Амнезия

Утро началось поздно. Солнце уже перевалило зенит и заливало спальню золотистым, морозным светом. За окном искрился снег, и Москва выглядела так, словно её накрыли белоснежным покрывалом — чистым, нетронутым, обещающим что-то новое. Ирина проснулась первой. Она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на спящего Костю. Его тёмные волосы разметались по подушке, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, губы были чуть приоткрыты. Во сне он выглядел моложе — совсем мальчишка. Мальчишка, который вчера сказал, что хочет от неё ребёнка. Она до сих пор не могла поверить. Ей сорок три. Через месяц — сорок четыре. В её возрасте женщины обычно становятся бабушками, а не матерями. Её биологические часы тикают всё громче, и каждая клеточка тела знает: времени осталось мало. Но он сказал это так уверенно. Так просто. Словно это было самым естественным желанием в мире. — Я хочу, чтобы у нас был ребёнок. Она провела пальцем по его скуле, очерчивая линию подбородка. Он пошевелился, но не проснулся. Его рука, лежавшая на её талии, притянула её ближе — рефлекторно, собственнически. Что она ему ответила? Она сказала «я тоже этого хочу». Это было правдой. Но теперь, при свете дня, её одолевали сомнения. А вдруг он передумает? А вдруг это был порыв, продиктованный эмоциями прошлой ночи? А вдруг он не до конца понимает, на что соглашается? — Я слышу, как ты думаешь, — пробормотал он, не открывая глаз. — Я не думаю. — Думаешь. У тебя морщинка между бровей появляется, когда ты думаешь, — он открыл глаза и улыбнулся сонной, тёплой улыбкой. — Доброе утро, Ириша. — Доброе утро, — она наклонилась и поцеловала его. Легко, почти целомудренно. — Как спалось? — Как убитый, — он потянулся, хрустнув суставами. — После вчерашнего... ты меня вымотала, Ирина Алексеевна. — Я тебя вымотала? — она приподняла бровь. — По-моему, это ты... — Мы оба хороши, — он притянул её к себе и уткнулся носом в её светлые волосы. — Пахнешь ванилью. И домом. — Это шампунь. — Это ты. Они лежали молча. Его пальцы лениво перебирали пряди её волос, расчёсывая их. За окном чирикнула какая-то храбрая зимняя птица. В квартире было тихо и тепло. — Костя, — позвала она. — Ммм? — Ты вчера сказал... про ребёнка. Ты это серьёзно? Он открыл глаза и повернулся к ней. Его голубые глаза были ясными, без тени сомнения. — Абсолютно серьёзно. — Ты понимаешь, что это значит? Мне сорок три. Беременность в этом возрасте — это риск. И для меня, и для ребёнка. Может не получиться. Может потребоваться ЭКО. Может... — Ира, — он приложил палец к её губам, останавливая поток слов. — Я хирург. Я понимаю риски лучше, чем кто-либо. И я всё равно этого хочу. Если не получится естественным путём — будем пробовать другие. Если не получится совсем — значит, так тому и быть. Но я хочу попытаться. С тобой. Только с тобой. Она смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает комок. — Почему? — прошептала она. — Почему именно я? Ты молодой, красивый, талантливый. Ты можешь найти себе ровесницу, которая родит тебе троих детей без всяких проблем. Почему я? — Потому что я люблю тебя, — сказал он просто. — Не кого-то другого. Тебя. И мне не нужна ровесница. Мне не нужны трое детей от кого-то ещё. Мне нужен один ребёнок — наш. С твоими зелёными глазами. С твоим упрямством. С твоим добрым сердцем, которое ты прячешь за бронёй строгой начальницы. — Ты идеализируешь меня. — Ничуть, — он усмехнулся. — Я знаю твои недостатки. Ты трудоголик. Ты перфекционистка. Ты не умеешь отдыхать. Ты храпишь во сне. — Я не храплю! — Храпишь. Чуть-чуть. Это мило. Она пихнула его в плечо, и он рассмеялся. — Но я люблю все твои недостатки, — продолжил он. — Потому что это часть тебя. И я хочу, чтобы у нас была семья. Настоящая. С тобой, со мной и с маленьким человеком, который будет сводить нас с ума по ночам. Ирина почувствовала, как по щеке катится слеза. Она не плакала — почти никогда не плакала. Но сейчас слёзы текли сами собой, и она не могла их остановить. — Эй, — он стёр слезу большим пальцем. — Ты чего? Я что-то не то сказал? — Всё то, — она всхлипнула. — Ты сказал всё то. Я просто... я не думала, что кто-то когда-нибудь скажет мне такие слова. Я не думала, что заслуживаю этого. — Ты заслуживаешь всего, — он поцеловал её в лоб. — И даже больше. Она прижалась к нему, спрятав лицо на его груди. Его руки обнимали её — крепко, надёжно. Его сердце билось под её щекой — ровно, спокойно. — Я хочу попробовать, — прошептала она. — Я хочу попробовать завести ребёнка. Она почувствовала, как его сердце пропустило удар. — Правда? — его голос дрогнул. — Правда. Он отстранил её от себя, заглянул в лицо. Его глаза сияли. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Но с одним условием. — Любое условие. — Ты перестанешь называть меня Иринкой-апельсинкой. — Ни за что, — он расхохотался и поцеловал её. — Это условие невыполнимо. Проси что-нибудь другое. — Тогда... ты будешь менять подгузники. — Согласен. — И вставать к ребёнку по ночам. — Согласен. — И готовить мне завтраки каждое утро. — Я и так готовлю тебе завтраки каждое утро. — Тогда... — она задумалась. — Тогда ты женишься на мне. Он замер. Его глаза расширились. — Что? — Ты слышал, — она улыбнулась, и в её зелёных глазах заплясали искры. — Я хочу, чтобы у нашего ребёнка была полноценная семья. С папой и мамой в законном браке. — Ирина Алексеевна Павлова, — медленно произнёс он, — вы только что сделали мне предложение? — По-моему, да. — Это должен был сделать я! — Ты слишком долго тянул. Он застонал и упал на спину, закрыв лицо руками. — Я планировал романтический ужин. Свечи. Кольцо. Встать на одно колено. А ты... — Я украла твой момент, — она наклонилась над ним и поцеловала в губы. — Прости. — Не прощу, — пробормотал он, но его руки уже обнимали её, притягивая ближе. — Ты невыносимая женщина. — Я знаю. — Но я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю. — И я женюсь на тебе, — он перевернул её на спину и навис сверху. — Даже не надейся отвертеться. — Я и не надеюсь, — она обвила руками его шею. И они снова занялись любовью — медленно, нежно, с чувством, что теперь всё по-настоящему. Всё навсегда. --- Позже, когда они лежали обессиленные и счастливые, Костя вдруг сказал: — Знаешь, я хочу, чтобы мы больше не прятались. — Что ты имеешь в виду? — она приподнялась на локте. — Я хочу, чтобы все знали, — он смотрел в потолок, но его голос был твёрдым. — Коллеги. Пациенты. Весь Склиф. Я хочу прийти на работу и сказать: «Ирина Алексеевна Павлова — моя будущая жена». Я устал от шёпота за спиной. Устал от сплетен. Пусть знают правду. — Костя, — она нахмурилась. — Ты понимаешь, что начнётся? Главврач выходит замуж за своего подчинённого. Разница в возрасте — почти двадцать лет. Это будет скандал. — Плевать, — он повернулся к ней. — Я не стыжусь тебя. Мне нечего скрывать. А ты? Вопрос повис в воздухе. Она задумалась. Стыдилась ли она его? Нет. Никогда. Она стыдилась только одного — того, что их отношения начались с обмана. Но теперь, когда правда вышла наружу, когда они решили быть вместе по-настоящему... чего ей бояться? — Нет, — сказала она наконец. — Мне тоже нечего скрывать. — Тогда решено, — он поцеловал её. — В понедельник мы идём на работу и объявляем о помолвке. — Помолвке? — она приподняла бровь. — Ты ещё кольцо не купил. — Куплю. Сегодня же. — Сегодня воскресенье. Ювелирные закрыты. — Тогда завтра. — Завтра понедельник. У тебя операции. — Тогда... — он замялся. — Тогда я куплю его, как только смогу. И встану на одно колено. И ты скажешь «да». Даже если уже сказала. — Договорились, — она улыбнулась. — Я скажу «да» ещё раз.