this is a very bad story

I. Андрей

      И… все вдруг кончилось. Даже рука зажила. Остался, правда, шрам аккурат на внешней стороне ладони, на виду. Как шрам на сердце, на лице: он прошёл военные действия на невидимом поле и остался жив. Больше не было никаких случайных звонков и записок, ночных посещений и неловких касаний, не было томных взглядов поверх чужого плеча, демонстративных ласк или нарушения личного пространства. Не было больше ни-че-го. Разом все обрубило.       «Охренеть», — думал Андрей, который на успех затеи даже не рассчитывал. Он не знал, но предполагал, что это Михина работа. Что он убедил свою музу не трогать друга. А значит Князь все сделал правильно.       Первое время он ещё злопыхал, стоило Анфисе появиться, в воздухе повисало такое напряжение, что его можно было резать ножом. Это и группа чувствовала, но потом как-то потихоньку, помаленьку само… Стало рассасываться. Да, Анфиса также перетягивала внимание Михи на себя, но Андрей, преисполненный душевного спокойствия и вожделенного одиночества, стал расслабляться.       Они не разговаривали, даже не смотрели в сторону друг друга. Андрей не делал нарочито вид, будто Анфисы не существует. Где-то смеялся, где-то шутил. Все-таки мужская компания — отличный антисептик для душевных ран. Музыка и стихи усугубляли скорейшее выздоровление Князя. Одно лишь тяготило: показной игнор Анфисы Князя, точно он был прокаженный, вызывал моменты недопонимания и неловкости в группе. Например, один раз она заявила, что не будет ночевать в номере, где есть Князь. И похуй, что это был номер с разными комнатами, где пересечься в принципе было трудно: Князь пошёл на уступку и даже ссориться не стал. Просто переселился с Яшей за стенку и не зря: они отлично пробухали всю ночь.       Концерты тянулись за концертами, переезды за переездами, месяцы за месяцами. И Андрей практически смирился с происходящим. Пока однажды за каким-то левым разговором Миха не сказал, что ни о чем он Анфису-то и не просил. Да и как-то оно само ж вроде наладилось. Но для Андрея это значило совершенно другое. Это значило, что он не вышел из игры. Что игра не кончилась. Просто повысились ставки, а он этого и не заметил. И по факту нарочитый игнор Анфисы — это лишь часть её плана. Это было не безразличие, это не было решением разрубить узел затяшувшихся болезненных, токсичных отношений. Это был очередной её шаг к тому, чтобы свалить его с пьедестала собственной гордости. Унизить, раздавать, разбить. И это охуеть как подбило его спокойствие.       Особенно на фоне усугубляющейся зависимости Михи, дела Андрея выглядели как… говно.       Он пил больше. Курил чаще. Начинал буянить и творить хуйню, как будто пытался выместить, выкинуть из груди что-то, что ему мешало жить последние полгода. Но оно не уходило. Она не уходила. И пьяный угар делала только хуже.       А потом вдруг появился выход. Точнее, девушка. Весёлая, яркая, смущенная. Из группы сопровождения их туров по Москве и области. В её поведении было что-то схожее с Анфисой, но Андрей это не сразу понял. Она привлекла чужое внимание, но смотрела только на Князя. И его это купило — он поддался. Не слишком сопротивляясь, впрочем. Клубок напряжения, сформированный Анфисой за все это время, требовал выхода наружу. И Андрей позволил ему выйти. Позвонил вылиться на практически незнакомую девушку всей той несдержанной страсти, безумию и желанию, что спрессовались в нем, скрутились, сплавились. И они неплохо проводили время. Но… это было не то. Физически Андрей может быть и смог расслабиться, но в голове гештальт только укрепился. Теперь было понятно, что фиксация произошла и произошла она на конкретном человеке. Которого он терпеть не мог просто до дрожи в руках. Который вызывал такую гамму негативных эмоций, что совсем скрыл от него самого нечто тёплое. Сочувствие и, может быть, желание помочь?       Но об этом было ещё слишком рано говорить.       Довольно быстро стало понятно, что девушка Андрея совсем не интересовалась ни реальностью и сложностью мира Шута, ни тонкостью теорий Михи об Анархии. Она смекнула, что один из солистов популярной группы не занят, и решила этим воспользоваться. У них не было практически ничего общего, но Андрею было достаточно женского тепла и ласки, чтобы расслабиться и прекратить заливать в себя непомерные объёмы алкоголя.       Анфиса продолжала существовать на периферии его сознания, по касательной проходила то здесь, то там. Будто бы всегда была в поле зрения, но оставалась непостижимо далеко.       Последний концерт в Москве. Огромная площадка, тысячи людей. Утром они садятся в свой автобус из Раменского — впереди пара часов дороги по пробкам. Саунд-чек, алкопати, концерт, а потом темнота… темнота до самого следующего дня, в зависимости от того, где ты найдёшь себя. Девушка Андрея ехала с ними. От раннего подъёма после продолжительного кутежа накануне она предпочла улечься на двух сиденьях сразу, не оставив Князю и надежду сесть рядом. Где-то в глубине души он даже был этому рад: он хотел побыть один. Подумать. Решить. Что же делать дальше. И куда вообще ведёт его этот замкнутый круг змеи, пожирающей свой хвост.       Холодное стекло нагревается ото лба, когда в автобус вваливаются последние звезды: Горшок и Анфиса. Как всегда последние. Как всегда те, кого надо ждать. Но все и так привыкли… Анфиса вырывается и вопреки обычному даёт деру от Михи, запрыгивая на последний ряд прямо напротив него. Андрей не стесняясь вопросительного взгляда смотрит на неё в упор, точно на актрису на сцене. И что дальше? Он позволяет себе обвести её взглядом, так, как давно этого не делал. Будто между ними была настоящая пропасть, искусно выстроенная Анфисой. Смотрит внимательно, отмечая, как она стала прикрывать места, где, скорее всего, были синяки от уколов. Как стали явнее круги под глазами, как взгляд рассеян и отстранён. Неприятное чувство закралось в душу Андрея: что-то происходит. Что-то плохое. И с Горшком, и с ней.       Он продолжает смотреть ещё около пары минут, а затем, бегло взглянув на сонный автобус, вяло покачивающийся по ходу движения, принимает решение. Схватившись за подголовник сиденья впереди, он выбирается со своего места и садится рядом с Анфисой. Сначала молчит, чуть нахмурившись. Потирает ладони.       — Нормально все? — Вкрадчиво начинает он почти шепотом. — Кхм. Анфис, извини, короче, за… ну, за то, что из себя вышел. Тогда, — то хмурясь, то перебирая пальцы, говорит Андрей. — И что больно сделал. Предлагаю мир и… Короче, че ты дуешься, ну. И так говно кругом… — говорит он на выдохе, поднимая взгляд на Анфису. — Нам всем вместе надо держаться. А то разругаемся все к хуям и все. Хотя бы ради Михи.       Он замолчал, нахмурившись и уперевшись взглядом во впередистоящее сиденье. Сейчас опять рассмеется или начнёт кусать и бить по больному. Андрей был к этому готов и уже жалел, что решился на откровенность с Анфисой, но ему казалось, что так правильно было поступить. Даже если учесть, что она не понимала, как ему казалось, ни любви, ни добра, ни сопереживания…       Стоило попробовать. Вдруг что-то изменилось.

II. Анфиса

      Голова все также раскалывалась, от чего Анфисе хотелось или взять нож и всадить себе в висок, или пойти растолкать Миху, и вынудить его вколоть еще немного, лишь бы больше не ощущать этого чувства, что острыми когтями раздирало ее изнутри. Может тогда, если она получит еще немного яда в вену, к ней снова вернутся ее беспечные галлюцинации, музыка вселенной, и чьи-то аккуратные прикосновения к волосам, губам и коже.       Она на Андрея не смотрит, но взгляд его на себе внимательный чувствует. Плотнее в шубу кутается, рукава натягивая по середину ладони, чтобы не было видно темных отметин на запястье, — они снова дрались накануне, — да багровых синяков от иглы, что входила в вену вдоль всего предплечья.       Она на Андрея не смотрит, потому что а смысл? Девка его спит парой рядов спереди, вытянув в проход ноги, обтянутые узкими сапожками. Анфиса чуть кулачки сжимает в недовольстве. В ее идеальном уравнении наличие у Князева девушки — ломало всю схему напрочь. Не мог он просто в одиночестве пострадать о ней? Обязательно надо было заводить подружку, да еще такую бесячью. Анфису тошнило от чужой улыбки, приторных словах и того, как она иногда повисала на Андрее. Анфисе хотелось подойти и вдарить той по голове, а заодно объяснить, что Князь не любит таких, с ним надо иначе, эмоциональней; так, чтобы до дрожи в руках и сведения скул. Но Анфиса роль свою играть продолжала, и дозу увеличивала намеренно; когда яд по ее венам расползался, Анфиса погружалась в придуманный лишь ею мир, и все остальное становилось безразличным.       Безразлично, как Князь язык свой в рот чужой засовывает; безразлично, что и он отвечает равнодушием; безразлично удавалось поступать наперекор, изолироваться от него, полностью сосредотачиваясь на Михе и томном шепоте ему на ушко о величии.       Яд помогал стенам вокруг сердца становиться прочнее; да только образы иногда в голову посылал неуместные; видения такие, как ночью минувшей. Анфиса щеку изнутри прикусывает, угрюмо на проезжую часть в окно поглядывая. Она едва имя Андрея ночью не произнесла; подобралась к самому краю пропасти, прошлась по острому лезвию босыми ногами, и едва не свалилась в бездну.       Она глаза закрывает в надежде, что в темноте найдет успокоенье. Темнота прежде спасала; помогала не думать о человеке, сидящем всего на расстоянии пары кресел; помогала играть роль и оставаться в образе. Да только сейчас не спасла.       Анфиса не видит, но чувствует его приближение. Легкое колыхание воздуха, едва уловимое движение сбоку. Она плотнее зарывается носом в шубу, вдыхая пряный аромат своих духов, и жмурится, прикусывая губу. Тон, с каким Князь к ней обращается, и слова, которые он говорит, не помогают совершенно. Анфиса хотела было рассмеяться, бросить ему в ответ что-то дерзкое, но слова застревают в горле, маяча где-то на периферии сознания; и бесы в ее голове танцуют какой-то странный танец, шипя в предвкушении.       Анфиса отнимает лицо от меха, пахнущего пряностями, и смотрит на Князева чуть усталым, несколько недовольным взглядом.       — А ты сам как думаешь? — Ее голос тих, она не желает, чтобы их разговор кто-то подслушал, и несмотря на то, что большая часть автобуса уже давно спит, все равно не повышает голос, что на нее не похоже. В иной другой ситуации Анфиса бы подскочила с места, стала бы вопить что-то типа: «отвали, Князь» и «че тебе нужно?». Но вместо открытой агрессии и эмоций, Анфиса избирает тактику, более близкую ее текущему состоянию.       — Забыли. — Она смотрит на него с мгновение, закусив губу в нерешительности, словно собираясь с силами перед тем, как произнести следующую реплику. — Как ты себе представляешь твое «держаться вместе»? Ты и я. — Она чуть склоняет голову на бок, подтягивая вторую ногу к себе, обхватывая колено руками в объятье, и чуть разворачиваясь на сиденье, чтобы упереться спиной в окно. — Ты ведь знаешь, как я к тебе отношусь. — Она замолкает, выдерживая его взгляд, которым пытается сказать, что она сейчас вовсе не ненависть имеет ввиду; она словно напоминает ему о том моменте, о котором он сам заговорил, но напоминает не с точки зрения того, как увидел тот ее поступок он, а с точки зрения того, что в самом деле могло двигать ею. — Точней, что чувствую, и… — Она коротко пожимает плечами, а после меняет свое место положение обратно, ненароком, случайно [намеренно] задевая его бедро коленкой, от чего по коже проскальзывают импульсы. — Забей, Князь. Иди лучше девушку свою развлеки, пока она своим сопением меня окончательно не взбесила. — И ревность, сквозившая в ее тоне, срывается с губ абсолютно неприкрыто и весьма очевидно, пока Анфиса отворачивается, утыкаясь горячим лбом в холодное окно, всем своим видом давая понять, что обида ее гораздо глубже, и вовсе не на то, что он вышел из себя, а на то, что нашел ей замену.