Осколки изумрудного стекла.

Весна 1966 года. Берег реки Кок, Кокворт. Зима выдалась долгой и злой. Ветер с Северного моря приносил такие холода, что вода в трубах замерзала и они лопались по всему Кокворту. В доме Эвансов три недели не было горячей воды, и Лили мылась в тазу, который мама грела на плите. В Спиннерс-Энд было хуже — там не было и холодной, потому что трубы полопались, и никто не чинил. Северус не появлялся месяц. Лили ходила к сараю — он был завален снегом по самую крышу. Она звала его, но никто не отзывался. Она уже начала думать, что он умер — от голода, от холода, от побоев, — как вдруг в середине марта, когда снег начал таять и потекли грязные ручьи, он пришел. Он стоял у их калитки — худой, черный, с желтыми разводами на лице. Лили сначала не поняла, что это. Потом присмотрелась. Синяки. Два огромных синяка — под левым глазом и на скуле. И губа разбита так, что распухла в три раза. — Что с тобой случилось? — ахнула Лили. — Отец, — коротко ответил Северус. — Узнал, что я ходил к вам. Сказал, что я позорю его перед «нормальными». — Он усмехнулся разбитыми губами. — У него странные понятия о нормальности. — Заходи, — Лили потянула его за рукав. — Мама на работе, Петунья в школе. Я тебя умою. — Не надо. — Он отдернул руку. — Я не хочу, чтобы ты видела меня таким. — А каким я тебя видела? — спросила Лили. — Красивым? Ты всегда был страшным, Северус. Но это не важно. Он замер. Слово «страшный» повисло в воздухе, как удар хлыста. — Страшным? — переспросил он тихо. — Не в том смысле. — Лили поняла, что сказала что-то не то. — Я хотела сказать... ты не красавчик. Ты другой. У тебя лицо... как у человека, который много пережил. — И это комплимент? — Это правда, — сказала Лили. — А правда лучше комплимента. Она снова взяла его за руку и на этот раз он не отдернул. Она завела его в дом, через кухню (где на столе лежали пирожки — мама оставила на обед), в ванную комнату на первом этаже. Там она достала из шкафчика вату, перекись водорода и пластырь. — Садись, — сказала она, кивнув на край ванны. Северус сел. Лили встала между его колен (ей пришлось подняться на цыпочки, чтобы достать до лица) и начала аккуратно промывать разбитую губу. — Больно? — спросила она. — Нет, — сказал он, хотя глаза его слезились. — Не ври. — Терпимо. Она обработала ссадины, наклеила пластырь на скулу. Приложила холодную ложку к синяку под глазом. — Так лучше? — спросила она. — Лучше, — сказал он. И добавил, глядя на нее снизу вверх: — Ты будешь хорошей мамой. Лили покраснела до корней волос. — Заткнись, — буркнула она и вышла из ванной, чтобы он не видел, как она смутилась. Через десять минут они сидели на кухне и ели пирожки. Северус ел жадно — не глотая, почти не жуя, как будто боялся, что еда исчезнет. Лили смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается что-то теплое и горькое одновременно. — Ты поэтому не приходил? — спросила она. — Боялся, что я увижу синяки? — Не только. — Он откусил еще кусок. — Отец запер меня в подвале. На две недели. Лили поперхнулась. — Что?! — Запер. Сказал, что я должен знать, каково это — жить в темноте, как червяк. — Северус говорил спокойно, будто речь шла о чем-то обыденном. — Там было холодно. И темно. Но я нашел старые книги матери — она их там хранила. Про зелья. Научился варить сонное зелье из подручных средств. У нас в подвале растет поганка, знаешь? Если ее высушить и перетереть... — Северус, — перебила Лили. — Он запер тебя в подвале. Это преступление. — В моей семье это называется воспитанием. Лили сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей захотелось закричать. Ударить кого-нибудь. Разбить что-нибудь. — Я ненавижу твоего отца, — сказала она. — Я тоже. — И твою мать за то, что она позволяет ему это делать. Северус помолчал. — Мама не позволяет. Она просто... сломана. Он сломал ее раньше, чем начал бить меня. — И ты его не боишься? — Боюсь. — Северус положил недоеденный пирожок на тарелку. — Но я больше боюсь, что он сделает с тобой, если узнает про тебя. — Что он может мне сделать? — Он магл. Он не может использовать магию. Но он может... — Северус запнулся. — Он может прийти сюда. Сказать твоим родителям, что ты ходишь к ненормальному мальчику. Что ты воруешь еду. Что ты... что ты любишь меня. Последние слова он произнес шепотом, опустив глаза. — Я тебя не люблю, — сказала Лили слишком быстро. — А кто говорит про любовь? — Северус поднял голову. В его черных глазах мелькнуло что-то — насмешка, боль, надежда. — Я про дружбу. Ты дружишь со мной. А для моего отца это уже преступление. Лили не знала, что ответить. Потому что она не была уверена, что это только дружба. И это пугало ее больше, чем любой пьяный магл с кулаками. Они доели пирожки в тишине. Потом Северус сказал: — Пойдем на реку. Покажу тебе кое-что. — Что? — Увидишь. Река Кок в марте была серой, быстрой, холодной. Лед уже сошел, но вода была ледяной — такой, что пальцы немели через пять секунд. Северус подвел Лили к тому месту, где берег был пологим, и сказал: — Смотри. Он достал палочку. Лили заметила, что он стал лучше с ней обращаться — движения стали плавнее, увереннее. — Lumos — сказал он, и кончик палочки засветился голубым. — Это я уже видела, — сказала Лили. — Подожди. Он наклонился к воде и опустил светящийся кончик в реку. Голубой свет проник сквозь серую толщу, и Лили ахнула. На дне, среди камней и тины, что-то блестело. Золотом. Серебром. Радужными переливами. — Что это? — прошептала она. — Магия, — сказал Северус. — Река течет через места, где когда-то жили волшебники. Она впитывает остатки заклинаний. И хранит их. — Как жемчуг? — Как память. Он выпрямился и погасил свет. — Когда мне плохо, я прихожу сюда и смотрю на эти огни. И думаю: если магия может жить даже в такой грязной реке, как эта, то и я смогу выжить. В любом дерьме. Лили посмотрела на него. Ветер трепал его черные волосы, и они впервые не падали на лицо — он заправил их за уши, и она увидела его профиль. Острый нос, тонкие губы, впалые щеки. И глаза — глаза, которые смотрели на воду с такой тоской, что у нее защемило сердце. — Северус, — сказала она. — М? — Ты не в дерьме. Ты — это свет. Как те огни. Он повернулся к ней. Долго смотрел. Потом сказал: — Ты единственный человек в мире, который так думает. — Значит, весь мир ошибается. Она взяла его за руку. Он сжал ее пальцы — холодные, худые, костлявые. Они стояли на берегу грязной реки, два ребенка, которых никто не понимал. Им было по шесть лет, но они уже знали о жизни то, что некоторые не узнают никогда. Что любовь — это не только поцелуи и цветы. Что любовь — это когда ты вытираешь чужую кровь и называешь ее красивой. В тот день Лили поняла еще одну вещь. Она поняла, что готова защищать Северуса от всего мира. От его отца, от ее сестры, от учителей в школе, от полиции, от злых мальчишек, от будущих волшебников, которые будут смеяться над ним в Хогвартсе. Она не знала, что мир слишком велик для одного ребенка. Но она обещала себе попробовать. И Северус, глядя на ее профиль, думал о том же. Они не сказали друг другу ни слова. Но когда пошел дождь, и им пришлось бежать обратно в город, они бежали вместе, держась за руки, и никто не отпускал. Ни тогда. Ни потом. До того самого дня, когда одно слово разрушило всё.