Seasons

      1 июня 2023 года       Западный Парагвай       10 °C / 50 °F       На следующий вечер Прайс созвал срочное совещание в командирской палатке.       — У нас срочное дело, где счёт идёт на минуты, — сказал капитан без вступлений, обращаясь к битком набитой палатке. Согнали больше половины личного состава передовой базы.       Прайс разложил по столу стопку фотографий. Непостановочные снимки улыбающихся мирных жителей. Семейные фото.       — Наёмники на объекте «Зулу-9» взяли заложников из соседней деревни. Пять семей: десять взрослых, семеро детей. Они пронюхали, чем мы занимаемся, и требуют уничтожить все собранные нами данные. Дали нам час. Большинство из вас уже были там на разведке, так что знаете: это место — чёртова крепость.       Да, Соуп это место знал. Небольшая литиевая шахта была одной из самых наглых ширм для тренировочного лагеря наёмников: вооружённые патрули, усиленный периметр, радиовышка и дополнительные корпуса, где явно размещались не одни только нелегальные рабочие. Пробраться внутрь было адской морокой, но они справились.       Как выяснилось — недостаточно хорошо.       — Ласвэлл уже на месте, ведёт переговоры. Она потянет время и проследит, чтобы заложников держали там, где мы сможем их видеть. Сейчас они в здании четыре, второй этаж. Мы… — стальной взгляд Прайса прошёлся по собравшимся бойцам, — мы их вытащим.       Он вывел на экран прямую трансляцию с вертолёта, кружившего над объектом. С высоты открытый карьер лежал на земле круглым шрамом. У главных ворот Ласвэлл и несколько морпехов разговаривали с мужчиной, пока изнутри периметра за ними наблюдали группы вооружённых наёмников. Несколько «Хамви» прятались в лесу за спиной Ласвэлл.       Затем камера переключилась на здание четыре, залитое светом вертолётных прожекторов. Мирные жители стояли на коленях спиной к окнам, связанные напоказ по рукам и ногам. Шесть женщин, четверо мужчин и семеро детей.       — Господи Иисусе… там же совсем малыш, — пробормотал Соуп.       Его вечная усталость закрутилась внутрь и сжалась в одну раскалённую докрасна точку ярости.       Рядом с ним Гоуст едва заметно шевельнулся.       Прайс продолжил:       — Приоритет — взять под контроль здание четыре и удержать его на время эвакуации гражданских. Бьём одновременно с трёх сторон. Снайперы на всех четырёх вертолётах снимают наёмников, которые держат заложников, затем прикрывают второй этаж, пока наземные группы пробиваются наверх. Группа «Альфа» высаживается у позиции Ласвэлл и использует «Хамви» для лобовой атаки; с воздуха их поддерживает «Кобра-1». Группа «Браво» взламывает северные ворота и подходят с тыла. Ник, ты помогаешь нам со своей птички. Работаем на шок и подавление: их больше, но мы войдём и выйдем раньше, чем они поймут, что их накрыло. Вопросы?       — Эти ублюдки не заслуживают лёгкой смерти, — прорычал Соуп.       — Это не вопрос, Соуп. Хотя спорить не стану. Но запомните: главная задача — вытащить заложников. Имейте в виду, на объекте есть и гражданские рабочие. Нелегалы, да, но данных о том, что они заодно с наёмниками, у нас нет. В это время они должны быть внутри, но если увидите — цель проверять и огонь не открывать. Повторяю: семнадцать заложников — наш приоритет. Время пошло. Все по местам! — скомандовал Прайс.       Соуп снаряжался с предельной сосредоточенностью и вместе с остальными бойцами Браво запрыгнул в вертолёт Николая с работающими двигателями.       В этой бешеной суете перед вылетом времени обменяться пожеланиями с другими группами не было, но Соуп всё равно успевал стукнуться кулаком с каждым, кто пробегал мимо, и бросить короткое: «Удачи».       Прайс подошёл к открытому проёму и принялся оборудовать снайперскую позицию для работы с воздуха.       — Рвёшься в бой, сержант?       — Аж трясусь от нетерпения, сэр, — отозвался Соуп. — Трусливые ублюдки решили спрятаться за живыми щитами. Ну ничего, посмотрим, как они будут прятаться, когда мы их свинцом нашпигуем.       Прайс усмехнулся, хотя Соуп видел в его стальных глазах ту же жажду крови.       — Знаешь, малой, я иногда думаю, как же нам повезло, что ты на нашей стороне.       — Бросьте, сэр, вы мне льстите. Нет во мне ничего особенного.       — Скажи это пиарщикам. Они до сих пор наседают на меня, чтобы я разрешил напечатать твою физиономию на буклетах для новобранцев. Пока кто-нибудь не побьёт твой рекорд на отборе, ты у нас самый выдающийся салага за всю историю.       Они оба рассмеялись. В последнее время Соуп слишком редко смеялся вместе со своим капитаном.       Прайс глянул через кабину туда, где Гоуст и Газ готовили оружие и снаряжение.       — Заметил, вы с Саймоном лучше стали ладить.       Соуп ухмыльнулся.       — Ага. Угрюмый был ублюдок — сил никаких. Думаю, я всё-таки выбил из него эту дурь.       — И я тебе за это благодарен. Бедные морпехи в какой-то момент, по-моему, чуть не разрыдались. Сам бы с ним поговорил, да у меня сейчас дел по горло. Сам понимаешь.       — У вас и без нас забот выше крыши, босс. Не надо ещё и о нас переживать.       — Не получается иначе, когда дело касается вас, оболтусов. — Усы Прайса дрогнули в усмешке. — Есть мысли, с чего всё вообще началось?       — О, ну вы знаете, — беспечно сказал Соуп. — Любовная ссора.       Прайс вскинул бровь, явно не до конца понимая, шутит Соуп или нет. К счастью, именно в этот момент Николай объявил взлёт, избавив его от дальнейшего допроса.       Николай повёл вертолётную колонну низко и быстро. Чахлые деревья мелькали внизу под болтающимися ногами Соупа, а он всматривался в сумеречно-синий горизонт, выискивая первый намёк на их цель, и вытаскивал из памяти всё, что знал о планировке объекта и людях внутри.       Больше сотни наёмников против их сводной группы из тридцати четырёх человек. Двадцать два гражданских шахтёра, которых нужно держать подальше от перекрёстного огня. Семнадцать заложников.       Перед глазами вспыхнули семейные фотографии.       Соуп крепче сжал оружие.       За считаные минуты они добрались до опорного пункта. Николай высадил их среди деревьев, оставив в кабине только снайперскую двойку морпехов. Вертолёт снова набрал высоту и завис высоко над объектом.       — Весь «Браво» на земле. Снайперы наготове.       В эфир вышла Ласвэлл:       — Всем группам: по времени идём хорошо. Наёмники у заложников начинают нервничать. «Альфа» заняла скрытую позицию у меня за спиной. Мы готовы.       — Принято, — сказал Прайс. — «Браво» выдвигается к северным воротам. Расчётное время прибытия — пять минут.       Пока они быстрым шагом пробирались через тёмный лес, остальные вертолёты занимали позиции. Четверым снайперам предстояло снять десятерых наёмников, приставленных к заложникам. Ещё около дюжины держались на первом этаже здания четыре; наземным группам нужно было отвлечь их на себя, чтобы те не рванули наверх и не задавили снайперов числом.       Пока заложники в безопасности, время у них было.       По шлему Соупа коротко стукнули костяшки пальцев, выдавая бесшумное появление Гоуста.       — Будет ближний бой, Соуп. Без поблажек. Не мажь.       Соуп ответил ему жёсткой, полыхнувшей ухмылкой. Боевой инстинкт ощетинился под кожей.       — Я бы тебя так не подвёл, элти.       — Хм.       В густеющих сумерках тяжёлый взгляд Гоуста скользнул по нему сверху вниз.       — Считай своих. Наберёшь двадцать — угощу в пабе.       — Планка высоковата, сэр. Не уверен, что их вообще столько на всех найдётся. Десять.       — Торгуешься, Джонни? Дерзко, — пробормотал Гоуст тоном, совершенно неуместным для такой ситуации. — Пятнадцать.       — Двенадцать.       — Двенадцать так двенадцать.       Соуп позволил ухмылке стать самодовольной.       — Вообще-то, кажется, это я вам выпивку должен. После Румынии так и не купил.       — Завалишь этих двенадцать — будем квиты.       — Завалю, — пообещал Соуп. Чуть ли не промурлыкал.       Да-а, в райские врата его точно не пустят. Переживать об этом он перестал ещё много лет назад, а сейчас и подавно. Ради уютного свидания в пабе с любимым угрюмым ублюдком он уложил бы двенадцать грёбаных наёмников не моргнув глазом.       — Не расслабляться, парни! — объявил Прайс, жестом приказывая им рассредоточиться.       — «Браво 0-6» — всем группам: мы на позиции. Снайперы, доложить статус.       С вертолётов тут же посыпались короткие ответы: готовы, на месте, капитан.       — 0-6 всех понял. «Альфа», приготовиться к штурму. Снайперы, по моей команде снимаете охрану. Три… два… один… огонь!       Четыре выстрела одновременно рассекли ночь и разбили далёкие окна здания четыре. Второй залп ударил следом ещё до того, как осколки стекла успели осыпаться вниз.       — Отличное попадание!       — Цели сняты!       — Держите этаж чистым! — рявкнул Прайс. — Наземные группы, начали! Ник, работай!       С вертолёта Николая сорвались две ракеты и ударили по северному периметру, разорвав его ослепительной огненной вспышкой. На другом конце объекта такой же взрыв разнёс главные ворота в хлам.       — Пошли, пошли! Сто сорок первая, за мной!       Они рванули внутрь.       Мир схлопнулся до вихря выстрелов, дыма и смерти. Грохот их винтовок смешался с хлопками гранат и светошумовых, с шипящим треском вертолётных пушек. Соуп зачищал угол за углом, оставляя в голове ровно столько места, чтобы считать тех, кого валил.       Три. Пять. Семь.       Он выбил дверь ногой; тонкое дерево треснуло под ботинком.       Восемь. Девять.       Из-за стены на него налетел наёмник и сбил с ног. Соуп успел только моргнуть — и тот уже обмяк сверху, мёртвый, с ножом Гоуста между лопаток. Рука в перчатке с костяным рисунком рывком поставила Соупа на ноги и толкнула обратно в бой.              После каждого нажатия на спуск оставался труп.       Десять. Одиннадцать.       Соуп швырнул гранату, и счёт перескочил до четырнадцати. Задача выполнена. Он оборвал этот счёт и перевёл всё внимание на настоящую цель.       Он и сам не понял, как они добрались до нужного здания.       — «Браво» прорвались к зданию четыре! — выдохнул Газ в эфир. — Идём наверх. Снайперы, огонь не открывать!       Они ворвались на второй этаж.Снайперы здесь поработали основательно: от охраны осталось только кровавое месиво. Перепуганные заложники рыдали и кричали, пытаясь отползти, несмотря связанные руки и ноги.       Господи, как же Соупу хотелось, чтобы у них был способ заранее сказать этим людям закрыть глаза.       — Спецназ! — крикнул Газ, бросаясь к ближайшим и перерезая ленту на их ногах. — Вы в безопасности. Всё хорошо. Es seguro. В безопасности.       — Уведите их вглубь здания, — приказал Прайс.       Двое морпехов, свободно говоривших по-испански, быстро раздали гражданским короткие команды и повели их прочь от открытых окон.       — Остальное здание зачистить.       Соуп вместе с Гоустом и остальными поднялся на третий этаж, прочёсывая тёмные коридоры. Пусто. Ловушек нет.       — Третий этаж чист!       Крыша тоже оказалась пустой. С западной стороны укрепления вверх взметнулась неприцельная очередь. Соуп нырнул за бетонный парапет и ответил огнём, пока стрельба не стихла.       — Крыша чиста. Браво 0-7: здание четыре под контролем, — доложил Гоуст. — Внимание: на соседних крышах несколько вражеских целей. Переодически отрывают огонь.       — Принято, — раздался голос Прайса — «Лифтер-1», «Лифтер-2», прижмите эти здания, не дайте им швырнуть по нам что-нибудь тяжёлое. И снесите радиовышку. Ник, «Кобра-1», готовьтесь к посадке для эвакуации гражданских. «Альфа», доложите обстановку.       — Лучше поздно, чем никогда, — сказала Ласвэлл.       Соуп глянул вниз и увидел, как колонна её «Хамви» наконец прорвалась в их сектор. Обгоревшие, помятые, но в остальном целые.       — Неплохо у тебя выходит эта штука с внезапным устрашением, Джон. Все заложники на месте?       — Подтверждаю, все семнадцать. Есть раненые. Все… напуганы, — сказал Прайс.       Его рация уловила обрывки истеричного плача и криков гражданских.       — У меня ещё шестеро раненых, их вывезем после гражданских. «Браво», все боеспособные — на крышу. Прикрывайте гражданских на погрузке. «Альфа», держите периметр.       — Принято, капитан.       — Есть, босс.       — Сделаем, Джон.       Первой на посадку пошла «Кобра-1» — под надёжным прикрытием двух круживших вертолётов, чьи бортовые стрелки и снайперы держали противника на расстоянии. Гражданских вывели наружу. Они робко шли за Прайсом, сжимаясь под ударом воздушного потока от винтов. Дети цеплялись за старших: одни онемели от страха, другие безутешно рыдали. Морпехи пытались их успокоить, но это было бесполезно.       Их быстро проводили в вертолёт. Следом запрыгнула пара бойцов, и птичка снова оторвалась от земли, унося людей в ночное небо. Девять вывезли, восемь осталось. Следом сел боевой вертолёт Николая.       Соуп поморщился, когда маленькая девочка закричала так пронзительно, что её было слышно даже сквозь рёв винтов.       — Господи боже. Бедная мелкая.       И тут вдруг Гоуст закинул винтовку за спину и широким шагом пошёл вперёд.       Он опустился перед девочкой на одно колено. Выглядел он как чудовище: весь в пепле и крови, а в глазницах маски стояла сплошная тьма. Может, именно поэтому девочка мгновенно перестала кричать и только ошеломлённо уставилась на него снизу вверх.       Гоуст что-то тихо сказал. Девочка что-то пролепетала в ответ.       Соуп нахмурился и подошёл ближе. Он быстро проверил дальние подступы, потом развернулся, прикрывая их, пока они говорили.       — Сержант Ромеро, — резко окликнул Гоуст, подзывая одного из морпехов, говоривших по-испански. — Я правильно её понял? Она говорит, в том здании внизу есть ещё заложники.       Будто температура вокруг разом упала на несколько градусов. Все, кто был в пределах слышимости, тут же стянулись к ним, едва снова не испугав девочку до слёз. Но она справилась: ответила на быстрые, настойчивые вопросы Ромеро и указала куда-то вниз.       Прайс схватил рацию.       — Ласвэлл, заложников когда-нибудь держали в здании восемь? К востоку от нас. Красный кирпич, один этаж.       — Никак нет, 0-6. Это барак рабочих, мы проходили его по пути сюда. Подтверждаю: все двадцать два гражданских шахтёра внутри, целы и невредимы. Мы велели им оставаться на месте.       Все разом выдохнули с облегчением. Ромеро перевёл девочке, но она только замотала головой и снова заговорила, упрямо повторяя одно и то же.       — Быстрее! — крикнул Николай из кабины.       Последних гражданских завели на борт.       Ромеро осторожно проводил девочку и сопровождавшего её взрослого к вертолёту. еред тем как исчезнуть в полутёмном салоне, она бросила на Гоуста умоляющий взгляд.       Николай поднял птичку в воздух, и через миг их уже не было.       Гоуст медленно поднялся, провожая задумчивым взглядом удаляющиеся огни вертолёта.       Прайс жестом позвал их за собой вниз. Ласвэлл встретила их на втором этаже, где раненым бойцам оказывали первую помощь. Она коротко кивнула.       — Группа «Браво», отличная работа.       — Всегда в радость, Кейт. А теперь давайте...       Прайса оборвал новый голос в эфире — резкий, срочный, прорезавшийся сквозь хаотичный грохот боя.       — Говорит лейтенант Коннер, всем постам: по передовой базе ударили! Повторяю, нас атаковали, много потерь, нужна поддержка!       Температура разом рухнула ниже нуля.       Ласвэлл ответила с невозможным спокойствием:       — Это «Хранитель-1» Коннеру. Сколько противников?       — Не меньше двух десятков. Три бронемашины, РПГ… это грёбаные наёмники, нас перемалывают...       — Отходите к зданиям и держите оборону, лейтенант. Поддержка уже в пути.       Ласвэлл повернулась к Прайсу.       — Я пойду с группой «Альфа» и разберусь с этим. Бери «Хамви» и вывози раненых в ближайший город. Гражданских я тоже перенаправлю туда, подключу местные власти. Как только Николай освободится, он вас заберёт. К тому времени мы, скорее всего, уже разберёмся.       Прайс кивнул.       — Действуй.       Ласвэлл быстро ушла.       — Группа «Альфа», за мной. «Лифтер-1», «Лифтер-2», встречаете нас у северных ворот. Выдвигаемся.       — Есть, мэм.       — Принято, Хранитель.       Два оставшихся вертолёта отделились от боевого патруля. Ближайшие здания они уже почти сравняли с землёй, но Соуп знал: в глубине укрепления ещё оставались враги, прятавшиеся по норам, как крысы. Им нужно было уходить, пока наёмники не осмелели без воздушного прикрытия. Вместе с остальными из группы «Браво» он бросился помогать выносить раненых к «Хамви».       Гоуст перехватил его:       — Соуп, Ромеро, за мной. Проверим восьмой корпус.       Соуп выпрямился.       — Там, где засели шахтёры? Оставь их, Гоуст. Утром полиция приедет и выкурит их оттуда. Нам уходить надо...       — Девочка сказала, что там заложники. Сержант Ромеро?       Морпех неуверенно кивнул.       — Sí, лейтенант. Но она была в истерике. Возможно, она решила, что шахтёров тоже похитили.       — Она сказала familia. Семья.       — Возможно, среди них есть её родственник. На таких объектах часто работают люди из местных деревень…       Гоуст обернулся.       — За мной. Проверим сейчас, пока снова не началось. Минутное дело.       Прайс, по уши занятый ранеными, только махнул им рукой после того, как Гоуст пообещал вернуться через две.       Они бросились через опалённую землю. В коротком затишье между перестрелками воздух был пугающе неподвижен. Соуп тревожно посмотрел на тёмные корпуса впереди. Здесь, на открытом месте, они были как на ладони.       Гоуст плечом распахнул входные двери восьмого корпуса.       Внутри их встретило скудно обставленное общее помещение: ряды хлипких коек под мертвенно-ровным светом люминесцентных ламп. В дальнем конце теснились крошечная кухня и ещё более жалкий уголок отдыха.       Перепуганные рабочие собрались там же, за кое-как сколоченной баррикадой. Стоило им увидеть вошедших, руки тут же взлетели вверх — без малейшей попытки сопротивления.       Соуп быстро пересчитал людей. Двадцать два. Несколько человек были в синяках и ссадинах, но все живы.       — Видишь? Всё нормально, элти. Пошли, надо помочь Прайсу...       — Эй! — рявкнул Ромеро, резко двинувшись вперёд и указывая куда-то за спины толпы. — ¿Qué es eso? Aléjate de ahí! В сторону, быстро!       Резкость в голосе Ромеро мгновенно заставила Соупа вскинуть оружие. Они с Гоустом осторожно двинулись вперёд, держа стволы наготове. Рабочие торопливо расступились.       На полу была кровь. Кровь — и тело. Мёртвый наёмник. Вокруг валялись заляпанные вещи: кухонный нож, молоток, обломки табурета.       — Что здесь, блядь, произошло? — прорычал Гоуст.       Шахтёры заговорили все разом — паника и страх наконец прорвались наружу, уже не поддаваясь контролю. Ромеро рявкнул, пытаясь их утихомирить, и лихорадочно принялся переводить:       — Они говорят… они набросились на наёмника… tranquilo, tranquilo, por favor… они просто приехали сюда работать, они не хотели, чтобы всё так вышло… ¿ustedes trabajan juntos?       Люди кричали, перебивали друг друга, сбивались на бессвязный лепет. И вдруг Соуп понял: это был не страх.       Это было горе. Отчаяние.       — Обычно они друг друга не трогают… но когда началась стрельба… наёмник вошёл с…       Ромеро побледнел. Один из рабочих надломился, захлебнулся рыданиями и вцепился пальцами себе в волосы.       — Договаривай, мать твою! — рявкнул Гоуст.        — Наёмник… он вошёл с четырьмя заложниками, — запинаясь, выговорил Ромеро.       Он схватил рабочего за плечи.       — ¿Dónde están? Где они? Habla, hombre!       — Ahí, — надломленно сказал мужчина и дрожащей рукой указал на кладовую. — Ahí.       Соуп подошёл к двери. Медленно толкнул её. Всё внутри него вопило: не открывай, но выбора не было.       Он уставился на то, что лежало на полу.       Тела были накрыты тонкими простынями. Накрахмаленное белое полотно темнело пятнами подсыхающей крови. Простыни были слишком короткими, чтобы закрыть ноги. На одной женщине — потёртые фиолетовые лоферы. На другой — новые ярко-жёлтые теннисные кеды. На мужчине — старые кроссовки.       Четвёртой простыни хватило.       На маленькую фигуру под тканью кто-то положил распятие.       Соуп оцепенело потянулся к рации.       — Капитан?       — Соуп? Какого, мать вашу, вы там так долго? Вы нужны здесь, эти ублюдки снова по нам палят...       Снаружи опять началась стрельба.       Соуп почти не заметил.        — Прайс, тут…       — Что случилось?       — Тут… мы… здесь ещё четверо. Заложники. Семья.       Повисла страшная тишина.       — Что с ними? — спросил Прайс.       Соуп смотрел на распятие и молчал.       Прайс глубоко вдохнул. Где-то у него на фоне прогремел взрыв, Газ выругался так, что хватило бы на целый взвод.       — Слушай внимательно, сержант. У нас сейчас нет ни времени, ни места, чтобы забрать их. Ласвэлл пришлёт группу, когда всё уляжется. Мне нужно, чтобы вы трое немедленно вернулись сюда. Мы, блядь, уходим. Понял?       — Да, сэр. — Соуп сглотнул и заставил тело снова слушаться. — Принято, сэр. Возвращаемся.       Он повернулся, чтобы передать приказ Гоусту.       Гоуста не было.       Соуп тупо моргнул, глядя на пустое место возле себя.       — Элти?       Ромеро, тоже только вынырнув из оцепенения, встретился с ним ошарашенным взглядом.       — Что… куда он делся?       — Гоуст?       Соуп резко обернулся, обводя взглядом голую комнату, будто та могла каким-то чудом выдать ему лейтенанта. Боковая дверь между койкой и покосившимся книжным стеллажом была открыта.       Он рванул к ней.       — Гоуст!       Снаружи холодный ветер гнал клубы дыма и искры. Гоуста нигде не было. Впереди в окнах здания вспыхивала стрельба. Кричали люди.       — Блядь… Ромеро, за мной!       Соуп побежал, на ходу судорожно переключаясь на канал Гоуста.       — Гоуст, это Соуп. Как слышишь?       Пули прошили землю у самых его ног. Он нырнул за укрытие, утянув Ромеро за собой, и открыл ответный огонь, пока противники не попадали.       — Гоуст, где ты? Нам нужно уходить...       Новые выстрелы ударили с двух сторон, и Соупу снова пришлось пригнуться. Ромеро взял один сектор, Соуп подавил другой.       — Блядь… Прайс, Гоуст пропал. Думаю, он полез туда один...       — Гоуст, не вступать в бой на другой стороне объекта! — приказал Прайс. — Повторяю: не вступать в бой. Мы отходим. Точка сбора у «Хамви», немедленно. 0-7, как понял?       Путь вроде был чист.       Соуп снова рванул вперёд. В стороне хлопнула граната. Далековато, но осколки всё равно хлестнули по бронежилету и впились в кожу. Он почти это не почувствовал. Ноги уже несли его вперёд.       — Я иду за ним!       — Соуп, на территории ещё минимум сорок наёмников...       — Я его, блядь, одного не брошу, — прошипел Соуп.       На крыше мелькнуло движение. Он вскинул винтовку и высадил по ним весь магазин, пока силуэты не сорвались вниз, исчезая за краем. На ходу Соуп быстро прикинул, что у него осталось: восемьдесят патронов, две осколочные, одна дымовая, два ножа.       — Ромеро, сколько боезапаса?       — Три магазина, светошумовая и осколочная, — ответил Ромеро дрожащим голосом. Глаза у него были огромные. — Мы… нам надо вернуться к группе...       — Нет. За мной, сержант.       Соуп двинулся вперёд, к далёким, сорванным паникой крикам.       — Сэр, нужна поддержка!       — Не могу, нас прижали! Здание четыре — лучшее укрытие, тащите свои задницы обратно сюда...       — Соуп!       Ромеро рванул его назад с такой силой, что они оба повалились на землю. И в ту же секунду над их головами с визгом пронеслась ракета и ударила в здание напротив.       Стена взорвалась белой пылью, деревом и штукатуркой. Обломки посыпались сверху. Кашляя, ослеплённые пылью, они поползли к ближайшему зданию и ввалились внутрь.       — Браво 7-1! — Прайс орал ему прямо в ухо. — Соуп, Ромеро, как слышите?       — Накрыло рядом… живы…       Соуп захрипел и несколько секунд просто не мог нормально вдохнуть. Ногу пронзала резкая боль. По разорванной ткани штанов расползалось тёмное кровавое пятно, но он всё ещё мог стоять. Пока этого хватало.       — Ромеро?       — Цел, — выдохнул Ромеро, шатко поднимаясь на ноги.       Они оказались в комнате охраны. Единственный наёмник внутри лежал мёртвым на пульте, завалившись грудью на консоль, с перерезанным горлом. Соуп бросил взгляд в разбитое окно. Дальше прохода не было: путь перегородили обломки и огонь.       Ромеро всмотрелся в мерцающие экраны камер наблюдения.       — Смотри. Это он?       Картинку разъедали помехи. Соуп видел только, как несколько тёмных фигур сходятся, сцепляются, валятся друг на друга. Потом на ногах остался один — и быстро вышел из кадра.       Треск автоматных очередей заставил их броситься в укрытие. Соуп положил винтовку на край разбитого окна и открыл ответный огонь. Ромеро тем временем подтащил к себе мёртвого наёмника и принялся обшаривать его снаряжение.       — Соуп, обстановка, — жёстко потребовал Прайс.       — Комната охраны, — ответил Соуп. — Кажется, у нас есть визуальный контакт с Гоустом. Он… чёрт, он не останавливается.       Прайс выругался.       — Газ, Сойер, Чжэн. На третий этаж, будете нашими глазами. Остальные: сначала смотрим, потом стреляем. Огонь по своим мне тут нахрен не нужен. Соуп, ваша позиция удерживается?       — Ага, более-менее. Но к вам сейчас бежать слишком рискованно. И вперёд нам тоже не пройти.       Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.       — Принято. Вы с Ромеро остаётесь на месте. Валите всех, до кого достанете. У меня на руках семеро раненых, позицию менять не можем. Придётся держаться, пока Ник не вернётся.       — Принято.       Соуп мрачно сменил магазин.       Глубже в укреплении бой разгорался всё яростнее. До него всё ещё долетали крики наёмников: злые, сорванные, иногда почти похожие на мольбу.       Он снова вышел на канал Гоуста.       — Гоуст, это Соуп. Тебе надо отходить, дружище. Мы отсюда не сможем нормально тебя прикрыть, там ещё полно противников…       Ответа не было.       Они с Ромеро перестреливались с врагом и, как только выпадала короткая передышка, оглядывались на мониторы. Каждый раз пыльные экраны показывали всё больше тел. На нескольких камерах изображение расплылось мутной бурой пеленой: кровь забрызгала объективы.       — Dios mío, — едва слышно выдохнул Ромеро.       Что-то взорвалось. Радиовышка, и без того развороченная вертолётным огнём, окончательно не выдержала и рухнула с долгим металлическим визгом. По всем мониторам разом выскочило сообщение об ошибке.       — Прайс, мы потеряли картинку, — сдавленно доложил Соуп. — Последний раз видели его у грузового отсека.       — Понял. Ник уже на подходе, скажу ему сначала проверить там.       Соупа замутило.       — Гоуст, как слышишь? Это Джонни. Да скажи же хоть что-нибудь, ёбаный ты засранец.              Ответа не было.       Соуп вогнал в винтовку последний магазин. У Ромеро боеприпасы уже кончились; теперь он стрелял из оружия убитого наёмника. Они продолжали удерживать позиции.       Только стрелять становилось почти не по кому. Никто больше не высовывался, чтобы взять их на прицел. Ни ракет, ни гранат в их сторону. Соуп снимал каждого наёмника, которого замечал перебегающим мимо окон, но и таких становилось всё меньше.       Рация Гоуста по-прежнему молчала.       — Кэп, уже три минуты не вижу целей на крышах, — передал Газ. — Ни на периметре, ни в лесу беглецов тоже нет.       — Принято. Продолжай наблюдение.       — У нас тоже подозрительно тихо, сэр, — напряжённо сказал Соуп.       — Держи позицию, Соуп. Браво 0-6 — Гоусту. Ответь мне.       Соуп услышал приближающийся гул вертолёта Николая. После грохота боя он звучал до странного мягко.       — Гоуст, это твой капитан. Прямой приказ: ответь.       Вдалеке хлопнул последний выстрел.       У Соупа сердце провалилось куда-то в живот.       — Гоуст, это Прайс. Ты там?       — …Капитан, — отозвался Гоуст.       Соуп так ударил по рации ладонью, что удивился, как та вообще не треснула.       — Ах ты ж тупой долбаный придурок, Элти, какого хрена ты...       — 0-7, статус? — перебил его Прайс.       В эфир ворвалось рваное дыхание Гоуста. Потом наступила липкая тишина, и только через несколько секунд он снова заговорил: хрипло, неровно.       — Нужен медик.       Тошнотворный страх в животе Соупа взметнулся к горлу. Он всё ещё сжимал рацию, как спасательный трос, но рот будто онемел.       — Ты в безопасности, Гоуст? — спросил Прайс.       — Весь объект безопасен. — Гоуст тяжело сглотнул. — Я убил их всех.       Никто не сказал ни слова.       — Западный двор, — выдохнул Гоуст. — Конец связи.       А Соуп уже бежал, прежде чем мозг успел понять, что происходит.       Соуп нашёл его на выжженном дворе. Тот хромал ему навстречу, чёрной фигурой на фоне горящего здания.       Соуп затормозил перед ним и уже протянул руку, но заметил кровь, капающую с его локтя. Тогда он схватил Гоуста за другую руку — ту, что всё ещё держала винтовку.       Перчатки с костяным рисунком висели лохмотьями.       — Гоуст. Элти, это я.       Гоуст моргнул, глядя на него дикими, остекленевшими глазами из-за маски, забрызганной кровью и кровавыми ошмётками.       — Джонни.       — Где болит, сэр?       Соуп быстро осмотрел его с головы до ног, не в силах понять, где на нём его кровь, а где чужая.       Гоуст был в ней весь.       — Я… не знаю.       — Ладно. Всё хорошо. Просто… давай сядем, ага?       Он осторожно подтолкнул Гоуста, чьё тело опасно качнулось, и тут же подхватил за талию, когда тот рухнул вниз, как подрубленное дерево.       — Уф… тихо, приятель, держу. Вот так, сэр. Просто присядьте. Чуть-чуть. Спокойно…       Из разодранного жилета Гоуста что-то выскользнуло и упало на землю.       Заляпанные кровью фотографии семнадцати заложников.       Соуп не знал, когда Гоуст успел стащить их из командной палатки.       Лучезарные дети.       Улыбающиеся братья и сёстры.       Гордые родители.       Счастливые семьи.       К ним с рёвом подлетели «Хамви». Вертолёт Николая сел прямо посреди двора. Солдаты окружили их, крича, суетясь, поднимая вокруг слишком много шума.       Соуп стоял на коленях, обнимая Гоуста за вздымающиеся плечи, пока медики не подбежали с носилками и не взяли всё на себя.       — Ты летишь с ними, — сказал Прайс, когда всех раненых снова перегрузили из «Хамви» в вертолёт. Теперь их было десять, плюс медики; транспорт забился почти под завязку. — Передовая база всё ещё под огнём. Не хочу рисковать и тащить их туда. Ласвэлл нужны остальные — поможем ей.       — Я могу сражаться, — упрямо сказал Соуп.       Прайс покачал головой.       — Присмотри за Саймоном.       Он бросил взгляд на фотографии, наполовину втоптанные в развороченную землю. Потом, тише, почти себе под нос:       — И держи его подальше от оружия. На всякий случай.       Холодный пот пробежал у Соупа по спине.       Газ задержался у проёма вертолёта, тревожно оглядываясь, пока винты набирали обороты.       — Зови, если понадобится помощь, дружище.       Соуп кивнул. Забрался в кабину и сразу направился к Гоусту.       Он молча следил, как медики делают своё дело, готовый вмешаться в ту же секунду, если кто-нибудь попытается снять с него маску.       Гоуст сидел неподвижно, уставившись в пустоту, пока ему обрабатывали многочисленные жуткие раны. Сначала они вытащили пулю из руки, потом — зазубренный осколок из ноги.       Он даже не дёрнулся.       Когда с него сняли бронежилет, чтобы осмотреть грудь, Соуп оттащил её подальше, туда же, куда сложил их винтовки. Потом достал рацию Гоуста и аккуратно пристегнул обратно к его поясу.       У одного из морпехов остановилось сердце.       По отчаянным командам медиков Соуп отодвинулся от Гоуста и перебрался к раненому. И начал делать непрямой массаж сердца, пока у парня каким-то чудом снова не появился пульс.       Только тогда Соуп вернулся к Гоусту.       Николай посадил вертолёт во внутреннем дворе захудалой маленькой гостиницы, где они жили первую неделю. Их не было здесь так долго, что место теперь казалось почти чужим.       Всё вокруг кишело местной полицией и спасателями. Ласвэлл каким-то чудом раздобыла ещё несколько военных, и те развернули небольшой полевой госпиталь, чтобы стабилизировать тяжелораненых до прибытия полноценной медэвакуации. Тех, кто пострадал меньше, скорые увозили в городскую клинику, уже перегруженную от первых семнадцати травмированных гражданских.       Гоуст выбрался из вертолёта и, прихрамывая, направился к гостинице.       Соуп перехватил его за запястье.       — Куда ты?       — В душ, — безжизненно пробормотал Гоуст.       У полевого госпиталя поднялась суматоха. Медики заметались, размахивая руками, пытаясь привлечь внимание Соупа.       — У него снова остановка, чёрт… Сержант, нам нужна помощь!       Тут было уже не до осторожности. Соуп наклонился и снял с бедра Гоуста единственный оставшийся нож — последнее оружие, которое при нём ещё было.       — Сейчас вернусь, элти.       Гоуст отвернулся и отстранённо двинулся дальше.       Соуп вернулся к раненому и снова начал делать сердечно-лёгочную реанимацию, пока пот стекал с бровей. В процессе он сломал морпеху четыре ребра, но в конце концов парень вернулся к жизни во второй раз.       К госпиталю подъехала скорая, и из неё высыпалась бригада измождённых полевых хирургов.       Медик благодарно кивнул Соупу.       — Он стабилен. Дальше мы сами. Спасибо, сэр. Это было грёбаное чудо.       Соуп стёр кровь с дрожащих рук и пошёл за Гоустом.

***

      Он пошёл по цепочке кровавых следов до двадцать шестого номера.       К его старому номеру.       Дверь в ванную была приоткрыта. Из щели в темноту вытекала узкая полоса болезненно-зеленоватого света. Соуп не слышал шума воды.       Зато слышал дыхание Гоуста.       Сорванное. Неровное. Неконтролируемое — настолько сильное, что оно прорывало даже вбитое в них годами самообладание.       — Гоуст?       Соуп подошёл к двери и заглянул в щель.       Первым он увидел маску Гоуста, брошенную на пол. Треснувший, грязный череп смотрел вверх, на облупленный потолок.       Сам Гоуст сидел в крошечной ванне спиной к двери.       Он не ответил.       — Гоуст, это Соуп. Поговори со мной.       Гоуст сжался ещё сильнее, забиваясь в угол так, словно мог заставить своё огромное тело исчезнуть в сколотой эмалированной ванне. Руки в перчатках вцепились в собственные волосы, размазывая кровь по спутанным прядям.       Соуп застыл за дверью и закусил губу.       Он не знал, что делать, и мысли бесполезно метались, цепляясь за всё, что сейчас уже ничего не меняло.       Это его вина: он позволил Гоусту ускользнуть в восьмом корпусе. Надо было внимательнее смотреть за ним.       Нет. Не его. На полу лежала мёртвая семья.       Это вина Гоуста: он задержал всю группу. Если бы они эвакуировались вовремя, в полевом госпитале сейчас не тряслись бы от холода ещё трое раненых морпехов, один из них — с четырьмя сломанными рёбрами и сердцем, которое успело остановиться дважды.       Нет. Не вина Гоуста. Возможно, он спас их всех. Если бы они ушли вовремя, наёмники могли перегруппироваться и ударить по передовой базе всеми силами.       Ничего из этого не имело значения.       Соуп не знал, что делать.       Хотя знал.       Он умел действовать, не думая. Как часто и делал рядом с Гоустом. Мог просто вломиться.       Только нельзя.       Это не могло каждый раз быть единственным выходом. Однажды он надавит не туда, ляпнет что-нибудь по незнанию или неуклюже попытается утешить — и всё сломается так, что уже не собрать.       А сейчас казалось, что в этот раз всё к этому и шло.       Надо сделать всё правильно. Правильно помочь.       Нужно поговорить с Прайсом. С психологом. Да хоть в закрытые файлы залезть, если придётся. Пройти курс по работе с комплексной травмой, попасть на один из тех семинаров, которые ведут отставные ветераны, каким-то чудом сумевшие отыскать смысл в жизни; записаться в сраную группу поддержки или типа того...       Только он не мог.       Здесь были лишь они двое — чужаки в стране, которой они были не нужны; смертельно опасные призраки, скользящие сквозь ночь.       Как всегда.       И, может, это шло вразрез со здравым смыслом — да что там, это точно было эгоистично, — но Соуп не променял бы это ни на что на свете. Они с Гоустом сами построили между собой нечто большее. Здесь, на ничейной земле. И плевать, ччто оно было ломаным, неправильным и хрупким.       Оно было их. Соупа и Гоуста. Джонни и Саймона.       Может… он всё-таки мог просто вломиться.       Соуп МакТавиш шёл по жизни напролом. От учебки до отбора в SAS, до того, как он полз с простреленной рукой по залитым кровью улицам Лас-Альмаса, — он прорубался через всё, как товарняк, разогнанный одним только безбашенным упрямством.       Так же он ломился и через всё, что было не так с Гоустом.       И по какой-то причине это продолжало работать.       Он понятия не имел, правильно ли это. Здорово ли. Так ли вообще надо. Но Гоуст до сих пор не всадил ему нож в живот.       И одной этой простой истины Соупу хватало, чтобы продолжать.       Снова. И снова.       Итак.       Прямо сейчас у Гоуста была паническая атака в ванной, в паршивой гостинице где-то в сельской глуши Парагвая.       И Соупа это начинало злить.       Только потому, что он до ужаса остро чувствовал собственное бессилие.       Он простоял здесь уже достаточно. Пора было что-то делать.       — Я вхожу.       Он услышал, как Гоуст страшно, судорожно вдохнул, а потом едва слышно прошептал:       — Нет.       На миг это почти остановило Соупа.       А через секунду разозлило ещё сильнее.       Он распахнул дверь и вошёл в ванную. Два широких шага — и он уже стоял на коленях у бортика ванны, а Гоуст отшатнулся от него так, будто Соуп был гранатой с выдернутой чекой.       — Гоуст...       — Не надо, — сказал Гоуст, уткнувшись лицом в колени, дрожащими руками вцепившись в волосы.       — Чего не надо, элти?       — Не смотри на меня, — донёсся до него глухой, отчаянный голос Гоуста.       Вот тут Соуп остановился.       Картинки последних месяцев пронеслись у него в голове одна за другой, как рваная киноплёнка. Гоуст в промёрзшей избушке в Сибири, натягивающий балаклаву. Гоуст в комнате для допросов в австралийской глубинке, срывающийся в панику, пока на него смотрит невидимая толпа. Пальцы Гоуста, липкие от крема с алоэ, мягко закрывающие Соупу глаза. Гоуст, снова натягивающий маску после их тайных встреч в Румынии, в казарменной комнате Соупа.       Маска Гоуста.       Его маска. Всегда на месте. Всегда закрывает его. Всегда прячет, чтобы никто не мог смотреть.       — Хорошо, — сказал Соуп и очень надеялся, что по голосу не слышно, как у него внутри что-то треснуло.       Он оторвал взгляд от склонённой головы Гоуста и заставил себя отвернуться. Опустился на пол, прислонившись спиной к потрескавшейся плитке.       — Хорошо. Я не смотрю.       За его спиной Гоуст дрожал, хватал ртом воздух, задыхался частыми, рваными вдохами. Соуп сжал кулаки так сильно, что ногти почти впились в кожу.       — Я здесь, Саймон, — сказал он как можно мягче. — Не смотрю. Но говорить-то можно, да? Я знаю, ты обожаешь звук моего голоса.       Ответа не было, но Соуп не позволил тишине себя остановить.       Он лихорадочно стал искать, о чём вообще говорить. Нечасто бывало, чтобы в голове у него становилось пусто, но стена ужаса, сжимавшая грудь, слегка осложняла задачу.       Взгляд упёрся в пятнистый потолок: в углу облезала краска, а под ней проступала штукатурка, тронутая плесенью и пыльной паутиной.       — Дырень та ещё, а? — заговорил он снова. — Каждый раз чудом кажется, что мы ещё не подхватили какую-нибудь заразу в этих сраных клоповниках. Видать, вся эта физподготовка всё-таки на что-то годится…       Снова ничего.       Тихие, сорванные звуки за спиной заставляли Соупа хотеть сжечь весь мир к чёртовой матери.       Очень осторожно он положил локоть на край ванны. Вытянул руку назад, не глядя, и его ладонь на ощупь поплыла в пустоте.       — Я всё ещё не смотрю, обещаю, — тихо заверил он. — Я… я просто хочу…       Его пальцы коснулись влажной рубашки Гоуста. Скользнули по округлому напряжённому рельефу мышцы — нащупали плечо. Медленно, почти невесомо, Соуп повёл ладонь выше, пока она не легла на влажный, холодный затылок. Большим пальцем он провёл по коротко стриженной кромке волос прямо за ухом.       — Я здесь, — повторил Соуп. — Я с тобой, Саймон. Столько, сколько тебе нужно.       Гоуст молчал — и тогда Соуп заговорил за двоих.       Может, иногда только это и нужно.       С Гоустом он никогда не умел держаться на расстоянии. Флиртовал, трогал, шутил, спрашивал; переходил одну черту за другой, прочерченные прямо в пропитанном кровью песке. Какая-то часть этой упрямой, нахальной напористости, должно быть, находила в Гоусте отклик, раз тот терпел её так долго.       Соуп снова напомнил себе: здесь они одни. Рядом нет специалистов, которые помогли бы ему — им обоим — пройти через это. Есть только его собственные, собранные на ходу способы, которые каким-то чудом работали, пусть и как временный пластырь.       И он всё равно выбрал бы их.        Всегда.       Лишь бы не оставлять Саймона страдать в одиночку.       Он говорил без умолку, цепляясь за любую чепуху, лишь бы заполнить тишину. Рация то и дело оживала докладами со всех каналов, и Соуп пересказывал их Гоусту по мере поступления.       — На базе наконец всё стабилизировалось. Наёмников официально стёрли с лица земли, ну и скатертью дорога, мать их. Раненых много, несколько тяжёлых — из тех, после которых, скорее всего, спишут по медицинским показаниям… но убитых нет. Представляешь? Ни одного. Ха. Эти морпехи крепкие, мать твою. Поживи с нами достаточно долго — и сам станешь неубиваемым. Газ сказал, что они как тараканы; один из парней почему-то даже гордился. Как тебе позывной, а?       Он продолжал говорить и, не убирая руки от Гоуста, другой рукой отстегнул разгрузку и броню. Скинул всё это в кучу и пнул снаряжение в угол. Повёл ноющими плечами, разминая затёкшие мышцы. Снял пустые кобуры, пояс с подсумками и расщёлкнул фиксатор на колене.       — Бля, по крайней мере, дождя сейчас нет. Если мне после всей этой сегодняшней херни ещё и с больным коленом возиться пришлось, я бы, наверное, украл боевой вертолёт Ника и натворил натворил парочку делишек. Кстати о нём — этот мужик всё ноет, что его птичке новую покраску испортили. Господи Иисусе. Как будто у нас сейчас нет проблем посерьёзнее…       Голос понемногу садился. Он пожалел, что не прихватил по дороге бутылку воды. Потом задумался, не подарит ли ему местная водопроводная вода какую-нибудь экзотическую заразу или, скажем, отравление тяжёлыми металлами, — и ещё несколько минут говорил уже об этом.       Гоуст поднял руку и сжал его ладонь.       Соуп замер.       Гоуст глубоко, дрожаще вдохнул. Соуп уже почти повернулся, но вовремя вспомнил, что смотреть ему пока не разрешали.       — Прости, Джонни, — сказал Гоуст.       Голос у него был совершенно выжатый, пустой.       — За что? — шёпотом спросил Соуп.       — Я не слушал.       Из Соупа вырвался крошечный смешок — чистое, неподдельное облегчение.       — Вообще ни слова?       За спиной Гоуст неуверенно подался ближе.       — Боюсь, ни слова.       Он мягко подтолкнул запястье Соупа, выводя его руку из неудобно вывернутого положения. Перенапряжённые сухожилия тут же отозвались болью, и Соуп поморщился.       — Но сейчас ты со мной?       — Кажется, да, — неуверенно сказал Гоуст.       Его рука коснулась локтя Соупа, потом плеча; слабое сжатие было почти как извинение. Затем ладонь скользнула вперёд и легла ему на грудь.       Соуп накрыл её своей ладонью и прижал к тому месту, где билось сердце.       Гоуст опустил голову ему на затылок, к основанию шеи.       И остался так, тихо дыша.       — Ты ледяной, — заметил Соуп.       Гоуст дёрнулся, хотел было хотел убрать руку, но Соуп поспешно добавил:       — Нет, нет. Всё нормально.       Он обхватил ладонь Гоуста обеими руками и начал растирать те участки кожи, до которых можно было добраться через прорехи в разодранной перчатке.       — Дай я тебя согрею. Хорошо?       Гоуст издал тихий, надломленный звук.       — Хорошо.       Соуп стянул с него разодранную перчатку. Рука Гоуста была вся в ссадинах и порезах. Он осторожно приподнял её и обдал озябшую кожу тёплым дыханием. Потом ещё раз, ближе — так близко, что губы едва задели край огрубевшего пальца.       Если Гоусту будет нужно, это можно будет списать на случайность.       Но Гоуст не отстранился.       Соуп мягко поцеловал кончик его указательного пальца. Потом — припухший сустав ниже.       Потом — израненную кожу над костяшками. Сухожилия на тыльной стороне ладони.       За спиной дыхание Гоуста становилось влажным, тяжёлым. Он всё равно не шевелился. Даже когда горячие слёзы начали скользить Соупу по шее.       Соуп поцеловал изгиб его запястья. Перевернул ладонь и осыпал поцелуями раскрытую кожу. Когда губы коснулись неровного шрама посередине ладони, Гоуст дёрнулся — и Соуп сразу остановился.       Он прижал руку Гоуста к своей щеке, с тихой радостью чувствуя, как она постепенно согревается.        Гоуст плакал беззвучно, уткнувшись в ворот рубашки Соупа.       Соуп сидел рядом, пока это не прошло. Длилось это недолго, совсем недолго, но каждая секунда почему-то казалась драгоценной.       Рука Гоуста шевельнулась. Неуверенно, дрожа, словно он не знал, имеет ли право, он накрыл ладонью щёку Соупа. Выдохнул сорванно; влажные ресницы мазнули по коже.       — Джонни…       — Саймон.       Соуп вложил в это имя всю любовь и всю уверенность, на которые был способен. Он и не знал, что способен вместить в себе столько. Но с той секунды, как вошёл в эту ванную, это чувство наполняло его до краёв — и переливалось через край.       Если бы он остановился и задумался, ему стало бы страшно.       — Я… — Гоуст сглотнул. — Я не помню, когда в последний раз плакал.       — Значит, полегчало, да? — мягко сказал Соуп. — Всем иногда нужно как следует выплакаться.       — Я думал, что уже не могу. Не плакал после…       — После чего?       Его собственный голос тоже дрожал и срывался, и он даже не пытался это скрыть.       — После… — Гоуст снова сглотнул и подался ближе, хотя между ними всё ещё был бортик ванны. — После того как убили мою семью.       Соуп отчаянно заморгал, но без толку. Он почувствовал, как рука Гоуста вздрогнула, когда первая слеза коснулась кожи, а потом загрубевший большой палец провёл у него под глазом — невероятно осторожно.       Соуп попытался собраться хотя бы настолько, чтобы заговорить.       — Мне так жаль, Саймон.       — Я не могу об этом думать. От этого я… теряю контроль. Обычно не думаю. Почти никогда. Но иногда не получается. А потом… потом я чувствую себя… уродливым. Не хочу, чтобы кто-нибудь видел меня таким.       — Я не смотрел. Обещаю.       — Знаю, Джонни.       Потрескавшиеся губы Гоуста коснулись его плеча.       — Но, кажется… в этот раз было немного легче. С тобой стало чуть легче.       — Ох, — выдохнул Соуп.       Ему отчаянно хотелось развернуться, прижать Гоуста к груди и больше никогда не отпускать. Но разрешения у него всё ещё не было.       — Я не знал, что может стать легче. Что я всё ещё могу плакать. Может… теперь ты можешь посмотреть, Джонни. Только ты.       — Да? Ты бы… ты бы хотел рассказать мне?       После долгой паузы Гоуст рассказал — сбивчиво, пустыми, выжженными фразами.       — После того как я сбежал. Из того места, где были… где были скорпионы. И те люди. Я думал, всё закончилось. Думал, я… в безопасности. А потом они снова меня нашли. И не только меня.       Он замолчал. Дыхание сбилось, но он продолжил.       — Это случилось… под Рождество. Забавно, точную дату я не помню. Пару раз даже смотрел потом… но снова забывал. Зато помню снег. Ёлку. Огони. Подарки. Подарок Джозефа был завёрнут в красную бумагу, с маленькими золотыми звёздами. А что я ему купил — не помню.       — Между нами всегда было… расстояние. Я ушёл в армию, чтобы сбежать от семьи, тогда у нас всё было… плохо. Но потом всё изменилось. Я сам это изменил. Мне казалось… эта дистанция наконец-то исчезает. Что, может, я смогу позволить им… увидеть меня. А в итоге просто принёс насилие к ним на порог. Потому что, похоже, только это я всю жизнь и делал.       — В ту ночь я потерял всё. Маму. Моего брата, Томми. Его жену, Бет. Моего маленького племянника. Джозефа.       Отца он не упомянул, отстранённо отметил Соуп. Об этом можно будет спросить потом. А может, никогда.       Сейчас в голове у него снова и снова билось только одно: мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль.       Он оставил ещё несколько поцелуев на руке Гоуста, надеясь, что сумеет передать ими хотя бы крупицу того, что получилось передать словами.       — Часть меня умерла там, вместе с ними, — глухо закончил Гоуст. — Другая часть умерла раньше, когда те люди закопали меня в моей собственной могиле. Ещё раньше — когда они… надругались надо мной. И… задолго до всего этого… когда…       Он осёкся.       — Иногда я не знаю, сколько от меня вообще осталось. Осталось ли хоть что-нибудь.       — Для меня ты вполне живой, — пробормотал Соуп у самого пульса на запястье Гоуста.       — Если ты так говоришь, Джонни.       — Знаешь, откуда я знаю?       — Откуда?       — Мне бы вряд ли так нравилось общество покойника, разве нет? Это уже совсем дурь.       — Пожалуй… в этом что-то есть.       Соуп снова положил руку Саймона себе на сердце.       Они сидели вместе. Снаружи всё ещё мигала одинокая машина экстренной помощи, раздражающе настырно бросая на дальнюю стену то синие, то красные прямоугольники света.       — …Я скучаю по ним, — тихо признался Гоуст.       — Знаю, Саймон. Конечно, скучаешь. Они, должно быть, были замечательными. Мне так жаль, что их у тебя отняли.       Гоуст дрожащe выдохнул.       — Это херово звучит, Джонни, но… обычно я с этим справляюсь. Не думаю об этом. Оно больше не всплывает. Давно уже не всплывало. При нашей работе… это ведь не первая мёртвая семья, которую мы находили.       Соуп поморщился от жестокой правды в этих словах.       — Да, элти. Но мы можем драться за то, чтобы она стала последней.       — Да. А пока… я насмотрелся. Всякого. И оно уже… ничего со мной не делает, как бы хуёво это ни звучало. Но те четверо там… чёрт, у меня будто крышу сорвало. Я посмотрел на них — и снова увидел своих. Лежащих под рождественской ёлкой.       — Я тебя не виню.       — Это даже не помогло. То, что я убил тех наёмников. Но я не смог остановиться.       — Сделанного не воротишь, да? — Соуп грубо провёл рукавом по лицу, вытирая глаза. — Но это… помогает? То, что я здесь?       — Да, Джонни. Кажется, да.       — Как ты сейчас?       — Я… устал.       — Хорошо устал или плохо?       — Не знаю.       — Можно я повернусь, сэр?       Гоуст помедлил. Потом ответил:       — Давай.       Соуп повернулся.       Посмотрел прямо на Гоуста.       Даже таким — со следами слёз на лице, вымотанным, потерянным, — он был самым прекрасным, что Соуп когда-либо видел.       В нём не было ни следа той уродливости, о которой говорил Гоуст.       — Эй, — мягко сказал Соуп.       — Эй, — так же тихо отозвался Гоуст.       — Спасибо, что рассказал мне всё это.       Уголок губ Гоуста дёрнулся — без тени веселья.       — Не думаю, что слушать такое было особенно приятно.       — Нет, элти. Но я не против. Я хочу услышать больше, когда ты будешь готов.       — Я… постараюсь, Джонни.       — Вот и хорошо, сэр. Потому что это ведь вы сказали первым.       Гоуст нахмурился. Он выглядел таким измученным.       — Что сказал?       Соуп ещё раз поцеловал его тёплую, покрытую шрамами руку.       — Никто не сражается в одиночку.