Синдром отложенной памяти

Вчера. 16:10.

Коридор тянулся бесконечно. Итэр шёл за Аято, и каждый шаг отдавался в голове глухим эхом. Светлые лампы под потолком горели ровно, без мигания — такой свет бывает в больницах, в офисах, в местах, где время словно застывает. Здесь, в университете, после окончания пар всегда наступал этот странный час: ни студентов, ни суеты, только редкие шаги, только запах дезинфекции и старых паркетных полов. И глава студента шагал впереди — лёгкий, почти неслышный, его дорогие туфли не скрипели, а мягко ступали по кафелю, словно он шёл не по полу, а по облакам. В одной руке он держал какую-то папку, в другой — тонкую бумагу с расписанием занятий. Белая рубашка ослепительно сияла в свете ламп, тёмно-синий пиджак сидел идеально, ни складки, ни пылинки. Длинные светлые волосы, собранные в низкий хвост, колыхались в такт движению. — ...итак, во-первых, — начал Аято своим мягким, чуть певучим голосом, даже не оборачиваясь, — нам нужно распечатать два экземпляра протокола прошлого заседания. Один — в архив, второй — на утверждение декану. Итэр кивнул. Кивнул с таким видом, будто каждая буква отпечатывалась у него в мозгу. На самом деле он смотрел на затылок Аято и думал о том, сколько раз они уже ходили этим маршрутом. Пятнадцать? Двадцать? Аято всегда находил повод, всегда придумывал срочное дело, всегда звал именно его. Парень даже давно перестал удивляться. — Плюс повестка на следующую неделю, — продолжал Аято, слегка поворачивая голову, чтобы бросить взгляд на Итэра через плечо. — Там всего пять пунктов, но Горо опять всё перепутал. Придётся править вручную. Ты хорошо разбираешься в нумерации, Итэр. — М-м-м, — ответил тот, изображая заинтересованность. Аято, кажется, не замечал его отстранённости — или делал вид, что не замечает. Он свернул в боковой коридор, где висели стенды с грамотами и фотографиями выпускников, и продолжил, перебирая в уме список проблем: — И ещё. Сара опять грубила секретарю декана. Пришлось делать ей замечание. Ты же знаешь Сару — она считает, что все вокруг идиоты, и не стесняется это высказывать. Но когда она права — она права. Только форма выражения оставляет желать лучшего. Итэр представил себе эту девушку — высокую девушку с острым взглядом и вечно поджатыми губами, которая разносила всех в пух и прах одним только тоном. Он встречал её пару раз в коридорах, и каждый раз ему казалось, что она сканирует его на предмет ошибок. Жуткая конечно, но по своему полезна студсовету. — Надеюсь, ты её не поддерживал, — добавил Аято с лёгкой усмешкой. — Я вообще с ней не разговариваю, — честно ответил Итэр. — И правильно — кивнул тот, с лёгкой улыбкой. Они прошли мимо доски объявлений, где висело расписание экзаменов, и Аято, словно вспомнив что-то важное, переключился на другую тему: — А Горо... Ну, Горо у нас гений путаницы. На прошлой неделе он перепутал документы двух факультетов. Еле разобрались. Хорошо, что Аяка вовремя заметила. А то представляешь — бюджетная комиссия получила бы отчёт о творческом вечере поэтического кружка вместо финансовой ведомости. — Кошмар, — машинально сказал Итэр. — Вот именно, — оживился Аято, приняв это за искреннее участие. — Я уже думаю, не назначить ли ему помощника. Но кого? Все заняты. Итэр вдруг промолчал. Он понял намёк. Аято уже несколько раз закидывал удочку — «Все заняты», «Некому помочь», «А вот ты бы справился». Это была классическая тактика: сначала показать проблему, потом создать ощущение, что решение лежит на поверхности, а потом — бац! — предложить самому стать этим решением.

Но Итэр не клевал.

Они свернули в следующий коридор, более узкий, с дверями по обе стороны. Здесь пахло бумагой, тонером для принтеров и ещё чем-то сладковатым — наверное, кто-то распечатал наклейки. Аято продолжал: — Яэ Мика опять витает в облаках. Эи её уже трижды одёргивала на заседании. Знаешь, иногда мне кажется, что Мика просто живёт в своём мире. Хорошо, что Эи такая собранная — без неё мы бы давно потеряли нить обсуждения. Светловолосый невольно улыбнулся. Яэ Мику он знал — девушка с вечно отсутствующим взглядом и блокнотом, в котором она рисовала вместо того, чтобы писать протоколы. Эи, её противоположность, вечно напряжённая и сосредоточенная, пыталась направить Мику в нужное русло, но обычно безуспешно. Они напоминали ему кошку и мышку, только никто не знал, кто из них кто. — Но самое забавное, — глава слегка понизил голос, оглядываясь по сторонам, словно боялся, что их могут подслушать, — это Аяка и Тома. Они постоянно болтают. Не то чтобы это мешало работе... Но иногда я чувствую себя... Как бы это сказать... А сам Итэр ждал. Он знал, что сейчас последует что-то личное — этот тип вообще редко позволял себе такие откровения, и это было интересно. Словно наблюдать, как безупречный фасад даёт маленькую, едва заметную трещину. — Ревнивым? — тихо предположил Итэр с хитрой улыбкой, которую скрывал.

Аято резко остановился.

На секунду повисла тишина. Он стоял неподвижно, повернув голову ровно настолько, чтобы видеть Итэра краем глаза. Его лицо оставалось спокойным, но в глубине голубых глаз мелькнуло что-то человеческое — лёгкая досада, быстро спрятанная за привычной вежливой улыбкой. — Наблюдательным, — поправил он. — Я просто наблюдателен. — Конечно, — кивнул Итэр, стараясь не улыбаться, не спорить с ним. Бесполезно же будет. Аято развернулся и зашагал дальше — чуть быстрее, чем раньше, и его туфли наконец издали лёгкий скрип. Итэр едва поспевал за ним, думая о том, что этот разговор — как заезженная пластинка. Он жалуется на студентовсовет, потом делает вид, что никого не приглашает, потом всё же приглашает. Итэр отказывается. И так по кругу. Но идти домой, к Люмин, хотелось ещё меньше. Он представил, как открывает дверь их общей квартиры, и сразу слышит: — Итэр, ты где пропадал? Я волновалась! Почему не отвечал на сообщения? (А сообщений, скорее всего, было штук пять — подряд, с интервалом в три минуты.) Люмин, его сестра-близнец, была... как бы это сказать помягче... наседкой. Нет, не так. Уткой-мамой. Да, именно. Она крякала над ним, поправляла его одежду, проверяла, поел ли он, и читала нотации о том, с кем стоит дружить, а с кем — нет. Особенно доставалось Сяо и Хэйдзо. «Они какие-то странные», — говорила Люмин, поджимая губы. «А вот он слишком мрачный. Он плохо на тебя влияет». Итэр тысячу раз объяснял, что Сяо просто замкнутый, что он хороший друг, что он никого не убил (насколько Итэр знал) и Хэйдзо тоже. Но Люмин упрямо стояла на своём. — ...и потом, — донёсся до него голос Аято, — Яэ Мика сказала, что у неё есть идея провести выездное заседание в парке. Ты представляешь? В парке! С комарами, с ветром, с бумагами, которые разлетаются! Итэр вернулся в реальность. Они уже подходили к кабинету студсовета — дверь с блестящей табличкой, за которой царил свой, особый мир. Аято остановился, взялся за ручку и, обернувшись, мило улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала «сейчас я тебя удивлю (или заманю)». — После вас, — сказал он, распахивая дверь и отступая в сторону, пропуская Итэра вперёд.

Итэр вошёл.

Кабинет студсовета был маленьким королевством. Небольшое помещение, но с высокими потолками — казалось, что здесь всегда было просторно, даже когда набивалось десять человек. Вдоль стен — стеллажи с папками, аккуратно подписанными: «Протоколы», «Финансы», «Мероприятия», «Переписка». На подоконниках — горшки с живыми цветами: фиалки, герань, какой-то вьющийся плющ, который Аяка поливала с особой нежностью. На стенах — пробковые доски, сплошь утыканные объявлениями, расписаниями, яркими стикерами и фотографиями с прошлогодних мероприятий. Посередине стоял длинный стол из светлого дерева, заставленный ноутбуками, стопками бумаг и кружками с остывшим чаем. Три высоких окна выходили во двор, и сейчас сквозь них пробивался тусклый осенний свет, смешанный с желтизной фонарей.

За столом сидели трое.

Горо — парень с тёмно-рыжими волосами, которые торчали в разные стороны, словно он только что встал с кровати. Горо явно что-то напутал и ждал разноса. Он что-то писал в тетради. Спокойно и сосредоточенно. Услышав шаги, Горо поднял голову и с интересом осмотрел первого и второго парня. И увидев Итэра, он улыбнулся даже. — Итэр! Привет! — он радостно махнул рукой, чуть не смахнув при этом стопку бумаг. Рядом с ним, на соседнем стуле, сидела Аяка — сестра Аято, такая же светловолосая, но с более мягкими чертами лица и вечно спокойным выражением. На ней было простое голубое платье с длинными рукавами, а волосы спадали на плечи гладкими волнами. Она поправляла стопку бумаг, раскладывая их по цветным папкам — розовая для финансов, зелёная для мероприятий, синяя для протоколов. При виде Итэра она мягко улыбнулась — не широко, а так, словно улыбка была привычной частью её лица. — Добрый вечер, — сказала она тихим, ровным голосом. — Ты как раз вовремя. У нас тут небольшой хаос. — Как всегда, — добавил Тома, стоящий у стеллажа с папками. Он был высоким, с рыжеватыми волосами и россыпью веснушек на носу и щеках. Тома вообще выглядел так, будто только что вернулся с пляжа — лёгкий, расслабленный, с вечной полуулыбкой на губах. — Горо опять всё перепутал. Но мы справляемся. — Я не всё! — возмутился Горо, и его его лицо тут же стало недовольным. — Только немного! — Хватило, — усмехнулся Тома. Светловолосый улыбнулся краешком губ, чувствуя, как напряжение последних минут начинает отпускать. Здесь, в этом кабинете, среди этих людей, было... безопасно. Даже уютно. Не так, как дома с Люмин (где безопасно, но душно). И не так, как с друзьями (где весело, но иногда шумно). Здесь была своя, особая атмосфера — немного суетливая, немного хаотичная, но тёплая. — А где остальные? — осторожно поинтересовался он, оглядываясь по сторонам. Он имел в виду Сару, Эи, Яэ Мику — тех, о ком Аято так красочно рассказывал по дороге. Тех, кто обычно заполнял это помещение голосами, спорами, скрипом стульев. Сейчас же в кабинете было всего четверо (пятеро с Аято, который закрыл дверь и прислонился к косяку, сложив руки на груди). Тома пожал плечами, продолжая сортировать папки. — Ушли по домам. Сара сказала, что у неё тренировка. Эи — что ей нужно готовиться к контрольной. А Мика... Мика просто исчезла. Мы её не видели уже часа два. — Ушла, не попрощавшись, — вздохнула Аяка, поправляя фиалку на подоконнике. — Как обычно. Итэр представил, как Яэ Мика, тихая и рассеянная, просто встала и вышла посреди разговора, а никто даже не заметил. В этом было что-то поэтичное. — М-да, — протянул Итэр, опуская рюкзак на пол. — И начинается ночная посиделка. Горо хмыкнул с лёгкой ухмылкой, откладывая ручку. — Не такая уж и ночная. Сейчас около пяти. Часа за два управимся, если без дураков. — Если без дураков, — многозначительно повторил Аято, входя в комнату и направляясь к своему месту во главе стола. Он сел, поправил манжеты и уставился на Горо с лёгкой укоризной. — Горо, ты слышал? Без дураков. Он лишь фыркнул и закатил свои глаза, ещё и скрестил руки на груди. Ну вот почему сразу Горо? Он вообще самый спокойный тут. — Я стараюсь, — пробормотал он чуть язвительно. Аяка мягко положила ладонь на плечо Горо, и её прикосновение было таким лёгким, что он даже не вздрогнул. — Он старается, правда, — сказала она, глядя на брата. — Просто иногда внимание рассеивается. — Ага, — вставил Тома, возвращаясь к столу с двумя папками под мышкой. — Рассеивается на что-нибудь, если вдруг где-то ошибка. — Неправда! — воскликнул Горо, смотря на парня. — Просто... ну, бывает, что я задумываюсь... Но я делаю всё вовремя! В отличие от кое кого другого. — Ой ой. Да ну тебя. — закончил Тома, пожимая плечами с улыбкой. Итэр невольно рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но Аято, кажется, услышал. Он бросил на Итэра короткий взгляд — тот самый, цепкий, изучающий, который тот так не любил. В этом взгляде читалось: «Ты здесь, а так-же нужен и не уйдёшь».

Итэр сделал вид, что не заметил.

Он подошёл к свободному стулу, стоящему между Аякой и Томой, и сел. Стул был старый, с продавленной обивкой, но удобный — на таком можно было сидеть часами, разбирая эти бесконечные бумаги. Итэр потянулся к стопке документов, лежащей посередине стола, и взял верхний лист. — Ладно, — сказал светловолосый, пробегая глазами текст. — Что нужно сделать в первую очередь? Аято довольно улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала «попался». — А вот это правильный настрой, — сказал он. — Начнём с протоколов. Итэр, ты возьмёшь прошлую неделю? Аяка, поможешь ему с нумерацией. Горо — распечатаешь повестку, только без ошибок, пожалуйста. Тома — проверь список присутствующих на прошлом заседании. — Есть, капитан, — Тома отсалютовал тетрадкой и взял их в руки. Кабинет наполнился деловым гулом. Зашелестели бумаги, заскрипели ручки, защёлкали клавиши ноутбуков. Кто-то (Горо) тихо ругался себе под нос, кто-то (Аяка) мягко и терпеливо объяснял, как правильно оформлять примечания. Итэр работал быстро, привычно, почти автоматически, время от времени поглядывая в окно, где медленно темнело небо.

Было около пяти часов вечера.

Домой, к Люмин, не хотелось. Совсем.

Но и оставаться здесь навсегда Итэр тоже не планировал.

Он знал, что в конце вечера Аято снова заведёт свою песню. И придётся снова отказываться. Вежливо, но твёрдо. « — Не сейчас», — скажет он. — «Может быть, позже». Аято улыбнётся и кивнёт — и будет ждать следующего раза. А Итэр будет снова ходить за ним по этим бесконечным коридорам, слушать про Сару и Горо, про Мику и Эи, и делать вид, что ему интересно.

Потому что иногда лучше быть в студсовете, чем дома.

Но скажет ли он об этом прямо? Да никогда на свете. Ему хочется ещё побыть живым.

Итэр вздохнул и взял следующий документ. — Итак, пункт третий... — начал он.

***

19:00

Прошло ещё два с половиной часа.

Стрелки часов, висевших над дверью кабинета, показывали без десяти семь. За окнами давно стемнело, и теперь только жёлтый свет фонарей пробивался сквозь голые ветки деревьев, рисуя на стенах причудливые тени. В кабинете студсовета горели все лампы — ярко, почти по-больничному, но от этого становилось только уютнее. Итэр сидел на своём продавленном стуле, склонившись над стопкой документов. Пальцы привычно скользили по бумагам: вытащить лист, проверить нумерацию, аккуратно вложить в прозрачный файл. Щёлк — файл закрыт. Ещё один. Щёлк. Монотонный ритм успокаивал, почти гипнотизировал. — Третий протокол готов, — сказал он, откладывая готовую папку в сторону. Рядом с ним, во главе стола, сидел Аято. Он тоже проверял документы — медленно, въедливо, водя пальцем по каждой строчке. Его идеальные волосы чуть растрепались, и одна прядь упала на лоб, но он, казалось, не замечал. — Хорошо, — кивнул Аято, не поднимая головы. — Четвёртый — следующий. Там отчёт о мероприятии, будь внимательнее с датами. Итэр вздохнул, но спорить не стал. Он потянулся к следующей стопке и продолжил. На другом конце стола Горо что-то записывал в толстую тетрадь — идеальным, ровным почерком, иногда останавливаясь, чтобы перечитать написанное и недовольно поджимая губы. Он был человеком строгим — по крайней мере, старался таким казаться. Тёмные волосы с белой прядью и внимательные глаза. Одет он был просто: толстовка, чёрные джинсы и кеды. Когда он сосредотачивался, его лицо становилось почти суровым, но в уголках глаз всегда пряталась мягкость, которую он тщательно скрывал. — Горо, ты закончил с повесткой? — спросил Аято, мельком взглянув на него. — Почти, — ответил парень, чуть язвительно, но краем глаза посмотрел на виновника своего. — Если бы Тома не отвлекал меня вопросами о том, где лежат чистые бланки, я бы уже давно всё дописал. — А что, бланки действительно потерялись, — оправдался Тома, сидевший рядом с Горо. Он листал какую-то папку, явно не находя того, что искал. — Ты же знаешь, у нас вечно всё не на своих местах. — Потому что ты берёшь и не кладёшь обратно, — парировал Горо, но без злости. Скорее с привычной усталостью человека, который уже смирился с хаосом. Тома виновато улыбнулся и продолжил поиски. Итэр слушал их перепалку краем уха, продолжая раскладывать документы. Файлы мягко шуршали, папки закрывались с глухим стуком. Он уже почти вошёл в ритм, когда вдруг заметил, что в кабинете стало тише.

Он поднял голову.

Аяки не было.

Только что она сидела на своём месте — поправляла цветы, раскладывала бумаги по цветным папкам, тихо переговаривалась с Томой. А теперь её стул был пуст. — Аяка куда-то вышла, — заметил Итэр, обращаясь скорее к пространству. Аято, не отрываясь от документов, пожал плечами. — Наверное, в туалет. Но прошло ещё пять минут, десять. Горо закончил с тетрадью и откинулся на спинку стула, массируя шею. Тома наконец нашёл нужные бланки и принялся их заполнять. А вот светловолосый закрыл четвёртую папку и взялся за пятую. — Где её носит? — проворчал Горо, но скорее с беспокойством, чем с раздражением. — У нас перерыв? — с надеждой спросил Тома и вздохнул. — Нет у нас перерыва, — отрезал Горо. — Мы почти закончили.

И в этот момент дверь открылась.

Вошедшая Аяка сияла. В руках она держала большой деревянный поднос, на котором теснились чайные чашки, блюдце с печеньем — рассыпчатым, с шоколадной крошкой, — и вазочка с разноцветными конфетами в блестящих обёртках. — Извините, что долго, — сказала она, аккуратно ставя поднос на край стола. — Госпожа вахтёрша разрешила взять чайник, я только заварку достала.

Кабинет мгновенно ожил.

Тома издал радостный возглас, напоминающий щенячий визг, и потянулся к печенью, но Горо шлёпнул его по руке. — Сначала чай, потом печенье, — строго сказал он, хотя в его глазах тоже заплясали искорки удовольствия. Все повернулись к Аято. Он был главой студсовета, и без его разрешения никто не смел прикасаться к угощению — даже такому простому, как чай с печеньем. Сам Аято поднял голову, посмотрел на сестру, на поднос — и чуть заметно хмыкнул. Губы тронула лёгкая усмешка — не снисходительная, а скорее благодарная. Он кивнул. — Давайте, заслужили. Тома тут же схватил печенье. Горо закатил глаза, но сам встал и подошёл к подносу. — Аяка, дай я помогу, — сказал он, бережно беря чайник. — Где заварка? — Вот, — девушка протянула ему маленький керамический чайник с тёмным настоем. — Я уже заварила, осталось только разлить. Парень принялся разливать чай по чашкам — аккуратно, стараясь не пролить ни капли. Аяка помогала ему расставлять чашки перед каждым. Тома тем временем шарил по ящикам стола. — Куда же они запропастились... — бормотал он, выдвигая один ящик за другим. — Ага! Нашёл! Он извлёк на свет небольшую коробочку с кусочками рафинада, а следом — упаковку влажных салфеток и пачку сухих бумажных. — И это поставь, — распорядился Горо, кивая на салфетки. — Чтобы всё было культурно. Тома послушно выложил всё на стол: сахар — в отдельную пиалку, влажные салфетки слева, сухие справа. — Идеальный порядок, — с иронией сказал Итэр, наблюдая за этой суетой. — Порядок — залог успеха, — серьёзно ответил вдруг Горо, хотя в его голосе слышалась лёгкая насмешка над самим собой. Наконец все расселись с чашками в руках. Тёплый пар поднимался над столом, смешиваясь с запахом печенья и шоколада. За окном было темно, холодно, а здесь — тепло, светло и почти по-домашнему уютно. Итэр отхлебнул чай — крепкий, чуть горьковатый, как он любил. Вкус разлился по языку, согревая изнутри. Напряжение последних часов начало отпускать. — К слову, — вдруг сказал он, ставя чашку на блюдце, — кто-то идёт на вечеринку Тартальи?

Вопрос повис в воздухе.

Первым отреагировал Тома. Он хмыкнул — не скептически, а скорее понимающе — и кивнул. — Мы с Горо идём, — сказал он, кивая в сторону соседа. — Тарталья обещал музыку и танцы до упаду. Ну и выпить, наверное, будет. Горо кивнул, подтверждая. В его строгом лице промелькнуло что-то почти мечтательное — видимо, он тоже ждал этого вечера. Хотя сам пить не собирался... Потому-что тогда точно с ума сойдёт из-за алкоголя. — А вот те двое... — Тома покосился на брата и сестру Камисато. — они под вопросом. Аяка, сидевшая с чашкой в руках, мягко улыбнулась. — Ну... Возможно, я пойду, — осторожно сказала она, опуская взгляд в чай. — Мне нравится идея отдохнуть от дел. И Тарталья умеет устраивать праздники. Она посмотрела на брата. — Аято? А Камисато старший молчал несколько секунд. Он тоже держал чашку, но не пил — просто грел ладони о горячий фарфор. Его лицо было спокойным, бесстрастным, но в глазах читалась лёгкая неуверенность. — Я не знаю, — честно признался он. — Много дел. И потом... не уверен, что хочу провести вечер в шумной компании. Тома нахмурился. Не зло, а скорее озабоченно. — Это ещё почему? — спросил он, ставя свою чашку на стол. — Это же будет выходной! Аято, тебе надо иногда отдыхать. Ты не железный. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе прозвучала едва заметная усталость. — Но отдых бывает разным. Мне, например, спокойный вечер с книгой доставляет больше удовольствия, чем громкая музыка и толпа. — Ты просто не пробовал нормально повеселиться, — вставил Горо, и его тон был скорее заботливым, чем критичным. — Аято, ты глава студсовета. Ты организуешь мероприятия, но никогда на них не остаёшься. Это неправильно. Аяка тихо вздохнула и положила ладонь на руку брата. — Они правы, — мягко сказала она. — Хотя бы раз. Приди, посмотри. Если не понравится — уйдёшь. Никто не будет тебя держать. Аято перевёл взгляд на сестру. В его глазах мелькнуло что-то тёплое — благодарность, смешанная с лёгким сомнением. — Я подумаю, — наконец сказал он. Итэр, наблюдавший за этой сценой, чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое — не от чая. Ему нравилось видеть того таким: не безупречным главой, а просто человеком, который сомневается, устаёт, не хочет идти на вечеринку, потому что ему правда нужен отдых. — Кстати, — сказал светловолосый, возвращаясь к своему чаю, — если ты не пойдёшь, то кто будет следить за порядком? Аято усмехнулся — коротко, почти незаметно. — Ты прав. Наверное, мне стоит пойти хотя бы ради того, чтобы Тарталья не разнёс всё в щепки. — Вот это правильный настрой! — обрадовался Тома. — Тогда договорились. В пятницу, после пар, встречаемся у главного входа. — Я ещё не согласился, — напомнил Аято, но в его голосе уже не было прежней твёрдости. Горо и Аяка переглянулись — и синхронно улыбнулись. Итэр допил чай и поставил чашку на поднос. В кабинете снова запахло бумагой и печеньем, но теперь к этому примешивалось что-то ещё — лёгкое предвкушение. Вечеринка Тартальи обещала быть интересной. — Ладно, — сказал Аято, возвращаясь к документам. — Давайте заканчивать. Осталось всего ничего. И кабинет снова наполнился шелестом бумаг, скрипом ручек и тихими голосами. Но теперь работа шла быстрее — потому что впереди был выходной, потому что чай согрел, потому что после всех этих папок и протоколов хотелось просто вздохнуть свободно.

Итэр взял последний файл.

— Пятый протокол, — сказал он. — И, кажется, последний. — Давай, — кивнул Аято. — И по домам. За окном темнело. Но теперь в этой темноте чувствовалось что-то уютное, почти родное.

***

Закончили они через двадцать минут.

Стрелка часов, висевших над дверью кабинета, перевалила за половину восьмого — было ровно 19:37, когда Итэр вложил последний лист в последний прозрачный файл и закрыл последнюю папку. Глухой, увесистый стук пластика прозвучал в тишине как финальный аккорд долгой, изматывающей работы. Итэр откинулся на спинку стула, закинул руки за голову и потянулся. Его тело издало целую симфонию хрустов — хрустнули позвонки в шее, хрустнули плечи, хрустнули пальцы, которые он размял, сжимая и разжимая кулаки. Глаза слипались, но внутри разливалось приятное чувство завершённости. Где-то рядом Тома издал протяжный зевок — громкий, ничем не прикрытый, почти театральный. Он зевнул так, что челюсть, казалось, хотела вывихнуться, а потом тут же получил от Горо неодобрительный взгляд. — Прикрой рот, — сказал тот своим обычным строгим тоном, но без настоящей злости. — Воспитанные люди так не делают. — А мы не воспитанные, — пробормотал Тома, потирая глаза кулаками и посмотрел на друга. — Мы уставшие. Горо и сам выглядел не лучше. Он сидел, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза — казалось, он задремал с открытыми глазами, потому что веки его тяжело опускались, а голова время от времени клонилась к плечу. Потом он вдруг вздрагивал, резко выпрямлялся и хлопал себя по щекам, прогоняя сон. Он уже давно клевал носом, и последние полчаса его записи в тетради становились всё более корявыми и неразборчивыми. Аяка аккуратно сложила оставшиеся цветные папки в стопку, пододвинула её к краю стола и провела ладонью по обложке верхней — словно погладила их на прощание. Её лицо раскраснелось от долгого сидения в тёплом, натопленном кабинете, но на губах играла довольная, чуть усталая улыбка. — Всё, — сказала она мягко. — Кажется, сегодня мы закончили. Аято обвёл взглядом кабинет — медленно, внимательно, как капитан, покидающий корабль. Его взгляд скользнул по стопкам аккуратно сложенных папок, по подносу с опустевшими чашками, от которых уже давно не шёл пар, по вазочке, где от конфет остались только разноцветные фантики, по печенью, которое исчезло практически без следа — только несколько крошек на блюдце напоминали о том, что здесь было угощение.

Он кивнул сам себе.

— Хорошая работа, — сказал парень, обращаясь ко всем, кто сидел за столом. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалось удовлетворение. — Справились быстрее, чем я ожидал. Особенно вы, — он посмотрел на Итэра и Аяку. — Спасибо за помощь. Без вас мы возились бы до полуночи. Светловолосый чуть приподнял руку в жесте «не стоит благодарности», но улыбнулся. А девушка слегка наклонила голову, принимая похвалу — скромно, по-своему. — Можем расходиться, — объявил Аято, поднимаясь со своего места. Он потянулся к пиджаку, который висел на спинке стула, и одним ловким движением накинул его на плечи. — Завтра выходной, так что отдыхайте. В понедельник встретимся уже с новыми силами. И с новыми бумагами, — добавил он с лёгкой, почти незаметной усмешкой. Тома вскочил со стула так резко, словно его пружина выбросила. Стул жалобно скрипнул, отъехав назад. — Слава богам! — воскликнул он, потягиваясь так, что его его футболка задралась, открывая полоску живота. — Я уже думал, мы тут навсегда останемся... Хотя, почти, так и было бы... — Не драматизируй, — буркнул Горо, но сам с видимым облегчением встал и принялся собирать свои вещи — тетрадь, ручку, какую-то папку, которую он принёс с собой.

Тома хлопнул друга по плечу.

— Горо, я подброшу тебя, — сказал он, уже натягивая куртку. — Моя машина на парковке. Только до метро, а дальше сам. Он поднял на того взгляд, даже, слегка, подозрительный. Но потом секунду в его строгих глазах мелькнула тёплая благодарность, которую он быстро спрятал за привычной маской сдержанности. Он вообще не любил показывать чувства — считал, что это недостойно серьёзного человека. Но Тома знал его достаточно хорошо, чтобы заметить эту короткую вспышку. — Ладно, — буркнул Горо, беря свою куртку с вешалки из шкафа, а после застёгивая её до самого горла. — Только без лихачества. И не гоняй. — Я аккуратно, — заверил Тома, но его хитрая улыбка говорила об обратном. Он всегда так говорил и всегда хотя бы немного нарушал обещание. Горо вздохнул — тяжело, обречённо, как человек, который давно смирился с неизбежным. Но спорить не стал. Итэр тем временем тоже начал собираться. Он сунул свой блокнот в рюкзак, проверил, не забыл ли телефон, и застегнул молнию. Аяка аккуратно поправила стулья, которые остались отодвинутыми от стола — маленькая деталь, которую никто, кроме неё, не заметил бы. Аято взял ключи от кабинета — массивный брелок с медной табличкой, на которой было выгравировано «Студенческий совет. Кабинет № 307». Он вышел в коридор первым, пропуская остальных, и, когда все оказались снаружи, провернул ключ в замке. Замок щёлкнул — глухо, надёжно, окончательно. Этот звук словно отрезал этот длинный день от наступающего вечера. Аято дёрнул ручку, проверяя, закрылось ли, и удовлетворённо кивнул. Ключ снова отправился в карман пиджака. — За нами приедет водитель? — спросил Аято у сестры, пока они шли по коридору. — Да, я позвонила, — кивнула Аяка, доставая из кармана пальто телефон. — Будет минут через десять — пятнадцать. Успеем спуститься. Они пошли по коридору — все пятеро, но теперь без спешки, вразвалочку, с чувством выполненного долга. Дневная суета, дедлайны, выговоры, спешка — всё это осталось позади. Лампы в коридоре горели всё так же ровно, холодно, по-больничному, но теперь их свет казался мягче. Может быть, потому что за окнами было уже совсем темно, а может, потому что усталость притупляла восприятие. Их шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Уборщица уже прошла — полы блестели влажным блеском, пахло хлоркой и ещё чем-то нейтральным, казённым. На стенах висели портреты известных выпускников, их чёрно-белые лица смотрели на проходящих студентов с высоты своих заслуг. Аяка шла рядом с братом, тихо переговариваясь с ним о каких-то семейных делах — Итэр не вслушивался, да и не хотел. Его мысли вертелись вокруг того, как он доберётся домой, успеет ли на последний автобус, и что скажет Люмин, когда он вернётся в таком позднем часе.

Они вышли из дверей университета.

Их встретил холод.

Ноябрьский ветер ударил в лицо, едва они переступили порог. Он был порывистым, злым, пробирал до костей, заставляя ёжиться даже в куртках и пальто. Парень поднял воротник, спрятал руки в карманы и пожалел, что не надел шапку — уши мгновенно замёрзли. Небо над головой было чёрным, как чернила. Ни одной звезды — только плотная, тяжёлая пелена облаков, которую не мог пробить даже лунный свет. Луна пряталась где-то за этой серой ватой, время от времени выглядывая из-за рваных краёв, но тут же снова ныряла обратно. Было темно — так темно, что фонари казались островками света в бесконечном океане тьмы. Их жёлтые конусы выхватывали из мрака мокрый асфальт, лужи, в которых отражалось мерцание, голые ветки деревьев, которые качались на ветру, словно призрачные пальцы. А ещё — снег. Мелкий, колючий, почти невидимый в свете фонарей, но ощутимый — он бил в лицо, залетал за шиворот, таял на коже и оставлял после себя холодные дорожки. Первый снег. Ещё не тот, пушистый и белый, а злой, колючий — предвестник настоящей зимы. Тома и Горо уже шли к парковке. Тома что-то рассказывал, жестикулируя, его голос звонко разносился в ночной тишине. Горо шёл рядом, засунув руки в карманы, и только иногда кивал — видимо, всё ещё переваривал рабочие вопросы или просто боролся со сном. — Итэр, — вдруг позвала Камисато младшая.

Он обернулся.

Аяка стояла на нижней ступеньке крыльца, потирая замёрзшие ладони. На её пальто уже оседали мелкие снежинки, которые тут же таяли. Она улыбалась — той самой мягкой, чуть застенчивой улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда она предлагала помощь или говорила что-то, что могло кого-то смутить. — Давай мы тебя подвезём, — сказала она. — На улице ночь, холодно. Не хочется, чтобы ты один добирался. Тем более уже почти восемь, транспорт ходит редко. — Да, — добавил Аято, который стоял чуть позади сестры, поправляя воротник своего дорогого пальто. Длинные светлые волосы трепал ветер, но он, казалось, не замечал холода. — Тем более на улице ночь. Мало ли какие... ходят. А ты нам ещё нужен. Он сказал это будто бы невзначай, бросив вскользь, но Итэр вдруг почувствовал, как внутри шевельнулось неприятное предчувствие.

Нужен.

Это слово прозвучало слишком многозначительно. Словно Аято не просто о безопасности беспокоился, а в очередной раз расставлял сети. «Ты нам нужен» — значило «ты нужен студсовету». Значило «ты почти наш, осталось только согласиться». Значило — очередное предложение, от которого придётся вежливо отказываться. Итэр знал этот голос. Слышал его уже много раз. Этот сладкий, чуть вкрадчивый тон, эта показная забота, за которой скрывался холодный расчёт. Аято был мастером уговаривать. Он никогда не настаивал грубо, никогда не давил открыто — он просто создавал условия, при которых отказаться становилось всё труднее. Сейчас, например: холод, ночь, редкий транспорт. Простое человеческое желание согреться и не мёрзнуть на остановке. И — спасительный автомобиль с тёплым салоном. Удобно, правда? Заманчиво? А потом — «кстати, у нас в следующую пятницу заседание, ты не мог бы помочь? Ты же всё равно будешь рядом». И всё. Зацепился. — Нет... — ответил Итэр, чуть отступая назад, в тень крыльца. — Не стоит. Да и я... — Итэр.

Голос перебил его.

Но не Аято. Этот голос был другим — низким, спокойным, чуть хрипловатым от долгого молчания. Итэр замер, не договорив, и поднял взгляд туда, откуда донёсся звук. Из темноты, со стороны ближайшего фонаря, отделилась фигура. Сначала Итэр увидел только силуэт — человека, который стоял под фонарём, прислонившись плечом к столбу, и, казалось, ждал уже очень долго. На его тёмной куртке блестели капли растаявшего снега, волосы были влажными — он пробыл на холоде как минимум полчаса. Потом фигура сделала шаг вперёд, и свет упал на лицо. Знакомые черты. Короткие тёмные волосы. Прямая, чуть напряжённая спина. Серьёзные глаза, которые смотрели на Итэра с каким-то нечитаемым выражением. — Сяо? — выдохнул Итэр, не веря своим глазам. — Ты что тут делаешь? Парень подошёл ближе. Его шаги были неслышными — он двигался бесшумно, как тень, словно сам был частью этой холодной ночи. Остановился в нескольких шагах от Итэра, и теперь они смотрели друг на друга. На щеках Сяо алел румянец — от мороза, а может, от долгого ожидания. — Тебя жду, — сказал он просто. — Меня? — светловолосый очень сильно удивился и даже показал пальцем на самого себя. Зачем Сяо вообще его ждал... Итэр уставился на него, пытаясь осознать. Сяо — ждёт его? После всех этих часов? Сяо, который обычно никого не ждёт, который уходит сразу после пар, который не любит лишних встреч и разговоров. Сяо, который скорее замёрзнет на улице, чем попросит кого-то о помощи. Аяка тихо хмыкнула. Её улыбка стала шире, и она издала короткий смешок — не насмешливый, а скорее удивлённо-радостный. Её глаза блестели — то ли от холода, то ли от любопытства. — Ладно... — протянул Аято, переводя взгляд с Сяо на Итэра и обратно. В его глазах загорелось подозрение — профессиональное, как у человека, который заметил что-то необычное и теперь пытается понять, что именно. Но Аято был слишком воспитан, чтобы задавать прямые вопросы. — Вижу, тебя уже ждут. Он тепло улыбнулся — той улыбкой, которая ставила точку в разговоре. Улыбкой, которая говорила: «Я понял, ты занят, мы не настаиваем». Итэр открыл рот, чтобы что-то спросить, объяснить — хотя он и сам не понимал, что происходит. Почему Сяо здесь? Как он узнал, что Итэр в студсовете? Сколько он уже стоит на этом холоде? Но в этот момент со стороны парковки донеслось мягкое, почти не слышное гудение автомобильного двигателя. Из-за угла выехал чёрный седан — блестящий, безупречно чистый, с тонированными стёклами, сквозь которые невозможно было разглядеть, кто внутри. Длинный капот, дорогие колёсные диски, тихий, почти бесшумный ход. Машина остановилась у самого крыльца, и задняя дверца бесшумно открылась — услужливо, автоматически, как будто сама ждала, когда пассажиры соизволят войти. — Аяка, пошли, — позвал Аято, направляясь к автомобилю. Ветер трепал его волосы, но он шёл ровно, с достоинством, как и подобает наследнику влиятельной семьи. Девушка быстро подошла к Итэру и обняла его — легко, по-сестрински, как будто они были друзьями много лет. От её пальто пахло цветами и чем-то тёплым, домашним. Её объятия были невесомыми, но искренними. — До встречи, — сказала она, отстраняясь, и, улыбнувшись напоследок — широко, по-детски радостно, — побежала к автомобилю. Её светлые волосы развевались на ветру, когда она бежала по мокрому асфальту, и несколько снежинок запутались в прядях. Она нырнула в тёплый салон, и дверца тут же закрылась за ней. Аято кивнул Итэру и Сяо — коротко, вежливо, без лишних эмоций. Потом перевёл взгляд на Сяо, задержал на секунду дольше, чем следовало — изучающе, оценивающе. И сел следом за сестрой. Дверца захлопнулась с тихим, дорогим звуком. Автомобиль тихо отъехал, сверкнув красными габаритами в темноте, и вскоре растворился за поворотом, оставив после себя только запах бензина, который быстро унёс ветер, и тишину — глубокую, ночную, почти полную.

На крыльце остались двое.

Итэр всё ещё стоял, глядя вслед уехавшей машине, а потом медленно повернулся к Сяо. Ветер бросал в лицо колючие снежинки, волосы лезли в глаза, но он не убирал их — просто смотрел. Сяо стоял неподвижно, как изваяние, и смотрел на него — выжидающе, терпеливо, словно ждал, когда Итэр сам заговорит.

Несколько секунд они молчали.

Снег всё падал — мелкий, колючий, почти невидимый в темноте. Фонари моргали, и их жёлтый свет делал эту сцену похожей на кадр из старого фильма. — Сяо, — наконец сказал Итэр, и его голос прозвучал тише, чем он хотел. — Зачем ты меня ждал? Он хотел добавить что-то ещё: «Как ты узнал, что я здесь?», «Сколько ты уже стоишь на холоде?», «Почему не написал?». Но всё это застряло где-то в горле, потому что самым главным, самым важным был именно этот вопрос. Зачем? Сяо сделал шаг вперёд. Теперь они стояли совсем близко — Итэр видел его дыхание, маленькие облачка пара, которые вырывались изо рта и тут же таяли в холодном воздухе. На ресницах парня осели снежинки, и они мерцали в свете фонаря, делая его взгляд почти неземным. — Я просто понял, что ты всё ещё в студсовете, — ответил Сяо. Его голос был тихим, почти шёпотом, но каждое слово было отчётливо слышно в ночной тишине. — Я подумал... тебе, наверное, будет одиноко возвращаться. В такую ночь. Тем более опасно. Он замолчал на секунду, будто раздумывая, говорить дальше или нет. А потом добавил, чуть тише: — И холодно. Итэр не знал, что ответить. Внутри всё перевернулось — от удивления, от тепла, от этого странного, незнакомого чувства, которое разливалось по груди, как горячий чай, который он пил час назад. Сяо — и вдруг такая забота? Сяо — который всегда казался отстранённым, почти равнодушным? Сяо — который редко говорил больше двух слов подряд? — Спасибо, — наконец сказал Итэр. Его голос чуть дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Правда. Я не ожидал. Сяо молча кивнул. Он развернулся и сделал шаг в сторону, жестом показывая, что нужно идти. — Идём, — сказал он, — я провожу тебя. И расскажу, зачем ещё.

Зачем ещё?

Светловолосый почувствовал, как внутри шевельнулось любопытство. Он перекинул рюкзак через плечо, поправил воротник куртки и зашагал следом за Сяо — туда, в темноту, где падал снег и горели жёлтые фонари, где начиналась ночь, полная вопросов без ответов. Снег всё сыпался — мелкий, колючий, но теперь он не казался таким холодным. Может быть, потому что рядом был тот, кто ждал его целый час на морозе просто для того, чтобы проводить домой.

Или может, он просто перестал замечать холод.

Они шли рядом.

Сначала Итэр не знал, куда поставить руки, куда смотреть, о чём говорить. Обычно, когда они гуляли вчетвером — Кадзуха, Хэйдзо, он и Сяо, — всё было просто. Кадзуха рассказывал стихи, Хэйдзо шутил, Итэр подхватывал, а Сяо стоял чуть поодаль, слушал, иногда кивал. Было легко, привычно, предсказуемо.

Но сейчас всё было иначе.

Сяо сам пришёл. Сам его дождался. Сам решил проводить. И теперь они шли вдвоём по пустынной, заснеженной улице, и это ощущалось... странно. Неловко. Но в то же время — правильно. Снег всё падал — мелкий, сухой, колючий. Он не ложился белым покрывалом, а кружился в воздухе, как миллионы крошечных иголок, которые ветер бросал в лицо. Земля ещё не замёрзла окончательно, и под ногами хлюпала слякоть — смесь растаявшего снега, грязи и прошлогодних листьев. Фонари горели через один — то ли экономия, то лампа перегорела, — и их жёлтый свет вырывал из темноты то кусок тротуара, то голые ветки деревьев, то чью-то припаркованную машину, покрытую тонкой ледяной коркой. Было тихо. Город засыпал — редкие прохожие попадались всё реже, машины почти не ездили. Иногда из подворотни доносился приглушённый лай собаки, и этот звук казался слишком громким в этой мёртвой тишине. Итэр шёл, засунув руки глубоко в карманы куртки, и старался не смотреть на Сяо — хотя боковым зрением всё равно видел его тёмный силуэт, ровную спину, руки, спрятанные в карманы длинного чёрного пальто. Этот парень двигался бесшумно — его шаги почти не хлюпали, словно он не касался земли.

Они молчали уже несколько минут.

И это молчание не было неловким — вот что удивляло Итэра больше всего. С Кадзухой или Хэйдзо он всегда чувствовал потребность говорить, шутить, заполнять паузы. С Сяо — нет. Он умел молчать так, что это не давило, не обязывало. Он просто был рядом — и этого оказывалось достаточно.

И всё же..

Почему он пришёл?

Парень перебирал в голове возможные причины. Может, Кадзуха попросил? Но Кадзуха не стал бы посылать Сяо, если тот не хотел сам. Может, тот просто возвращался из университета и увидел его? Но он сказал: «Тебя жду». Значит, намеренно. Значит, специально.

Странно.

Он даже поймал себя на том, что уже несколько минут смотрит на асфальт перед собой, но не видит его. Мысли крутились вокруг одного и того же — тёплой ладони, которая не лежала в его руке, но могла бы лежать, и тихого голоса, который сказал «тебе, наверное, будет одиноко возвращаться». Бред.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Итэр? — вдруг спросил Сяо. — Всё хорошо? Он откликнулся на своё имя, вздрогнул — так, что даже плечи дёрнулись. Даже резко повернул голову и увидел, что Сяо смотрит на него. Прямо. Внимательно. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них не было обычной холодной отстранённости — скорее мягкая, осторожная забота. — Да, — быстро сказал Итэр, чувствуя, как щёки начинают гореть от мороза (или от чего-то ещё). Он сглотнул и добавил чуть тише: — Да... Всё нормально. Он вздохнул и попытался улыбнуться — получилось кривовато, но хотя бы не жалко. — Просто... мне интересно, зачем ты пришёл, — сказал он, наконец озвучивая то, что вертелось на языке с самого крыльца. — Раньше же такого не было.

Сяо молчал.

Долго. Очень долго.

Они прошли мимо ещё одного фонаря, потом мимо скамейки, покрытой инеем, потом мимо закрытого магазина с опущенной металлической решёткой. Снег скрипел под ногами, ветер стих, и в этой новой тишине каждый шаг казался слишком громким. Итэр уже начал думать, что тот не ответит — просто промолчит, как делал всегда, когда вопрос казался ему неуместным или слишком личным. И это было бы нормально. Сяо не обязан объяснять. Но потом парень чуть кивнул. Медленно, будто соглашаясь с чем-то внутри себя. — Расскажу, — сказал он, и его голос прозвучал мягче, чем обычно. — Но давай сначала сходим в круглосуточный магазин? Там продают тёплые напитки. Он рядом.

Итэр моргнул озадаченно на такое предложение...

Тёплые напитки? Сейчас? Посреди ночи, когда они только что вышли из университета, когда до дома ещё идти и идти? — А... — начал было он, но Сяо уже свернул в проулок, и Итэру ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Сам переулок был узким, заставленным мусорными баками и припаркованными велосипедами. Но Сяо шёл уверенно, словно знал этот путь наизусть. Итэр едва поспевал, скользя на мокрых плитках, и всё гадал, что происходит. Магазин оказался ровно за углом — маленькая, ярко освещённая коробка из стекла и бетона, вросшая в угол старого жилого дома. За огромными витринами горел белый, почти больничный свет, и в этом свете кружились снежинки, прилипая к стёклам. Над дверью сияла неоновая вывеска «24 часа», и одна буква в ней не горела — было написано «2 часа», но все знали, что имеется в виду. Сяо толкнул дверь, и внутрь вместе с ними ворвался холодный ветер, подняв с порога несколько сухих листьев. Внутри пахло кофе, хлебом и дешёвым освежителем воздуха — тем самым, которым пытаются перебить запах залежавшихся продуктов, но получается не очень. За кассой сидел скучающий парень в синей форменной куртке. Он мельком глянул на вошедших и тут же вернулся к своему телефону — видимо, уже привык к ночным посетителям. Сяо прошёл вдоль стеллажей, не оглядываясь, и остановился у стойки с напитками. Итэр подошёл следом и увидел на полке несколько высоких стаканов с пластиковыми крышками — кофе, чай, горячий шоколад. Они стояли в специальном подогревателе, и от них поднимался пар, который тут же конденсировался на холодном стекле витрины. — Что будешь? — спросил вдругс Сяо, не глядя на Итэра. — Я... не знаю. — светловолосый растерянно разглядывал ассортимент. — Чай, наверное. Сяо кивнул, взял два стакана — один с чаем, второй с тоже с чаем (себе, видимо), — и направился к кассе. Итэр шагнул было к нему, чтобы заплатить, но парень уже протянул деньги — ровно столько, сколько нужно, без сдачи. Парень за кассой даже не поднял головы, просто пробил чек и отодвинул напитки в сторону. — Спасибо, — сказал Итэр, когда Сяо протянул ему тёплый стакан. Стекло было горячим, и пальцы сразу же перестали мёрзнуть. Сяо ничего не ответил. Он уже открыл свой шоколад, отпил маленький глоток и замер — глаза закрыты, ресницы чуть подрагивают. На его бледном лице появился слабый румянец — то ли от холода, то ли от горячего напитка. Итэр смотрел на него и не мог отвести взгляд. В этом свете — белом, резком, выхолащивающем все краски, кроме самых ярких, — Сяо выглядел почти чужим. Как будто вышел из чёрно-белого фильма, где всё вокруг не имело значения, а важны были только его глаза и этот пар, поднимающийся от стакана. — Сяо, — сказал Итэр тихо, вздохнув как-то серьёзно.

Сяо открыл глаза.

— Я хочу знать, — продолжил он, сжимая стакан обеими руками, чтобы согреть их и унять почему-то дрожь в пальцах. — Зачем ты ждал? Правда. Раньше ты никогда... мы никогда не гуляли вдвоём. Сяо посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, который трудно выдержать, потому что в нём слишком много всего: и сомнение, и решимость, и что-то ещё, чему Итэр не мог подобрать названия. — Идём, — сказал тот, отворачиваясь и направляясь к выходу. — По дороге расскажу. Он толкнул дверь, и колючий ветер снова ударил в лица, разметая волосы. На пороге магазина они остановились на секунду — под защитой тусклой вывески, где по-прежнему горело «2 часа», и снег падал уже не так зло, как раньше. А потом они пошли дальше — по тёмной, пустынной улице, освещённой редкими фонарями, под бесконечным снегом, который всё сыпал и сыпал, пряча под собой следы, превращая этот странный, непонятный вечер в одно из тех воспоминаний, которые остаются на всю жизнь. Итэр шёл рядом и пил горячий чай, и почему-то ему казалось, что сейчас, в эту минуту, он счастлив.

Совсем чуть-чуть.

Но по-настоящему.

Но разговор явно будет долгим и не из простых.