this is a very bad story

I. Андрей

      «— Ты ей поверил? — Я — да. А ты? — И я.»       Демоны бессовестно переговариваются у Князя в голове, пока он отходит от очередного близкого контакта. Он почти забыл — каково это. Но ощущения ещё были свежими. Будто бы и не было этих месяцев, не было длительного, тягучего игнора. Он снова видит её ресницы — близко, без туши. И губы… Судорожно сглатывает, вдыхая ртом абсолютно инстинктивно.       Это было близко. Очень близко. И она знает и пользуется этим. Знает, точно знает…       Время снова начинает идти, когда Анфиса отодвигается, но сохраняет контакт, касаясь бедром его бедра. Князь переводит взгляд на кожу, касающуюся его джинсовой ткани, смотрит внимательно, точно это даст возможность понять, что же на самом деле у Анфисы в голове.       Правда или не правда?..       Всё стало слишком просто. Всё стало слишком сложно. У них… с ней. Невероятно, немыслимо, но Князь чувствует неотвратимость того, что попался на этот крючок. Независимо от того, правда это была или нет. Он чувствует, как в груди растет огромное, большое чувство — это чужое внимание так льстит. Так наполняет теплым молоком прохладный стакан. И ни кого-нибудь, а Анфисы. Анфисы, что заставила пройти его через огонь, воды и медные трубы. Анфисы, что сейчас сидела не под боком у Михи, а тут, и говорила абсолютно странные, не укладывающиеся в голове вещи.       Он делает паузу после её слов. Смотрит внимательно в её глаза — их немой диалог снова продолжается. Но никто не намерен уступить или сдаться в этом противостоянии. И у каждого из них — мотивы свои.       Не прерывая взгляда, он протягивает руку и медленно, едва ощутимо, касается бедра Анфисы сначала в одном, потом в другом месте, и только потом находит бутылек с водой. Всё это — не прерывая взгляда. Он хотел уловить хоть что-нибудь… там, за этими огромными спелыми черешнями её взгляда. Открывает. Не отрывая взгляда пьет.       Медленно закручивает бутылочку и ставит на место, а после кладет ладонь аккурат на свою ногу, лишь краешком мизинца касаясь чужой кожи. Миллиметр, но какой пожар внутри. Снаружи. Вокруг.       — Давай, — говорит Князь на её последнюю фразу. Спокойно, без иронии или издевки. — Меня тоже это раздражает. Так что иди и сделай это, Анфиса. Из любви ко мне.

***

      Прошло ещё пару недель. Окончился тур, окончились концерты. В Питере наступила осень, начало заливать дождями. Их ДК затопило, и теперь там шел полномасштабный ремонт, что не позволяло появляться у знаменитой клумбы и проводить вместе время. Все устали и разъехались по домам: отсыпаться, приходить в себя, считать деньги.       Все были рады окончанию тура, ради были вернуться домой.       Но не Андрей. В жизни Андрея все пошло кувырком. Ссора с девушкой и расставание, пожалуй, было меньшим из зол. Пока его не было, его квартиру обнесли и вытащили кое-какие ценные вещи. Слава богу, деньги не нашли, но вернуться в разосратую квартиру со вспоротым диваном и сломаной мебелью, перевернутыми кверху дном шкафами и ящиками было охуеть как неприятно. Помимо прочего, дома его по-прежнему никто не ждал, и короткий «туристический» роман подошел к концу.       И при всем хуевом состоянии, и это всё было не таким печальным. Сложнее всего было жить с мыслью об Анфисе. Которая всё же нашла нужный ключик спустя столько времени.       Андрей проводил много времени в размышлениях обо всем, что происходило раньше, что происходило сейчас. И что будет. Его мучили вопросы о разногласии в группе, о проблемах с Горшком, который никак не хотел слазить с хмурого, о том, что у них практически нет директора, нет новых песен и, что самое страшное — единства. Голодные панки каких-то пять лет назад были куда крепче, куда дружнее, куда сильнее тех уродов, в которых они теперь превратились. Андрей понимал, что все они подходят к какому-то краю, но как сделать шаг назад он не понимал. Не видел куда.       Наконец, он просто устал быть один. Устал быть воином в поле. Хотелось просто бросить всё и куда-нибудь съебаться, на самый край земли, просто чтобы не разбираться с происходящим кошмаром в собственной жизни и жизни группы. А он любил группу, любил свое дело и тяжело переживал это время. И… за неимением лучшего просто начал бухать.       Сил приводить квартиру в порядок не было, поэтому после выплаты гонорара он просто каждый день закупал несколько пакетов бухла, что-нибудь пожрать и накачивался им до тех пор, пока не отключался. Один.       Так длилось где-то неделю. Потом отчаяние стало громким и он решил поехать к Горшку. Чтобы разобраться или хотя бы нажраться не в одного. В конце концов, они ведь панки, друзья и братухи — Миха точно не откажет.       Он медленно поднимался по лестнице на последний этаж квартиры Горшеневых. Восхождение Князева было долгим, но уверенным, с каждым шагом он только сильнее убеждался в том, что им надо как следует побухать. Давно они с Михой этого не делали. А у него с собой в руке почти полная бутылка отличного бухла и настроение у него — самое прекрасное, все как будто в тумане. Может быть он даже расскажет Михе, что жена у него охуенная и надо че-то порешать, потому что…       Бум-бум-бум. Добравшись, наконец, до квартиры, Андрей уверенно постучал. Бум-бум-бум. Тишина. Оперевшись рукой на дверной косяк правой рукой, и уперевшись лбом в сжатый кулак, он привалился к двери, ожидая, когда же ему откроют.       — Ми-и-и-их, — неестественно низким голосом говорит Князь, — открой, — говоря будто бы с ленцой, взывает к справедливости Князь. Покачивается. А потом дверь внезапно открывается, и он видит перед собой не Миху. Анфису. Он делает шаг назад, чуть пошатываясь. Моргает, щурится.       — Настоящая или… опять… м-м-м… — бормочет он, пытаясь отмахнуться от ведения, но оно не пропадает. Он хмурится, пытается провести руками по волосам, чтобы привести в порядок. Чтобы Анфисе понравилось.       Он упирается плечом в дверной косяк, наваливаясь на него всем весом. На его лице появляется неуверенная, но добрая, приятная улыбка, пока он смотрит на женщину.       — Анфи-и-ис… Я тя так… люблю, пр-равда. Тя и… Миху, вы… оху… енные. М-м-м, — он морщится, будто ему больно, пошатывается, но потом будто бы включается снова. — Ща, — он открывает бутылку и прикладывается к ней делая один, другой, третий глоток.       Утирает губы запястьем и останавливается взглядом на Анфисе.       Смотрит, смотрит. Смотрит.       — Анфис… — шёпотом, с улыбкой, — я ж… правда…       А потом у него подкашиваются ноги, бутылка падает из рук и разбивается об пол. А сам Князь, теряя связь с реальностью, начинает валиться вперёд, в сторону Анфисы.

II. Анфиса

      Игра в гляделки доставляет истинное удовольствие. Близость Князя пьянит, но Анфиса списывает легкое тепло в груди на последствия ночи. Ее разум был уязвим, как и сердце билось в чуть ускоренном темпе; тело жаждало то ли новой дозы, то ли чего-то иного. И легкое, мимолетное прикосновение руки Князева к ее бедру в поисках бутылки, не помогало, а лишь разжигало внутренний огонь. Блять. Прекрасно. Этого ей только не хватало.       Она взгляд его выдерживает, бегло губы свои облизывает, следя за тем, как Андрей глоток воды делает, но местоположения не меняет, позволяя ему убрать бутылку туда, откуда он ее взял; позволяя ему, — но вообще себе, — это мимолетное прикосновение чужой кожи к ее. Запретно, интимно; горячо. Она не говорит ничего, никак не комментирует его близость, и не двигается, стараясь удержать как можно дольше ощущение чужого тепла на своей коже, и лишь беззлобно усмехается на его предложение пойти и придушить его девчонку. Во имя любви. Ага, как же. Она смотрит на него еще с мгновение, пытаясь уловить во взгляде издевку, но не находит, а потому рук тянет, шутливо ладонью в плечо его толкая, и бросает игривое:       — Дурак, — чтобы затем в шубу закутаться и прикрыть глаза, унося свое сознание в темноту под мерное гудение автобуса и жар от чужого мимолетного прикосновения, вызвавшего едва ощутимые мурашки.       После того, как Анфиса проспала почти весь путь рядом с Князем, их отношения, словно бы, перешли на иной уровень. Анфиса больше не игнорила его; не так очевидно, как прежде; но и друзьями они не стали. Скорее, она делала вид, что привыкает существовать рядом с ним на его условиях, без возвращения к разговору в автобусе, без нападок и издевок; она не кричит на него и не оскорбляет, но зато во всю срывает свою злость и, — к чему самообман, — ревность на девушке Князева, что с каждым днем раздражает ее все сильнее и сильнее. Один раз дошло до того, что они едва не сцепились, когда Анфиса, проходя мимо вальяжной походкой и на мгновение бросая в сторону Андрея взгляд из-под полуопущенных ресниц, как бы говоря, что ничего не изменилось, да случайно/намеренно задевает плечом стоящую рядом с ним девушку, что, разумеется, последней приходится не по вкусу. До того, как Миха с Андреем их растащили, Анфиса успела вырвать клок чужих волос, но взамен заработала три царапины на щеке от длинных ногтей девчонки. И пока Миха протирал спиртом царапины на лице у недовольно шипящей Анфисы, она же поглядывала в сторону Князя, временами вылавливая его ответный взгляд. Притяжение, которое, как ей казалось, возникло между ними, становилось все ощутимее.       Мысли о плане постепенно сдвигались куда-то на периферию сознания, вытесняемые желанием по-настоящему узнать, какого это стать предметом вожделения Андрея Князева.       Только Анфиса душила в себе все эти романтические бредни, запрещая своему сердцу биться быстрее в его присутствии; напоминая, что как бы то ни было, реакция Князя была равнодушной в ответ на ее признание, а, значит, в данный момент говорить о каких-либо чувствах с его стороны все же было рано. Вожделение — да. Она знала, что это не было пьяным бредом, и то, что он почувствовал тогда, в гримерке, было настоящим, долго сдерживаемым ощущением, которое он сейчас наверняка выплескивал на свою подружку. И это, блять, бесило. Ведь на ее месте должна была быть Анфиса.       А после все прекратилось. Прекратились концерты, туры, поездки в автобусе и ночевки в гостиницах; прекратились трешовые вечеринки после концертов, на которых она предпочитала напиваться вусмерть и устраивать безумные танцы перед Михой, зная, что Андрей тоже смотрит. Прекратилось все, они вернулись домой, разбрелись по своим углам, и жизнь превратилась в серую массу, разбавленную яркими красками после очередного укола, громкими сценами во время очередного скандала с Михой, драками, горячим примирением, и одиночеством, которое она неизменно начинала испытывать, когда Миха, хлопнув дверью и послав ее нахуй, уходил из дома после очередного скандала.       Так же, как и сейчас.       Анфиса швыряет вазу вслед хлопнувшему дверью Михе, и кричит в ярости, пальцами зарываясь в свои волосы и оттягивая их до боли. Очередной скандал на пустом месте, недожаренная пересоленная яичница, слово за слово, ее попытки выцарапать ему глаза, его крепкая хватка на запястьях с целью успокоить. Оскорбления, пинки, тычки и след от ее укуса на его предплечье. Он ушел, оставив после себя тяжело дышащую Анфису, с дрожащими от ярости пальцами и оскорблениями, повисшими в воздухе.       Анфиса к холодильнику проходит, руками дрожащими початую бутылку вина достает и прикладывается к горлышку. Вино не помогает успокоиться, и Анфиса, бросив взгляд в сторону спальни, внезапно понимает, что лишь только одно средство способно вернуть ей равновесие.       Громкий стук в дверь раздается ровно в тот момент, когда она подносит шприц к вене, зубами удерживая жгут, которым перетянуто плечо. Ругательство срывается сквозь сжатые зубы, Анфиса на мгновение прикрывает глаза, пытаясь досчитать до пяти. Сейчас он уйдет, наверняка опять где-то обронил ключи и не может попасть в дом. Она не впустит его, хватит с нее очередного скандала.       Пальцы дрожат, пока игла пытается попасть в вену под очередной стук в дверь, и голос, что доносится сквозь стены. Твою ж…       Анфиса разжимает челюсть, отпуская жгут и бросая шприц в раскрытую тумбу. Вот только Князева ей сейчас не хватало. Не в тот момент, когда она уже настроилась вновь отправиться в нирвану, в место, где все было хорошо, и где улыбка на его лице была искренней.       — Или опять. — Она дверь распахивает, бровь удивленно изгибая и осматривая покачивающегося Князя с ног до головы. Приехали. В таком состоянии она его еще не видела. А после Анфиса посмеивается, когда Андрей волосы пытается пригладить, да руки на груди скрещивает, голову вправо чуть склоняя.       Сердце, кажется, снова ускоряет свой ритм. Анфиса щеку изнутри прикусывает, пытаясь не позволить мыслям всяким ненужным в сознание ворваться, но когда с губ Андрея срывается признание, такое пьяное, такое… искреннее, что ли? Анфиса не выдерживает, улыбаясь в ответ.       — Ладно, ковбой, ты об этом все равно не вспомнишь. — Она принимает правила его игры, хотя понимает, что игры никакой и нет. Андрей пьян, и слова, шепотом сорвавшиеся с его губ, вынуждают все же сердце Анфисы сначала замереть, а после забиться с утроенной силой. На ум тут же приходят брошенные кем-то слова: «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», но мысль о том, что он в самом деле может быть в нее влюблен… Нет, однозначно, это действие алкоголя. Анфиса и Андрей… Она никогда не рассматривала подобный вариант событий, изначально планируя вовсе не влюбить его в себя, а лишь увлечь. Чтобы желал ее так, как никого прежде. Чтобы готов был ради нее на все. Но сейчас, если Князь в самом деле увлекся серьезно, то… Черт, о чем она думала?       Анфиса шаг вперед делает, руки выставляя, не позволяя Андрею свалиться бесформенной тушей на пол. Вот и что ей теперь с ним делать? Разбитое стекло от бутылки смешивается с осколками вазы, Анфиса ступает босыми ногами осторожно, принимая на себя вес Князева и опирая его на свое плечо. Блять. Она делает пару шагов в сторону гостиной, до дивана, чувствуя ноющую боль в пояснице от тяжелого веса, и даже не заботясь о том, чтобы быть нежной и аккуратной, она толкает Андрея на мягкую поверхность, тут же падая с ним рядом и вытирая лицо ладонями.       — Ну и что мне теперь с тобой делать? — Она встает с дивана, отходит в сторону и берет со стола бутылку вина, что прежде достала из холодильника, а после возвращается обратно к Князеву, останавливаясь напротив него, но подходя близко, так, что его колени упираются в ее. И пьет, в пару больших глотков, она вливает в себя вино в надежде, что поможет избавиться от шума в голове. И мыслей, что рисовали всевозможные картины их с Князем уединения.       — Эй, ты вообще в сознании? — Она наклоняется к Андрею, легко шлепая его по щеке ладонью. — Говорить, двигаться, можешь? Может, хочешь чего? Сигарету там, пива? — Она закусывает губу, удерживая его голову за подбородок. — Хотя какое тебе сейчас пиво. — Анфиса усмехается, с неохотой расслабляя пальцы и отпуская подбородок Андрея. Видимо, ей ничего не останется, как позволить ему отрезветь на своем диване. Взгляд смещается в сторону, Анфиса выпрямляется, ища взглядом кофту хоть какую-то с рукавами длинными, чтобы прикрыть синяки от пальцев на запястьях, да следы от уколов слишком очевидные. Но не находит. Ладно, ей скрывать нечего, а Князь в таком состоянии, что врядли заметит. А если и заметит, то точно не вспомнит.