Осколки изумрудного стекла.

Осень 1965 года. Дом Эвансов, Березовая улица, Кокворт. Перемены в Лили нельзя было не заметить. Они начались с мелочей: Лили перестала просить у мамы деньги на школьный завтрак. Полдня она ходила голодной, а на обеде в школе съедала вдвое больше обычного. Петунья заметила это первой, потому что Петунья замечала всё, что касалось Лили — с той особенной, почти болезненной внимательностью, на которую способны только младшие сестры, чувствующие, что старшая ускользает. — Ты что, худеешь? — спросила она за завтраком, глядя, как Лили отодвигает тарелку с недоеденной кашей. — Нет. — А почему ты не ешь? — Не голодна. Петунья не поверила. Она проследила за Лили в школу и увидела, как та на большой перемене достает из кармана завернутый в салфетку бутерброд и передает его кому-то за углом спортивной площадки. Кому-то в слишком больших штанах и с черными, сальными волосами. Ему, — поняла Петунья. — Тому мальчишке из Спиннерс-Энд. Она не сказала маме сразу. Петунья была умной девочкой — она знала, что в нужный момент правда, сказанная вовремя, может принести больше выгоды, чем правда, выложенная за милую душу. Она ждала. Искала момент. Он наступил через три дня. Лили попросила маму дать ей старый плед — тот самый, в который ее заворачивали в роддоме, розовый, с вышитыми погремушками. — Зачем тебе? — удивилась мама. — Хочу сделать кукле одеяло, — соврала Лили. Петунья молчала. Но когда Лили ушла из дома с пледом, свернутым в рюкзак, она последовала за ней. Спиннерс-Энд встретил ее запахом реки и угля. Петунья шла на безопасном расстоянии, прячась за деревьями и машинами. Лили свернула за угол, прошла мимо рядов облупившихся домов и остановилась у ржавого сарая за бывшей прачечной. Она оглянулась. Петунья присела за мусорным баком. Лили вошла в сарай. Петунья подкралась к щели в стене и заглянула внутрь. Там горели свечи. На матрасе сидел тот самый мальчик — худой, бледный, с огромными черными глазами. Лили села рядом и развернула плед. Мальчик взял его дрожащими руками. — Спасибо, — сказал он. Голос у него был тихий, надтреснутый. — Теперь маме будет теплее. — Пожалуйста, — сказала Лили. — Я еще принесу. У нас есть старая куртка папы, он все равно ее не носит. — Твои родители не заметят? — Я скажу, что потеряла. Мальчик усмехнулся — невесело, но тепло. — Ты ужасная врушка. — Я знаю. Поэтому мама мне никогда не верит. Они помолчали. Потом мальчик — Северус, так, кажется, его звали — достал из-под матраса книгу и открыл ее на середине. — Смотри, — сказал он. — Это карта Хогвартса. Каждый коридор, каждая дверь. Я почти выучил всё. Лили придвинулась ближе. Их головы почти касались. — А это что? — спросила она, ткнув пальцем в крошечную надпись на полях. — Выручай-комната. Появляется только тогда, когда она нужна. — Как это — появляется? — Ну, как дверь. Ее нет, а потом есть. И внутри — всё, что ты попросишь. — Это магия? — Лили прошептала слово «магия» так, будто оно было священным. — Это Хогвартс. Петунья смотрела в щель и чувствовала, как внутри нее что-то закипает. Не гнев. Не злость. Что-то более липкое, более темное. Зависть. Она не завидовала пледу. Она не завидовала мальчику. Она завидовала тому, как Лили смотрела на эту дурацкую карту — с таким восхищением, с такой верой, которых у Петуньи не было ни к чему. Петунья верила в оценки, в похвалу учителей, в то, что, если хорошо себя вести, жизнь будет справедливой. А Лили верила в какую-то дверь, которая появляется, когда нужно. И Петунья вдруг поняла: она никогда не будет смотреть на что-либо с таким светом в глазах. Потому что у нее нет магии. Потому что она — обычная. Потому что Лили — особенная. А вторая сестра в семье всегда остается в тени. Она ушла так же тихо, как пришла. Дома она заперлась в своей комнате и не выходила до вечера. Мама стучала в дверь, спрашивала, не заболела ли она. Петунья не отвечала. Она смотрела в потолок и думала: Почему не я? Почему ей, а не мне? Ответа не было. На следующий день Петунья не пошла в школу. Сказала маме, что у нее болит голова. Мама поверила — Петунья никогда не врала. Лили ушла одна. Как только дверь за Лили закрылась, Петунья встала с постели, оделась и вышла из дома. Она не пошла к сараю. Она пошла в полицейский участок, что находился в двух кварталах от их дома. В участке пахло кофе и старой бумагой. За стойкой сидел толстый сержант с красным лицом и читал газету. — Здравствуйте, — сказала Петунья. Голос ее звучал ровно и спокойно, как у взрослой. Сержант оторвался от газеты. — Привет, малышка. Что случилось? — Я хочу сообщить о нарушении. — О каком? — Моя сестра дружит с мальчиком, который живет в заброшенном сарае. У него нет родителей. Или есть, но они его бьют. Он не ходит в школу. Я думаю, это противозаконно. Сержант отложил газету. Посмотрел на Петунью внимательнее. — Как тебя зовут? — Петунья Эванс. — А сестру? — Лили. — И сколько тебе лет, Петунья? — Восемь. — А сестре? — Шесть. Сержант вздохнул. — Слушай, малышка. Полиция — это для серьезных дел. Если мальчик и правда живет в сарае, то это дело социальных служб. Но чтобы они приехали, нужно, чтобы кто-то из взрослых позвонил. Ты понимаешь? — Я понимаю, — сказала Петунья. — Спасибо. Она развернулась и вышла. На улице она достала из кармана монетку в два пенса и зашла в телефонную будку. Набрала номер, который нашла в маминой записной книжке — номер социальной службы округа. — Алло, — сказала она, когда женский голос ответил на том конце. — Я хочу сообщить о ребенке, который живет в заброшенном сарае на Спиннерс-Энд. Его зовут Северус Снейп. Ему пять лет. Его отец бьет его и его мать. У них нет еды. Пожалуйста, помогите. — Кто говорит? — спросил голос. — Добрый самаритянин, — сказала Петунья и повесила трубку. Она вернулась домой, разделась и легла в постель. Когда Лили пришла из школы, Петунья спала — или делала вид, что спит. На следующий день в Спиннерс-Энд приехала полиция. Лили узнала об этом от Северуса через три дня — он пришел к ней в сад через заднюю калитку. Он был бледнее обычного, и под глазами залегли черные тени. — Они пришли, — сказал он. — Кто? — Полиция. И соцработники. Забрали меня в приют. Лили похолодела. — В приют? — На один день. Потом вернули. Сказали, что в доме чисто и отец обещал больше не пить. — Северус горько усмехнулся. — Он продержался два дня. Сегодня снова пьяный. Мать плачет. — Как они узнали? — спросила Лили. — Не знаю. Но я знаю, кто мог. — Северус посмотрел на окна ее дома. — Твоя сестра. Она что-то знает? Лили вспомнила, как Петунья странно смотрела на нее в последние дни. Как улыбалась — той улыбкой, которая не доходит до глаз. — Не может быть, — сказала Лили. — Ей всего восемь. — Восьми достаточно, чтобы ненавидеть. Лили хотела возразить, но не смогла. Потому что знала: Петунья способна на такое. Петунья, которая всегда завидовала маминой любви к младшей. Петунья, которая называла ее «маменькиной дочкой» и «выскочкой». Петунья, которая ни разу не сказала ей «я тебя люблю». — Я поговорю с ней, — сказала Лили. — Не надо. — Северус взял ее за руку. — Хуже будет. Она сделает еще что-нибудь. — Что, например? — Я не знаю. Но она опасна. Такие, как она, не останавливаются. Лили сжала его пальцы. — Я не позволю ей сделать тебе больно. — Ты не сможешь меня защитить. Ты маленькая. — А я вырасту. Он посмотрел на нее долгим взглядом. Потом наклонился и поцеловал ее в лоб — легко, как целуют святыню. — Верю, — сказал он. И ушел через калитку, растворившись в сумерках. В тот вечер Лили пришла в комнату Петуньи и села на край ее кровати. — Ты позвонила в полицию? — спросила она без предисловий. Петунья не отвела взгляд. — Да. — Зачем? — Чтобы спасти тебя от него. — От кого — от него? — От этого... этого... — Петунья не подобрала слова. — От этого странного. Он тебя портит. — Он мой друг. — Он не твой друг. Он — чокнутый из неблагополучной семьи. Мама так сказала. — Мама не знает его. — А ты знаешь? — Петунья приподнялась на локтях. — Ты знаешь, что у него в голове? Ты знаешь, что он делает с тобой? Он тебя учит всякой... гадости. Магии. Это ненормально, Лили! Мы нормальные люди! — Я тоже ненормальная, — тихо сказала Лили. — У меня тоже есть магия. — Нет у тебя никакой магии! Это он тебя заразил! — Петунья закричала — впервые в жизни по-настоящему, со слезами, со срывающимся голосом. — Ты была нормальной, пока он не пришел! А теперь ты ходишь в этот дурацкий сарай, носишь ему еду, отдаешь наши вещи! Ты воруешь у нас для него! — Я не ворую, я... — Ты воруешь! — Петунья вскочила с кровати. — И если ты не перестанешь с ним видеться, я расскажу маме про куртку! — Она уже знает, — соврала Лили. — Я ей сама сказала. Петунья замерла. — Не ври. — Не вру. Они смотрели друг на друга — две сестры с одинаковыми рыжими волосами, но с разными глазами. У Лили — зеленые, как весенняя трава. У Петуньи — карие, как осенняя грязь. — Я ненавижу его, — сказала Петунья. — И тебя заодно. — Знаю, — ответила Лили. — Но я все равно тебя люблю. Она встала и вышла из комнаты. За дверью она оперлась спиной о стену и выдохнула. Петунья не пойдет к маме. Петунья слишком гордая, чтобы признать, что Лили ее переиграла. Но полицию она позвонит снова. Или придумает что-то похуже. Лили знала это. И все равно не могла ее ненавидеть. Потому что Петунья была ее сестрой. А сестер не ненавидят. Их жалеют. В ту ночь Лили не спала. Она смотрела на луну и думала о том, как устроен мир. В этом мире есть девочки, у которых есть все — дом, еда, любовь родителей. И есть мальчики, у которых ничего нет, кроме грязного сарая и книги о школе, где все будет по-другому. Лили хотела, чтобы для всех было одинаково. Чтобы у Северуса была кровать с чистым бельем. Чтобы Петунья перестала завидовать. Чтобы мама не плакала по ночам из-за папиных долгов. Но магия не исправляла мир. Магия была внутри нее — теплая, живая, похожая на солнечный зайчик. И она могла только одно: заставить розы цвести в ноябре. В ту ночь Лили впервые подумала о том, что, возможно, магии недостаточно. Возможно, нужно что-то еще. Она не знала что. Ей было шесть. Но она узнает.