this is a very bad story

I. Андрей

      Реальность периодически выключается в сознании Князева, но потом резко включается обратно. События, слова и мысли ускользают из его рук, как живая рыба: удержать нереально. Его голова будто бы в круглом аквариуме. И все, что снаружи, доносится до сознания Князя с задержкой и в искаженном виде. Но он, как ни странно, все ещё здесь. В себе.       Удивительно, но вместо пыльного дощатого пола его вдруг встречает что-то мягкое, что пахнет терпко, остро. Анфиса? — Анфис? — Просыпаясь от столкновения удивляется Князь. — Да я ща, я сам… — под ногами хрустит стекло, но он, естественно, этого не замечает. Он вообще ничего не замечает, кроме тепла чужого тела и стремительно меняющейся картины вокруг. Знакомой, впрочем. — А где Мих… Миха? Че опять чтоли… поругались… — вяло формулируя свою мысль Князь, наконец-то встречается с мягким дивано, что его радует просто несказанно. Он тут же забывает и о Михе, и об Анфисе, и о самом себе. Неимоверных усилий стоит ему собрать себя, расползающимся по кусочкам в разные стороны, в кулак. Точно запаздалые смс-ки после появления связи на телефоне, до его сознания доходят оповещения: тут Анфиса, одна, а Михи нет. Они вдвоём и он страшно, просто вусмерть пьян и готов, без малого, ко всему.       Он подбирается на диване, чтобы сесть, как раз тогда, когда Анфиса подходит ближе с бутылкой вина. Ощущая желание не то пить, не то выпить, Андрей тянется рукой вперёд, цепляет подушечками пальцев ногу Анфисы, соскальзывает, пытается снова и хватает только воздух. Какая вопиющая беспомощность… Но он не намерен сдаваться. Ни в этом, ни в предыдущих эпизодах своей жизни. И пока он борется с паззлами реальности, Анфиса нагибается ближе, цепляя его за лицо. Он поднимает на неё взгляд, честный, спокойный и какой-то… преисполненный безразличия к своей жизни, судьбе и всему, что его ждёт после. — Хочу, — улыбается он довольной улыбкой, слишком пьяной, но вполне искренней. У них уже был похожий разговор, и тогда он ответил также. И она поняла его. Но Анфиса уводит взгляд в сторону, Андрей непроизвольно следует за ним и натыкается на синяки. На венах, на запястьях до самого локтя… На удивление крепко для пьяного Андрей перехватывает Анфису за ладонь и тянет на себя, чтобы рассмотреть ближе. Убедиться, что ему не кажется. И короткого мгновения прежде, чем Анфиса вырывает руку, ему хватает, чтобы свести брови угрюмо. — Опять, да, — говорит Князь, дергая головой так, будто пытается стряхнуть с себя ненавистный аквариум нетрезвости. Но это не так-то просто. — Нахуя? — Он морщится, не с первого раза, но поднимаясь с места. Путаясь в рукавах, медленно, но аккуратно снимает с себя кожанку, оставляя её на диване. Не понимая, что именно «нахуя?» Князь идёт следом за Анфисой, точно привязанный. И нагоняет ту, когда она оказывается у окна. Остановка оказывается слишком резкой, и он прижимается к ней со спины, лишь после этого выставляя руку перед собой и упираясь в оконный откос, чтобы немного отойти назад, оставляя Анфисе личное пространство. — Столько говна в душе, — говорит он спустя несколько минут, пока Анфиса созерцает что-то за окном, а Князь изучает родимые пятнышки на её шее. — Ты, наверное, думаешь… Думаешь, вот Князь козёл. Нажрался и… припёрся за каким-то хуем… Свободной от удержания его в вертикальном положении рукой Князь касается плеча Анфисы, сжимая его пальцами. Так, будто хочет показать ей свое отчаяние. — Анфис, знаешь. Мне так хуево, ты… даже не представляешь. Я… я так устал, — он чуть тянет Анфису на себя за плечо, заставляя обернуться, оказавшись в ловушке из рук. — Ты… — он обводит взглядом её лицо, как будто пытается запомнить, — бля… красивая такая, — все той же рукой, что прежде держал за плечо, Князь касается щеки женщины, сперва подушечками пальцев, точно подбираясь, затем медленно касаетяся ладонью, заводя пальцами так, чтобы запутаться пальцами в волосах. На лице Князя отражается огромная гамма эмоций от чувств, которые, как лава, плещутся внутри него, выжигая, разъедая кислотой. Он гладит чужую щеку, с невероятной волей удерживая себя в вертикальном положении. Медленно большой палец добирается до уголка губ женщины. Сопровождая собственный палец широко распахнутыми глазами, точно удивляясь сам, Андрей отгибает нижнюю губу Анфисы. Дышит тяжелее крупнее. И внезапно переводит взгляд в глаза Анфисы, будто только что ему приходит какая-то гениальная и очень простая идея. Взгляд меняется, он вдруг хватает Анфису за талию подсаживая на подоконник практически толчком. Не разрывает взгляд, все такой же удивлённый, дикий, практически испуганный. Не давая задержаться Анфисе на месте, он переносит её вес на себя. Хватает за бедра, ноги, спину и талию — беспорядночно, чтобы удержать. Делает несколько шагов назад, пока ноги не подгибаются на уровне дивана. Практически падая, Анфиса оказывается спиной на диване, Андрей же уперевшись коленом и руками по обе стороны, нависает сверху, ниже и ниже… и чем ниже он опускается, тем более туманным становится его взгляд. И в последний момент, когда между их лицами остаётся каких-то десять сантиметров, отведённое время на бодрствование подходит концу — Князь падает лицом в диван аккурат рядом с головой Анфисы, наваливаясь сверху и медленно обмякая, точно бы напряжение, росшее до этого момента, наконец, отпустило его.       — Нельзя… — говорит он на выдохе в оббивку дивана. Откидывается набок, освобождая Анфису, и проваливается в сон, освобождая из своих рук узды управление реальностью.

II. Анфиса

      Анфису волнами прошибает, мурашками по коже. Такими… Необычными, странными, теплыми. Сказанное Князем «хочу» не имеет ничего общего с ее вопросом о сигаретах и пиве. Она понимает это по взгляду хмельному, по улыбке такой… От которой сердце ускоряется в своем ритме, а в груди зарождается тепло. Блять. Она едва дергает подбородком, ладонь из его руки выдергивая, отходя от него как можно дальше.       Пусть проспится, если надо, она предоставит ему и подушку с одеялом. Она в покое его оставит, в комнату другую уйдет, не станет маячить перед глазами. Она от него максимально дистанцируется, потому что ей и самой это было нужно.       Слова, брошенные чуть ранее, когда он только пришел, как заезженная пластинка вертелись в голове, а бесы в ее разуме лишь подкидывали дров в разгорающееся пламя. Нет, Анфиса не должна была позволять себе думать об Андрее как-то… иначе. Есть только ее цель, к которой она должна идти, а все его пьяные бредни про намек на чувства — так она прекрасно его понимала. Под алкоголем так легко спутать обычное вожделение с чувствами. И пока пьяному Князю кажется, что он что-то чувствует к Анфисе, она вдалбливает себе в голову, что он ошибается.       Лишь тоненький голосок маячит где-то на периферии сознания с глухим, но таким актуальным вопросом: «а что, если ошибается она?». Что, если Князь увлекся в самом деле? Да нее, не может такого быть. Парни не влюбляются, не переспав. А они даже не целовались ни разу. Да что там, между ними не было ничего такого, что могло бы толкнуть Андрея в романтические мысли на счет Анфисы. Да, может быть один раз она была с ним нежной, когда обрабатывала зеленкой рану. Да, может быть она приложила чуть больше усилий, чтобы признаться ему в автобусе в своих «чувствах». Но больше не было ничего. Те их стычки на эмоциях она вообще не брала в расчет, в тот период она его лишь бесила. Так что могло пойти не так?       Анфиса ладонями подоконник сжимает, ногтями со скрипом ведет по поверхности, взглядом за окно уперевшись. Мысленно она Князя уйти умоляет, потому что хоть он и пьян, но наговорить может всего того, что Анфиса слышать была не готова. Сердце ее влиянию, оказывается, поддаваться может, и сейчас трепет легкий в груди не то, чтобы раздражает, но с толку сбивает основательно. Блять. Бабочки в животе должны быть мертвыми, а в борьбе между разумом и чувствами должен всегда побеждать холодный расчет. Так какого хера ей сейчас так… некомфортно, непонятно, и дистанцию увеличивать, тепло его тела позади ощущая, совсем не хочется.       Он говорит, а она в его словах словно бы слышит нечто невысказанное, словно между строк слова его считывает. И неосознанно на мыслях себя ловит, что чувствует то же самое. Агония чувств накрывает практически с головой, Анфиса щеку изнутри прикусывает, отпуская наконец подоконник. Она жмурится, кусая сильнее, пытаясь отрезвить себя болью, прогнать прочь все те ощущения, что вызывала в ней близость Князя.       В какой момент она допустила подобную ошибку? В какой, блять, момент все пошло наперекосяк? План был надежным. План казался надежным, но все допускают ошибки. Вот только Анфиса — не все. У нее был продуманный план, который не предполагал осечек. Идеальное уравнение, в котором она не учла всего лишь одно производное — натуру Князева. Она ошибочно приняла его за большинство, и насаживая на крючок, она не заметила, как подсела сама. И это разрушало ее маленький мирок изнутри. Его образ преследовал ее каждый раз, — в последнее время реально каждый раз, — стоило игле проткнуть истончившуюся вену, а яду устремиться вверх до самого сердца. Это было невыносимо. Невыносимо было смотреть на Миху и понимать, что она снова чуть не сорвалась, чуть не произнесла чужое имя. Невыносимо было делать вид, что все как прежде, и даже сейчас, ощущая его пальцы на своем плече, было невыносимо стоять в такой опасной близости, и… ничего не делать, потому что так правильно. Потому что Анфиса сама запуталась в расставленных сетях. Потому что когда он разворачивает ее к себе и касается кончиками пальцев ее щеки, она ладонь сжимает так сильно, что ногти врезаются в кожу, причиняя невероятную боль. Иначе она сорвется. Соскочит. Совершит глупость, о которой потом он будет жалеть. Он, не она. Она — отбитая наглухо, с ней давно все ясно, и Михе в том числе.       Ее рука непроизвольно дергается, она почти что касается края его футболки на талии, она почти что сжимает ткань в попытке найти равновесие, в попытке почувствовать его тепло и убедиться, что ей не мерещится. Но в последний момент она отрезвляет себя, и рука опускается, пальцы сжимаются сильнее, и кажется на ладонях выступает кровь. Она не видит, но по дьявольски сильной боли чувствует, что это именно так. Боль физическая защищает от чувств всех прочих. Боль физическая вытесняет боль душевную. Отрезвляет, сбрасывает с небес на землю, а Анфиса… Да, она точно засиделась где-то в облаках, и теперь пора было спускаться в суровую реальность, где пьяный Князь согревает ее своим теплом и смотрит так, будто она — центр его вселенной. Или ей просто хочется верить, что взгляд его именно такой.       Серьезный, проникновенный. И она в ответ смотрит открыто, замерев перед ним, боясь пошевелиться лишний раз, словно он мираж и может в любое мгновение развеяться. Она даже не дышит, кажется, совсем, пока его палец ее губ касается. Замерла, впервые не найдя, что сказать и как повести себя. Таким она Князя видела впервые. Не бухим, нет, а… таким. Вот, значит, как это обычно бывает? Нервы напряжены, натянуты как гитарные струны, и сама она словно оголенный электропровод, держащаяся на одной лишь известной ей инициативе.       И когда он подхватывает ее, натянутая струна лопается и внутри Анфисы словно что-то взрывается, снося нахуй все барьеры. Иначе она не сможет объяснить свое поведение, желание прикоснуться к нему. И как только ее бедра касаются подоконника, она ногами его за талию обхватывает, руками обвивает за шею и в волосы его зарывается, взлохмачивая. Голову чуть поворачивает, пытаясь проследить за маршрутом, и смеется на резком выдохе, когда спиной о поверхность дивана ударяется. — Андрей? — Она его взгляд темнеющий на себе ловит, и подушечками пальцев с затылка по скулам его скользит, щетине проступившей. И чем ближе его лицо к ней становится, тем отчетливей осознание в голову приходит, что ничего у них не получится. Ни сейчас, ни когда-либо после.       Она тяжесть его тела на себе ощущает приятную, томительную, но все же в сторону сдвигается, из-под него вылезая. Как бы ей на самом деле не хотелось тепло Андрея на себе ощутить, его прикосновения и поцелуи, Анфиса понимала, что не сейчас. Не в таком его состоянии, и… Не сейчас. Возможно, никогда. Ей нужно было подумать об этом. Обо всем, что между ними происходило. О его чувствах, и о том, что она в ответ испытывала.       Анфиса его за плечо тянет, на спину переворачивая, да рядом садится, волосы со лба аккуратно отодвигая. Во сне Князь совершенно беззащитным кажется, и Анфиса с ужасом понимает, что ошибку непоправимую совершила, когда решила его в сети свои заманить. Нужно было оставить в покое, позволить жить своей жизнью, любить того, кого он сам пожелает, а не кого она навяжет. Нужно было дать ему свободу, и возможно сейчас, вместо того чтобы бухать и вваливаться в ее дом, он бы время с другой проводил.       Анфиса снова ладони сжимает, но уже от ревности, потому что картины Князя с другой были страшнее всего насущного. А после, взглядом за губы его цепляясь, она не выдерживает, склоняясь бегло да в поцелуе невесомом губ его касаясь. Все равно спит беспробудно, не почувствует, да и не вспомнит.       А после Анфиса в кресло отсаживается, вино в два глотка допивает, все также взгляда задумчивого с него не сводя, да Михе смс отправляет. Пусть знает, что его друг у них. Так, по крайней мере, у него вопросов меньше будет по возвращению.       Анфиса на Князя не смотрит, когда он просыпается. Миха уже дома, что-то другу втолковывает, а она в спальню уходит, шприц наконец из тумбы доставая, да как можно скорее в нирвану погружаясь. Она не хочет знать, о чем они будут говорить. Не хочет знать, станут ли похмеляться, или свалят куда. Она все увиденное и услышанное ранее забыть стремится, и на кровать падает, как только яд сознания достигает, краски вокруг ярче делая, а после в темноту погружая.       Удивительно, что она все же в игнор тотальный не уходит. Как только яд перестает действовать, и она вновь голову более менее чистой ощущает, Анфиса на общий сбор с группой приходит, взглядом с Андреем встречается. Она с ним едва пальцами сталкивается, когда бутылку из рук принимает, и импульсы, что по телу проходят, слишком отчетливо свидетельствуют о том, что все, что она чувствовала и чувствует — никуда не ушло. Блять.       Она на диван рядом с Балу садится, сигарету подкуривает, откидывается на спинку и выдыхает в потолок, глаза блаженно прикрывая. Уже несколько недель минуло с того момента, как Князь к ней в квартиру пьяный вломился. Несколько недель, за которые она то избегала его, то, напротив, дольше рядом задерживалась, кожей чувствуя тепло от близости, взгляд его на себе ощущая, да отвечая взаимностью. Но наедине больше с ним не оставалась, всегда стремилась первой репточку покинуть, еще даже до ухода Михи. Просто затем, чтобы соблазна остаться не было.       Но сегодня у Анфисы настроение впервые за долгое время блаженное, тихое. Ей кажется, что она мысли наконец свои устаканила, а может дело было в том, что Князь в группе последние дни не появлялся, как сказал Миха, он пишет что-то, вдохновение будто бы словил. Анфиса лишь плечами пожимала, такой вариант ее устраивал. Пусть лучше тексты пишет, чем с девками кувыркается.       Она дым в потолок выдыхает в тот момент, когда рядом с собой движение чувствует и прогиб дивана от веса чужого. Анфиса, глаз не открывая, хмурится. Яша ведь знает, что она ненавидит, когда от нее слева кто-то садится, а потому, подбирая в голове ругательство, она выпрямляется, глаза распахивая да оборачиваясь. И с Князем взглядом сталкивается. — Анд…ммм Князь? — Она едва по имени его не назвала при всех, потому что почти никогда и не называла, обычно обращаясь по фамилии. Пальцы с сигаретой зажатой едва дергаются, пепел на юбку пышную летит, но Анфиса не замечает, еще с мгновение на него смотря и с обреченностью перемены в себе отмечая.       Блять. Ей не показалось. Это не было минутным помутнением. Анфиса прямо сейчас тепло в груди чувствовала и едва себя сдерживала от желания руки его коснуться. Дура, дура, дура. — Яш, — тянет она, с неохотой взгляд от Андрея отводя, — сыграй для меня что-нибудь. — Она с дивана поднимается, сигарету в пепельнице туша и в сторону от Андрея с Михой отходит, сбегает под предлогом левым, потому что сердце, что ускорилось вновь, мешает связно мыслить, а Анфиса, под всем этим делом, еще не дай бог какой херни натворит.