this is a very bad story

I. Андрей

      Парочка бутылок валялись на полу пустыми, ещё одна стояла на углу ванной. Из неё Андрей периодически потягивал пивко, провожая хороший воскресный вечер. Ступня, торчащая из воды, то и дело игралась с тонкой струйкой горячей воды, которая лилась из вечно протекающего крана.       Андрей был погружен в ванную практически по самую грудь. Доска, лежащая поперек ванной, служила хорошим упором для тетрадки, сюда же помещалась ручка и пачка сигарет. Плюс ванной был в том, что здесь была вытяжка и курить можно было сколько угодно, да и постель с одеждой потом табаком не воняли.       Вообще, вода была любимой стихией Князя. Когда-то раньше здесь, в ванной, можно было просто уединиться от предков, да ещё и погреться в тепленьком. Потом это уже вошло в привычку, и охренеть как помогало провалиться в царство Шута, побродить по чудным тропкам, поболтать с Кочерыжкой. Там Андрей был своим, и его хорошо знали. И ему там было по кайфу.       Пролежав без движения где-то минут двадцать, Андрей набирает побольше воздуха в легкие, подгибает колени, чтобы сползти на самое дно зашорканной ванной, в полную тишину и ещё в себя в каком-то смысле.       В голове играет мелодия Михи. Гениальная, тут и двух мнений быть не может. Он наиграл несколько рифов на диктофон и теперь гонял в наушниках, чтобы уловить то самое настроение. Безнадеги… Воспоминаний       Удивительно точно подметила тогда Анфиса: это не просто любовь, это воспоминания о любви.       Об ушедшей любви… о былой любви. Впервые название и мелодия появились раньше самого текста, и поэтому было тяжело.       Будто нужно было насильно вынуть из себя что-то и положить на весы, где на другой чаше стоял Горшок и заведомо перевешивал бы все, что бы Андрюха из себя не «вынул».       Когда дыхание почти закончилось, он вынырнул из толщи воды и протер лицо руками, убирая воду. Вытер руки о полотенце и посмотрел в тетрадь:

«Я пытался их до смерти рассмешить, Но пришлось, как в старой сказке, просто задушить»

      Почему-то эта строчка родилась первой, а перед глазами стоял образ жены Горшка, такой дикий, раздражающий и тянуче-томный, что руки так сами и тянулись сдавить хрупкую шейку.       Андрей снова нырнул в воду, но на этот раз быстро — чтобы мокрые волосы легли назад и не мешали больше. Образ Анфисы стек водой с волос.       Он не позволял себе созидать — он был создан только для разрушения.       Прошло некоторое время с тех пор, как они устроили небольшой потоп на репточке. Потом несколько дней пришлось блуждать по барам, пока им меняли трубы: Андрея заебало, и он сказал, что на третий раз точно кто-нибудь утонет. Бабла у них было достаточно, и можно взять и сделать хоть раз не через жопу.       Гордейка поддержал, да и парни были не против. Миха чуть ли не сам порывался все сделать, но в итоге со словами «да, да, я ща» ушел в туман, прихватив с собой свою подружку. Жену, точнее.       Андрей не вмешивался, тем более, что без Анфисы реально было лучше. Но не было Михи. Но когда был Миха, была и Анфиса, которая доебывалась до всего, везде лезла, всё-то ей было важно и интересно. И везде надо было вставить свои пять копеек: вот тут текст не такой, вот здесь рифма странная, а давайте тут другую историю сделаем… Андрей так-то спокойно относился к замечаниям, они с Михой, ни дать, ни взять, Леннон и МакКартни: творили на двоих. А Анфиса была как Йоко Оно: везде лезла и страшно раздражала.       Но Михе надо было отдать должное: частенько он её осаживал, если ему было не лень или был в плохом настроении, и тогда Муха надувала губки и сидела, зарывшись в свою шубку на краешке дивана. После репы у них с Михой начинались страстные примирения, но Андрей благоразумно с улыбкой покидал помещение, благословляя собственное одиночное жилье. Туда хотя бы Анфиса ворваться не могла… — думал Князев. Но индюк тоже думал — да в суп попал.       Наглое «Князь!» доносится совершенно неожиданно из коридора. Потом стук в дверь. Первая мысль: меня нет дома. Затаиться и подождать, вдруг уйдут. Последовавшее «Андрей Князев!» мягко намекнуло, что обладательница женского голоска никто иной, как ночной кошмар второго солиста Короля и Шута.       — Бля-я-я…, — выдыхает Андрей, отодвигая полочку с книжкой и вылезая из ванной. Анфиса продолжает долбиться.       «Щас же на уши всех соседей подымет,» — в ужасе думает Андрей.       «Дура. Зачем имя-то называть. Будут потом ходить сюда придурошные всякие,» — он наспех натягивает трусы, попадая ногой только со второго раза и едва не уебавшись на скользком кафеле, следом накидывает махровый темно-синий халат (мама на двадцать третье подарила года… три назад, наверное, вот сейчас пригодилось). Спешно запахиваясь, он выходит в коридор и отпирает замок: весь мокрый, в халате, босиком на полу, с недовольным взглядом.       — Чё орешь-то…? — только и успевает выдать он. Дверь тут же вырывают из рук, следом появляются два каких-то мужика с конструкцией, больше похожей на вавилонскую башню, и Анфиса. Как всегда, экстравагантная, дерзкая, с кусающимся испытующим взглядом.       Ловко упираясь ему в грудь, она оттесняет его к стене, придавливая и мешая противиться.       Князю остается только хмуриться и хлопать глазами. Не то, чтобы у него тут были хоромы, и бутафорский торт Анфисы теперь занимал практически всю основную комнату — спальню, — давая возможность только боком по стеночке дойти до кровати и обратно. Кухня была и того меньше, коридор узкий с дверными проемами во все части квартиры, заставленный, ко всему прочему, шкафами от старого хозяина.       — Анфиса, блять, — уставшим голосом пытается что-то возразить Князь. Не злится, просто устал.       — Спросить нельзя было сначала?       — «И какой смысл говорить? Можно подумать, она хоть раз в жизни делала не по-своему». Но ради Михи… Ради Михи он был готов на многое. Иногда даже сам удивлялся — насколько.       — Один, — недовольно отвечает Князь, игнорируя все эротические россказни Мухи, только вытирает краем халата лицо и шею от воды и жара после ванной. Может это усталость, а может быть три выпитых бутылки пива помогая сглаживать углы реальности. Но нужно было признать, что присутствие Анфисы заставляло трезветь намного быстрее, потому как от неё все ещё исходила опасность и… Они снова наедине. В последний раз, когда это произошло, ничего хорошего не случилось.       Не давая Анфисе слишком тут привыкнуть, — все-таки это была его личная территория, и он не хотел делить её с кем-то, уж тем более с Анфисой, — Князев твердой походкой подходит прямо к Анфисе, практически вплотную, протягивает руку и открывает шкафчик прямо над её правым плечом. Как будто невзначай мажет взглядом по её лицу, и достает футболку.       — На, твоя же, — он протягивает Анфисе ту самую её маечку, которая до этого не очень уверенно скрывала намокшие прелести. А затем, как ни в чем ни бывало, уходит к телевизору, который на минимальной громкости бухтит что-то про Короля и Шута.       На экране возникает Горшок: как всегда беззубый, с ежом на башке. Старое интервью с их последнего тура, ему месяц точно, странно, что только сейчас показывают. Князь было хотел выключить его, но, вспоминая об Анфисе за своим плечом, решает оставить. Пусть кажется, что в комнате наедине с тортом и кроватью их — трое.       Надо бы выпроводить её как-нибудь, но как это сделать, чтобы истерики избежать — тонкая грань.       Она же Михе потом может херни наплести, мол, друг твой — говно, помочь даже не захотел.       Приглушенный голос Горшка на фоне будто бы вторит внутреннему демону.       — Конструкция-то херня какая-то, — критическим взглядом Андрей обходит «торт» по кругу. В халате после ванной жарко и некомфортно, но снять его нельзя.       В попытке освежиться хоть как-нибудь Андрей только отгибает воротник халата, стирая ладонью пот с шеи.       — Ты убьешься же нахрен.       Он дергает несколько прутьев, что-то высматривает, а потом на пробу встает на крошечную платформу, где предполагалось укрываться Анфисе до того, как торт вывезут на сцену.       Минутная пауза, а следом за ней — металлический скрежет и скрип. Платформа отрывается и Князь теряет равновесие, наугад вставая ногой на пол. Второй ноге везет меньше и кусок железной трубы, к которой только что крепилась платформа, чиркает Князю по ноге, оставляя за собой четкую бордовую полосу, которая быстро становится влажной и блестящей от крови.       — Блять…, — Андрей делает ещё один шаг назад, неуклюже садясь на кровать и хватаясь за лодыжку.       — Говорил же, ненадежное говно, — смеется Князь. Больно, конечно, но бывало с ним и не такое. Гвоздь, например, в руке.       — Аккуратно, — указывает он на неровный край металла Анфисе Андрей и поднимается с кровати, опираясь на изножье и здоровую ногу.       — Я пока за аптечкой в ванную схожу.

II. Анфиса

      Она плечами ведет, чуть губы поджимая. Словно если бы спросила заранее, то он бы не нашел повода из дома свалить.       Знает она Князева, хоть и весьма неплохо. То, как он избегал ее после того, что случилось на репточке, говорило красноречивее слов. Неужели ее присутствие его смущало? Нет, врядли. Анфиса надеялась, что его преследует ее образ в одном белье, и потому он не решается пересекаться с ней взглядом. Не решался, прежде.       Сейчас же Андрей сокращает меж ними дистанцию, подходя близко, от чего она отчетливо улавливает запах мыла и жар, идущий от распаренной кожи.       Анфиса непроизвольно шаг назад делает, упираясь спиной в шкаф, и взгляд ан Князева поднимает, на мгновение встречаясь с ним глазами; лишь на короткое мгновение, пока он не переводит свой взгляд, от чего она едва слышно выдыхает. Разочарованно.       Андрей тянется к шкафчику поверх ее головы, Анфиса на мгновение прикрывает глаза. Бесы в ее разуме с дикими воплями подбрасывают дров в кипящий котел, Анфиса знает, гореть ей в аду за мысли запретные, но ничего поделать с собой не может. Игра затягивает, превращается во что-то более личное; что-то, что она упорно гонит прочь из мыслей, напоминая себе, что это лишь игра, и ее цель — влюбить в себя Князя, а не увлечься самой.       — Значит, получил мою записку, — не спрашивает, скорее утверждает, принимая из чужих рук свою майку и поднося ее к лицу.       Она медленно вдыхает аромат, которым ткань пропиталась за время нахождения в шкафу Князева: мускус, легкий аромат табака, и ноты цитруса. Последнее могло ей показаться, но было ли это важно? Нет. Анфисе все равно, какой аромат у Андрея, — убеждать себя было проще, чем принять истину, — она лишь ведет игру, медленно вдыхая и не сводя взгляда с парня. Улыбается, когда он разворачивается и отходит вглубь комнаты, а после комкает маечку и засовывает в сумку, болтающуюся на плече.       Шум, доносящийся со стороны телевизора, несколько отвлекает, возвращая к мыслям о Горшке, но Анфиса упорно игнорирует любые проявления совести. Кто вообще придумал это чувство? Совесть — мера наказания для слабаков. Анфиса себя слабачкой не считала, вон как поднялась, охомутав солиста популярной группы. А вскоре заманит в свои сети и второго, и тогда ей вообще не будет равных.       Главное суметь удержать все в тайне, чтобы империя, которую она так старательно возводит вокруг себя, не разрушилась в один миг.       — А у тебя мило, — она беглым взглядом осматривает комнату, и вновь возвращается к Андрею. Каковы шансы, что под халатом на нем нет белья? Хм, она бы проверила; так, забавы ради.       Переступать черту в своих планах Анфиса не стремилась, нет.       Спать с Князем в ее планы не входило от слова совсем, хотя чувство, поселившееся где-то на подкорке сознания в тот момент, когда он снял футболку, и когда подошел к ней слишком близко, не давало покоя. Анфиса упорно прогоняла прочь все, что могло сбить ее с толку, и напоминала себе, что ее цель — влезть в голову, вцепиться острыми когтями в сердце, а не затащить в постель, чтобы после усложнить и так непростые отношения. Твою мать, да если Анфиса переспит с Князем за спиной у Горшка, его же совесть сожрет с потрохами. Любой другой мог бы пойти на предательство друга, но Князь… Нет, она будет его соблазнять, она лишит его покоя, сна; она заставит его кровь кипеть, а сердце ускоряться каждый раз, когда она будет входить в помещение, но она не позволит себе переступить черту невозврата.       — Если я убьюсь, разве ты не вздохнешь с облегчением? — парирует она в ответ на его выпад, с подозрением следя за его действиями.       — Так стоп, давай только не сломай, ок? — она подходит чуть ближе, протягивая руки к конструкции, которую еще планировала самолично доработать: ну там шута нарисовать, может пару совместных фоток с Михой приклеить. Но Князь упорно прет вперед, заходя на платформу, которая, ну разумеется, ломается под его весом.       — Князев, блять! — Анфиса вскрикивает, подаваясь вперед и непроизвольно ловя его за руку.       — Придурок. Ты не думал, что она не создана для твоего слонячьего веса?       Девушка отпускает его руку, позволяя протопать к кровати, и недовольно поджимает губы, бросая взгляд на платформу. Твою мать. Надо было тащить ее в хату к Балу, но иного предлога завалиться к Андрюхе домой Анфиса просто не смогла придумать. Теперь же ей нужно было думать над новым сюрпризом для дня рождения Михи, но с другой стороны, случившееся оказалось неплохим поводом к тому, чтобы задержаться.       — Сядь, — в ее голосе звучат командные нотки, пока сама Анфиса сбрасывает с плеча сумку, и разворачивается в сторону к двери, за которой, по ее логике, должна находиться ванна. — Я сама, а то кто тебя знает, войдешь во вкус, расшибешься окончательно, что я потом Михе скажу?       Анфиса включает свет, открывая дверь и не без торжества отмечает пустые пивные бутылки на полу. Превосходно, Князев еще и не совсем трезв, а значит у нее вполне есть все шансы продолжить воплощение своего плана в жизнь.       Да и доброта его теперь объяснялась: в иной другой ситуации Андрюха бы уже давно прибил Анфису за то, что та так беспардонно вломилась в его жилье.       Она открывает шкафчик, хватает с полки бутылек спирта, зеленки и вату, а после возвращается в комнату, осторожно обходя по кругу конструкцию, некогда бывшую подарочным тортом, и недовольно цокая языком. Мда, вот так сюрприз, конечно.       — Ты как, не истек еще кровью? — она подходит ближе, опускаясь перед Князем на колени и выставляя возле себя на полу бутыльки.       — Медсестра Анфиса спешит на помощь, — голос звучит беззлобно, скорее с иронией, что ей в принципе не свойственно в общении с Андреем, но сейчас Анфиса решила играть роль не типичной себя, чтобы дать понять, что и она не всегда может быть сукой. В конце концов, кто знает, а вдруг сработает?       — Вот скажи, ты вообще чем думал, когда туда полез? — Анфиса поднимает на него взгляд, смотрит из-под ресниц, пока ее пальцы обхватывают стопу Князева, приподнимая пораненную ногу чуть выше. Она не держит взгляд на нем долго, чтобы не спугнуть, возвращает к ране, осматривая повреждение, и коротко резюмирует.       — До свадьбы заживет. Даже шрама не останется.       Анфиса разрывает телесный контакт, откручивая крышечку с бутылька со спиртом и смачивая в нем кусок ваты. А после ее пальцы снова возвращаются к голеностопу Андрея, по которому она как бы невзначай проводит ладонью вверх-вниз, поглаживая, пока ватой аккуратно вытирает потекшую кровь, не касаясь раны.       — Я постараюсь быть нежной, — Анфиса усмехается, смачивая другой кусок ваты в зеленке, а после, сжав голень Князева чуть крепче, касается им кончика раны, рисуя зеленую полосу вдоль ранения, и сразу подув на ранение, так, как делала в детстве мама.