживаемых слез. Она дает себе эту последнюю ночь, когда между ними все так спокойно, просто и понятно. Завтра, когда Анфиса уйдет, она проведет черту, поставит точку, сделает то, что должна была сделать. Она отпустит Андрея, заставит его возненавидеть ее, заставит желать жить без нее. Но это будет завтра. Сейчас Анфиса легко усмехается, чуть качая головой и не сводя с Андрея взгляда. — А я все гадала, вспомнишь ты, или нет. — Она изучает его, смотрит так, словно видит впервые, впитывает его образ, чтобы он отпечатался на сердце, врезался в память именно такой, каким она видит его сейчас. Его пальцы касаются ее лодыжки, мурашки ползут по коже от прикосновений и Анфиса не скрывает их, не скрывает своих истинных чувств, смотря на Князя с чуть приоткрытыми губами, медленно вдыхая и выдыхая, пока бабочки в животе увлеченно машут крыльями, посылая теплые импульсы по телу. — Ты вырубился тогда, а я… — Она прикусывает губу, словно раздумывает, стоит ли говорить следующие слова. Но она решилась это сделать, и отступать было поздно. — Я тогда поцеловала тебя. Она следит за его реакцией, и смеется, когда Князев ударяет по воде, вызывая столп брызг. Анфиса не остается в долгу, брызгая на него в ответ, и вот они уже бесятся, обливая друг друга водой и игнорируя то, что пол и стены в ванной тоже становятся мокрыми. Такие мелочи совершенно не волновали в данный момент, лишь смех и улыбка мужчины, к которому так сильно стремилось все ее существо. Она осталась бы в этом моменте навечно, но вода медленно остывала, а интимность между ними становилась все более ощутимой, и воздух словно искрил, пока Анфиса вставала в ванне, касаясь ладонями груди и чуть сжимая, выжимая из чашечек бюстгальтера воду. Она дрожит, но не от холода, а от такой непосредственной близости его тела. Внутри полыхает адское пламя, сжигает, сгорает, уничтожает и распаляет сильнее. Князев, кажется, тоже что-то чувствует, превращая попытку вытереть ее в столь желанные объятья. И Анфиса ловит момент, запечатывает его в своем сердце, подаваясь вперед, прижимаясь к нему с надрывом, словно если она сейчас не ощутит его тепло и не почувствует биение сердца в груди, то умрет, распадаясь на части. А потом с губ Андрея срываются слова, и Анфиса замирает, напрягается. Он наверняка чувствует, как мелко вздрагивает ее тело, а сердце, пропустившее удар, начинает биться с утроенной силой. Она сама думала об этом, и уже не раз. Но что-то ее удерживало возле Михи. Привычка быть вместе, страх неизвестности в случае разрыва, темнота и пустота. Край, за который она может шагнуть, окажись одна. А еще Андрей. Что стает с ними, если она уйдет от Михи? Сейчас она имеет хот какие-то крохи его внимания и близости, пусть запретной, пусть такой мимолетной и недосягаемой, но это у нее есть. Что будет, если она уйдет от Михи? Останется ли Андрей с ней рядом? Будет ли он с ней… Вопрос? Вопрос. Что, если он примет сторону друга и из мужской солидарности обрубит с ней все контакты? Она не сможет так жить дальше. Ей был нужен Миха, чтобы быть рядом с Андреем. Да, было больно, да, она собиралась сделать еще больнее, но она хотя бы оставалась в его жизни. Если она уйдет, то лишится всего. Будет, как остальные, следить за ним через экран телевизора, стоять, как когда-то, в толпе фанатов где-то вдалеке от сцены. Она не сможет подойти и обнять, поздравить с успешным завершением тура. Она не сможет вот так прийти к нему домой. Будет искать в новостях, газетах, журналах, по телеку, и однажды узнает, что он женился, завел детей, построил дом, и счастлив. А она скатится в яму, без него, одна. И, в конечном счете, ее просто не станет. Даже тень ее не останется. Она голову чуть поворачивает, утыкаясь лицом ему в шею, выдыхая и едва касаясь губами кожи, пульсирующей жилки на шее в таком своеобразном поцелуе-касании. А после чуть отстраняется, совсем немного, чтобы поднять голову и взглянуть на него снизу вверх. — Это мысли Андрея, который беспокоится о друге, или Андрея, который хочет быть с женой друга? — Она задает вопрос, понимая, что каким бы ни был ответ, она уже приняла решение. Но внутри все замирает, она ждет его слов, чтобы на короткий миг взлететь в небеса или сорваться в бездну. А после с ее губ срывается совершенно неожиданная не только для него, но и для нее тоже, просьба. — Поцелуй меня, Князев. — Она замолкает, глядя на него чуть удивленно, поскольку желание, зреющее внутри, достигло апогея, вылившись в слова, ставшие критической точкой в ее выдержке. И, поскольку Анфиса бодро шагает в пропасть, она добавляет с какой-то мольбой во взгляде, словно ее просьба может спасти от смерти, и если он не сделает этого, она умрет прямо здесь и сейчас. Рассыплется на части, потому что больше она не могла жить, не имея воспоминаний о том, каким он может быть. Потому что это то, что она должна унести с собой в сердце. — Поцелуй так, как всегда хотел. Всего раз. И больше мы об этом не заговорим. — Она чуть шевелится, сбрасывая полотенце с плеч. Теперь между ними нет никаких преград, лишь тонкая ткань белья. И Анфиса ладони поднимает, касается изгиба его талии, заводит за спину, растопыривая пальцы, пытаясь захватить как можно больше чужой кожи. И тело ее дрожит, кожа покрывается мурашками от близости, а сердце готово вот-вот выпрыгнуть из груди. Наверняка он тоже это чувствует. Видит. По чуть расширившимся зрачками, по раскрытым губам, по которым она быстро проводит языком, пока ее пальцы чуть сжимаются, едва царапая его кожу. Она смотрит на него в ожидании, с каким-то молчаливым ощущением обреченности, пока мир вокруг просто перестает существовать. — Пожалуйста. — Тихий шепот разрывает тишину, как разрывается внутри ее сердце.