this is a very bad story

I. Андрей

      Альбом почти дописан. Почти… Не хватает музыки для нескольких песен. А ещё жестко не хватает Михи. Один, другой, третий раз он пропускает репы, а если приходит — угашенный как сволочь. Они с Анфисой теперь как две огромные грозовые тучи коллектива. И все это видят, все понимают, но никто их не трогает. Боятся, что молнией зашибет, да громом оглушит.       Никто, кроме Князя, конечно. Князь Миху и на разговор вызывал, и вразумить пытался. Бестолку. Горшок, он же… Горшок. Где сядешь, там и слезешь. Маша мистик. Грани реальности постигает… Пиздец ебаный. По факту ничего он не постигает — просто торчит и все. Превращаясь из творца в наркомана. И никакой романтики. Никакого чуда, никакой мистики. Но кто ж ему, Князю, поверит. Парни тоже пытались, Балу так вообще с Михой чуть ли не сутки тет-а-тет провел. Потом только головой покачал. Мол, знаешь, он чуть сам меня не убедил на хмурого сесть.       Давно не было такой безнадеги в группе. Всё летит к чертовой матери. Не понятно вообще, на чем они ещё держатся. На честном слове если только…       Андрей ушел с головой в работу. В себя. В музыку. В рисование. Он понял, что только там он может спастись, в своем выдуманном мире Шута. Или делать вид, что это так. Прятаться от реальности. Он заставлял себя практически не замечать Анфису. Заставлял думать только о Короле и Шуте. И о том, что ему, видимо, рано или поздно придет конец. Учитывая то, как старательно губит себя Горшок. Учитывая его бесконечные рассказы о «месте в вечности», о Шуте, который с ним разговаривает… Это уже был другой Миха, запутавшийся, пропавший. И Андрей понимал, что никто, кроме него, его, в конце концов, не вытащит. И на фоне собственной драмы это было просто охуеть как тяжело. Андрей и правда устал. Устал тянуть это говно в одиночку. И оговоренное «вместе и живые» оказалось очень сложно выполнить.       А потом была первая клиническая смерть. И всё стало совсем плохо. Жизнь как будто сделала кульбит и свалилась на башку. С разбегу и по яйцам дала. Алкашка вообще не помогала больше, че делать Андрюха тоже не знал. На Анфису смотрел и понимал, что если Горшок так и будет продолжать, то он её следом за собой утащит. На дно. И тогда всё, занавес.       И синяки он тоже замечал. И как отношение Михи к Анфисе поменялось, будто надоела. Как игрушка, о которой ты забываешь со временем. Они стали ругаться уже и на репточке. На Анфисе вообще лица не было… И Андрей понял, что скучает. Скучает по этому громкому неестественному смеху, по искрящимся черным вишням взгляда. По её коротким маечкам, голым ногам, кожаным юбкам, шипам и алой помаде. Как будто это было так давно… И хоть его это бесило и выводило из себя, он скучал. Иногда он проводил время дома за просмотром записей с той камеры, на которую записывал хронологию Шутов. Ставил на паузу там, где Анфиса смеялась, улыбалась. Оставлял и уходил писать стихи. Будто так было легче. Легче, когда она была… такой. Веселой, дерзкой, яркой.       Так происходит и когда она приходит в его дом. Она — яркая тень самой себя. Косметика, чтобы спрятать синяки, шрамы, ссадины, язвы. Не сама Анфиса, её картина, кем-то нарисованная с изыском. Он снова в халате, она — в пышном, ярком наряде. Только всё иначе… С ними. Он увидел её, когда курил из окна. Почувствовал, как прошиб холодный пот. И почувствовал безысходность, которая вместе с ней поднималась по лестнице. Он уже знал, что ничего хорошего она ему не скажет. Весь её вид говорил, кричал о том, что ей нужна помощь. Но она её не попросит. Никогда. И уж тем более — не у него.       Он не выключает телевизор со стоп-кадром. Не убирает бутылок, не заправляет кровать. Пусть видит, что сейчас представляет его жизнь. Питер неспроста заливает своим серым светом его жизнь уже который месяц, не давая и дня, чтобы увидеть солнце. Солнце теперь заменяет настольная лампа в углу, на столе. Теплый желтый свет единственное, что у него осталось. Как надежда на то, что однажды в его дом придет яркое солнце.       — Проходи, Анфис, — говорит он устало и как-то безнадежно. Как будто готов ко всему, что бы ни услышал. Закрывает дверь, медлит, но идет следом в зал. Халат не запахивает — смысла нет. Всё равно в это время года в квартирах прохладно, да и домашние тренники — достаточное количество одежды под халат. Он хочет засунуть руки в халат, но почему-то не делает этого — пусть видит, он открыт для неё. Пусть видит его обнаженную грудь, как и его обнаженную жизнь. Здесь. Сейчас.       «Я тебя не люблю», — говорит Горшенева и Князь опускает взгляд, которым до этого исследовал Анфису, пытаясь понять, что же стало с той девочкой 19 лет. Он аккуратно вдыхает и садится на стул. Как будто так будет проще. Анфиса продолжает говорить. Андрей слушает внимательно. И мысль у него только одна — удивительно, почему от этого уже не больно. Может быть в груди просто уже все онемело от постоянного, бесконечно говна, что льется на его голову.       — И ты приехала, чтобы мне об этом сказать, — говорит размеренным тоном Князь, глядя куда-то в пол. — Через весь город ехала. Красилась, собиралась. Он отводит взгляд, цепляясь за стоп-кадр Анфисы на телике. Там и Миху видно, но Анфисы больше. Она смотрит в кадр, смеется, просит не снимать больше или что-то вроде.       — Ну, ладно, я тебя понял, — говорит он, пропустив ещё паузу, сжав мимолетно пальцами губы. Встает со стула, смотрит на Анфису. — Раз приехала, оставайся, — он галантно подходит к ней сзади, протягивая руки для того, чтобы взять шубу. — Всё равно уже поздно. Миха в больнице, — он хмурится, аккуратно помогая Анфисе снять шубу, а затем вешает её в коридоре. Не спешит возвращаться назад. — Да и мосты скоро разведут. Куда ты поедешь? У меня подушка есть лишняя. Мама вон пирог передала. Вкусный. Поешь хоть, — он едва заметно улыбается своим мыслям, возвращается в спальню, где оставил стоять Анфису. — Меня ты не любишь, я понял. Приставать не буду, обещаю, — он поднимает руки, точно сдается. Кривит губы, мол, «гарантирую». А затем ищет её взгляд. И смотрит долго, внимательно. Нежно. — Я ванную как раз набрал, хотел текст накидать. Хочешь?.. Ну, пока она не остыла, — он ведет плечом, будто предлагает что-то совершенно обычное, как, скажем, выпить чаю. Протягивая ладонь, точно желая разрешить сомнения Анфисы, разрубить узел её напряжения, разорвать круг, в который она себя загнала, он берет её за руку. И вдруг улыбается. Так искренне, так просто… будто бы ему снова лет 18, он все тот же романтичный и мечтательный пацан в технаре. И жизнь кажется полной перспектив, такой приятной, манящей! Будто не было ни наркотиков, ни слез, ни побоев, ни скандалов, обид… Ничего этого не было. — Пойдем, Анфис, — он делает паузу, — я ж тебя люблю. И этого нам будет достаточно.

II. Анфиса

      Пальцы дрожат от едва сдерживаемого напряжения. Выпитые перед приездом таблетки не помогают. Ее чувства гораздо сильнее, чем ей казалось. Ее эмоции грозят выйти из-под контроля, и если она не уйдет прямо сейчас, то вполне вероятно натворит херни.       А потом она взглядом за экран телевизора цепляется, и мир вокруг будто бы замирает на мгновение. Из легких словно пропал весь воздух. Анфиса на себя смотрит и не узнает. В сознание врывается мысль, что она уже никогда такой не будет, и виновата в этом лишь она сама. Сердце отсчитывает удары, — один, второй, третий, — время продолжает утекать сквозь пальцы как песок, а Анфиса все также смотрит на экран, понимая, что не слышала шума аудиозаписи, когда входила в квартиру. Поставил на паузу перед тем, как пошел открывать дверь, или… смотрел на нее до этого?       Она моргает, втягивая в себя воздух, и отводит от экрана взгляд, поднимая его на Андрея. И лучше бы она этого не делала.       Андрей смотрит так, будто она центр его вселенной, и если прежде Анфиса в этом сомневалась, то теперь была уверена на сто процентов. И от этого его взгляда внутри нее что-то лопается. Разрушается, рушится, с разбегу прыгает со скалы и летит в пропасть.       Она набирает в грудь воздух, молча соглашаясь на него предложение остаться. Весь план, которого она собиралась придерживаться, летит бесам в котел, пока Анфиса вкладывает в протянутую руку свою ладонь. Шуба висит в коридоре, на Анфисе — обычная белая майка, и пышная цветастая юбка. И пока ее взгляд цепляется за обнаженные участки кожи на теле Андрея, сама она словно стоит перед ним обнаженная. Исхудавшая от хмурого, с темными синяками на руках, едва видимыми следами на шее, — свидетельство их ссоры перед тем, как Миха загремел в больницу, — и следами от иглы, где то свежими, где-то уже зажившими. Анфиса сама не заметила, как подсела. На иглу, на Андрея. Плотно, жадно, смертельно.       И когда с его губ срывается признание. Первое, открытое, настоящее, Анфиса чувствует дрожь в коленках, и как шевелят сломанными крылышками мертвые бабочки в животе. Часть ее рвется к нему: шаг вперед сделать, провести ладонями по обнаженной груди, обхватить за талию, провести ноготками по спине и лицо спрятать в изгибе его шеи, позволяя чужим рукам обнять себя в ответ. И это кажется правильным, вот только другая ее часть настойчиво кричит о том, что Анфиса не должна быть такой эгоисткой. Не здесь и не с ним. Она должна разорвать этот круг, отпустить его, позволить ему жить дальше. Жить без нее.       И она сделает это. Обязательно сделает, но… Не сейчас и не так, как планировала.       Она ожидала от Князя обид, каких-то вопросов, упреков, обвинений во лжи и обмане. Она ожидала от него негатива, и тогда смогла бы снегативить сама, подхватив его эмоции и отзеркаливая их. Она бы топнула ногой, что-то высказала, возможно даже нашла бы в себе возможность фальшиво рассмеяться, а после бы ушла, громко хлопнув дверью. Но Князь упертый, он словно игнорирует всю ее речь, лишь делая вид, что слушает и понимает. Он просит ее остаться, и она остается. Он берет ее за руку, и она не возражает. Он говорит, что любит ее, признается в этом впервые так открыто и без пафоса, и она…       — Я не люблю тебя. — Тянет неуверенно, фальшиво, словно вслух сама себя убеждает. И понимает, что слова ее звучат не так, как она хочет. Слова ее звучат иначе, потому что произнося их, она непроизвольно вкладывает совершенно иной смысл. И Князь, кажется, ее понимает.       Она в ванную за ним следует, губы кусает в неуверенности. На мгновение замирает в дверном проеме, но после первой вперед проходит, останавливаясь перед зеркалом с раковиной, взглядом с его глазами в отражении сталкиваясь. И ей уже абсолютно все равно, что будет дальше. Его «обещаю не приставать» набатом стучит в висках, пока Анфиса, не разрывая зрительного контакта через отражение в зеркале, медленно тянет майку вверх, снимая ее через голову и оставаясь в одном бюстгальтере. Обычном, телесного цвета, без каких-либо украшений и рюш.       Она смотрит только на него, на себя не глядит, не хочет. Не желает вновь видеть впалый живот, торчащие ребра, пожелтевшие от давности синяки и царапины. Она смотрит на него и вместо готового сорваться с губ «я тебя не люблю», она произносит совершенно иное: — Ты присоединишься ко мне? Расскажешь, над чем работаешь? — Неуверенная улыбка касается губ, сердце ускоряет свой ритм, готовясь выпрыгивать из груди, и Анфиса юбку с бедер стягивает, позволяя ей упасть вниз к ногам, после чего она ее перешагивает, и с усмешкой, уже более настоящей, живой, забирается в ванну прямо так, в нижнем белье. Она в воду погружается на мгновение полностью, а после выныривает, ладонями по волосам проводя, назад их зачесывая, и вперед двигается, место позади себя освобождая. — Приставать не буду, обещаю. — Она отзеркаливает его же слова все с той же усмешкой, и смотрит на него выжидающе, будто бы не уверена, что он решится.