Амнезия

Их близость в ту ночь была особенной. Не просто страсть — хотя страсти было в избытке. Не просто нежность — хотя нежности было через край. Это было слияние. Полное, абсолютное. Как будто два человека, которые так долго шли друг к другу через ложь и вражду, наконец-то встретились. Он брал её медленно, растягивая удовольствие. Она обнимала его ногами, прижимая ближе, глубже. Их глаза были открыты — они смотрели друг на друга, не отрываясь. Голубые в зелёные. — Я люблю тебя, — повторял он снова и снова, как мантру. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Я люблю тебя, — отвечала она, впиваясь ногтями в его плечи. — Люблю. Люблю. И когда они кончили — вместе, как всегда, — это было похоже на катарсис. На очищение. На рождение чего-то нового. Потом они лежали, переплетённые. За окнами мело. В комнате было тепло и тихо. Его рука покоилась на её животе. Её голова — на его плече. Светлые волосы рассыпались по его груди. — Ира, — позвал он. — Ммм? — Я хочу связать с тобой жизнь. По-настоящему. Я хочу, чтобы у нас была семья. Я хочу... — он запнулся. — Я хочу, чтобы у нас был ребёнок. Она замерла. Подняла голову, заглянула в его лицо. Он был серьёзен. В голубых глазах — ни тени сомнения. — Ты понимаешь, что это значит? — спросила она тихо. — Я старше тебя почти на двадцать лет. Если у нас будет ребёнок, мне будет... — Мне плевать, сколько тебе лет, — перебил он. — Я хочу провести с тобой всю жизнь. Всю оставшуюся жизнь. И я хочу, чтобы у нас был ребёнок. Наш общий. С твоими зелёными глазами и моей дурацкой привычкой спорить с начальством. Она рассмеялась — сквозь слёзы. — Это очень серьёзное заявление. — Я настроен серьёзно. — Ты уверен? — Абсолютно, — он взял её руку и поцеловал ладонь. — Я никогда ни в чём не был так уверен. Она смотрела на него и понимала: это безумие. Полное безумие — соглашаться. Но она уже согласилась. Уже давно. Ещё тогда, когда впервые ответила на его поцелуй в палате реанимации. Ещё тогда, когда позволила ему остаться в своей квартире. Ещё тогда, когда поняла, что любит. — Я тоже этого хочу, — прошептала она. — Ребёнка. Семью. Всё. Он просиял. Подхватил её на руки и закружил по комнате — голую, взъерошенную, счастливую. Она смеялась, требуя, чтобы он немедленно поставил её на место. Он не слушал. — Я люблю тебя! — крикнул он на всю квартиру. — Ты сумасшедший, — констатировала она, когда он наконец поставил её на пол. — Твой сумасшедший, — поправил он и снова её поцеловал. Первая декада декабря принесла в Москву настоящую зиму. Снег, выпавший в ту ночь, не растаял — лёг плотным покровом на тротуары и крыши, превратив город в рождественскую открытку. В воздухе пахло морозом и хвоей — город начали украшать к Новому году. Но в душе Ирины Павловой зима боролась с весной. С той самой ночи прошло две недели. Две недели, изменившие всё. Они больше не спали раздельно. Лазарев просто перестал уходить в гостевую спальню после их близости, и Ирина не просила его об этом. Сначала она говорила себе, что это просто удобно — не нужно объяснять, почему они спят в разных комнатах. Потом она перестала искать оправдания. Ей нравилось засыпать рядом с ним. Нравилось просыпаться в его объятиях. Нравилось чувствовать его тепло рядом с собой. Их близость стала регулярной — и с каждым разом всё более страстной, всё более откровенной. Лазарев оказался неутомимым и изобретательным любовником. Он изучал её тело с дотошностью исследователя, запоминал каждую реакцию, каждый стон, каждую точку, прикосновение к которой заставляло её выгибаться. Он мог быть нежным — медленным, тягучим, сводящим с ума. А мог быть жёстким — требовательным, почти грубым, и тогда она теряла голову от остроты ощущений. Ирина, в свою очередь, раскрывалась ему навстречу. Она, привыкшая контролировать всё и вся, позволяла ему вести. Она, всегда такая сдержанная, стонала и кричала под ним. Она, считавшая себя женщиной «за сорок», чувствовала себя девчонкой, готовой на любые безумства. Это было опьяняюще. И пугающе. Потому что секс — это одно. А чувства — совсем другое. И она всё чаще ловила себя на том, что смотрит на него не просто с желанием. С чем-то большим. С чем-то, что было очень похоже на любовь. --- — О чём задумалась? Голос Лазарева вырвал её из размышлений. Он стоял в дверях гостиной — в одних домашних штанах, с влажными после душа тёмными волосами, с полотенцем в руках. На его груди ещё блестели капли воды, и Ирина поймала себя на том, что откровенно пялится. — О работе, — ответила она, отводя взгляд. — Врёшь, — он улыбнулся, подошёл к дивану, сел рядом. Его пальцы легли на её подбородок, разворачивая к себе. — Когда ты думаешь о работе, ты хмуришься. А сейчас ты улыбалась. Слегка. О чём? — О тебе, — сдалась она. — Обо мне? — его голубые глаза загорелись любопытством. — И что же обо мне? — Что ты слишком много задаёшь вопросов. Он рассмеялся и поцеловал её — легко, в уголок губ. — Ты меня не проведёшь, Ирина Алексеевна. Я знаю твои уловки. — Никаких уловок, — она прижалась щекой к его ладони. — Просто думала, что ты изменился. — Изменился? — он нахмурился. — После травмы? — Да. Ты стал... мягче. Нежнее. — А раньше каким я был? Она замялась. Опасная тема. Слишком опасная. — Раньше ты был... более самоуверенным, — осторожно сказала она. — Более дерзким. Мы больше ссорились. — Я помню, — он кивнул. — Я помню ссоры. Но я не помню, из-за чего они были. — Из-за работы, — она отвела глаза. — В основном. — Знаешь, что странно? — он взял её за руку, переплёл их пальцы. — Я помню тебя злой. Я помню тебя холодной. Я помню, как ты смотрела на меня так, словно хотела испепелить. Но я не помню, чтобы я тебя за это ненавидел. Наоборот, мне кажется... мне кажется, я тебя за это и полюбил. Ирина подняла на него глаза. Её зелёные глаза расширились. — Полюбил за то, что я была с тобой холодной? — Да, — он улыбнулся. — Ты была вызовом. Ты была единственной женщиной, которая не поддалась моему обаянию. Которая смотрела на меня и не видела «молодого и перспективного». Которая видела нахала и выскочку. — Ты не нахал, — тихо сказала она. — Нахал, — поправил он. — Я знаю. Я всегда им был. Но ты... ты была единственной, кто не боялся мне об этом сказать. Кто ставил меня на место. И я тебя за это уважал. А потом полюбил. Она молчала, переваривая его слова. Это было так похоже на правду — и так далеко от правды одновременно. Он действительно был нахалом. Она действительно ставила его на место. Но он не любил её за это. Он её за это ненавидел. Или нет? Впервые за всё время она задумалась: а что на самом деле чувствовал Лазарев до травмы? Она всегда считала, что он её терпеть не может, что его насмешки — проявление презрения. Но что, если Салам был прав? Что, если за его бравадой скрывалось что-то другое? — Я тоже тебя уважала, — сказала она наконец. — Даже когда злилась. — Я знаю, — он поцеловал её в лоб. — Ты всегда была справедливой. Даже когда орала на меня при всех. — Я не орала! — Орала, — он усмехнулся. — Но я заслужил. Она фыркнула и пихнула его локтем. Он перехватил её руку, притянул к себе, и через секунду они уже целовались — глубоко, жадно, как будто не виделись неделю. — Давай останемся дома, — прошептал он между поцелуями. — Позвони, скажись больной. — Я главврач. Я не могу сказаться больной. — Тогда возьми выходной. У тебя их сто штук неиспользованных. — У меня операции. — Какие операции? — он отстранился, посмотрел на неё. — Сегодня же воскресенье. — Завтра понедельник. — Вот завтра и иди, — он снова притянул её к себе, и она не сопротивлялась. — А сегодня... сегодня ты моя. Весь день. Я хочу тебя. Снова. — Снова? — она рассмеялась. — Мы только что... два часа назад. — Два часа — это вечность, — он поцеловал её в шею, туда, где всё ещё виднелся след от предыдущего засоса. — Я ненасытен, когда дело касается тебя. — Я заметила, — пробормотала она, уже тая от его губ. — Тогда иди ко мне, — он встал с дивана и потянул её за руку. — Идём в спальню. Или нет, — он вдруг остановился, и в его глазах зажёгся озорной огонёк. — Давай здесь. На диване. Мы ещё не пробовали на диване. — Костя... — Ира, — передразнил он. — Скажи «да». Ты же хочешь. Она хотела. Господи, как она хотела. — Да, — выдохнула она. И он снова её поцеловал — победно, жадно, толкая обратно на диванные подушки. --- Час спустя они лежали на том же диване — обнажённые, укрытые пледом. Светлые волосы Ирины рассыпались по его груди. Его пальцы рисовали ленивые узоры на её плече. За окном валил снег, и комната была наполнена этим мягким, серым светом, какой бывает только в снежные дни. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — я тут подумал... — О чём? — она приподняла голову, заглянула в его голубые глаза. — Мы никогда никуда не ходим. В ресторан. В кино. В театр. Мы или на работе, или дома. Как будто прячемся. Ирина напряглась. Он заметил. Конечно, он заметил — он всегда был наблюдательным. — Мы не прячемся, — сказала она осторожно. — Просто у меня много работы. — У тебя всегда много работы. Но ты же не можешь работать круглые сутки. — Ты предлагаешь сходить в ресторан? — она попыталась перевести тему в шутку. — Да. Сегодня вечером. Ты и я. При свечах. С вином. С десертом. — Костя... — Что? — он сел на диване, и плед сполз с его плеча. — Ты не хочешь? Или есть другая причина? Она молчала. Причина была. Она не хотела появляться с ним на людях. Не потому, что стеснялась его — нет. А потому, что боялась. Боялась слухов, которые и так уже ползли по больнице. Боялась, что кто-то увидит их и скажет что-то, что разрушит его иллюзию. Боялась, что кто-то из её знакомых подойдёт и спросит: «Ирина Алексеевна, а кто этот молодой человек?», и ей придётся врать. — Дело не в том, что я не хочу, — сказала она наконец. — Просто... ты ещё не полностью восстановился. Тебе нужен покой. — Я восстановился достаточно, чтобы заниматься с тобой любовью три раза в день, — резонно заметил он. — Думаю, ресторан мне тоже по силам. — Костя... — Ира, — он взял её за подбородок, заставил посмотреть в глаза. — Ты стесняешься меня? Из-за разницы в возрасте? Из-за того, что я младше? — Нет! — вырвалось у неё быстрее, чем она успела подумать. И это было правдой. Она не стеснялась его. — Дело не в этом. — Тогда в чём? Она отвела взгляд. Что она могла сказать? «Я боюсь, что кто-то скажет тебе правду»? «Я боюсь, что ты вспомнишь»? «Я боюсь потерять то, что у нас есть»? — Я боюсь, — тихо сказала она. — Боюсь, что люди будут говорить. Ты же знаешь, какие в больнице сплетни. — Плевать на сплетни, — он взял её лицо в ладони. — Ириша моя, посмотри на меня. Она подняла глаза. Его лицо было серьёзным, решительным. Голубые глаза смотрели твёрдо. — Я люблю тебя. Ты любишь меня. Всё остальное не имеет значения. Плевать, кто что скажет. Плевать на разницу в возрасте. Плевать на то, что ты моя начальница. Я хочу быть с тобой везде. Не только дома. Я хочу держать тебя за руку на улице. Хочу целовать тебя в ресторане. Хочу, чтобы все знали, что ты моя женщина, а я твой мужчина. У Ирины перехватило дыхание. Эти слова — такие простые, такие искренние — пробивали её броню лучше любых ласк. — Хорошо, — сказала она тихо. — Давай сходим в ресторан. — Серьёзно? — его лицо озарилось улыбкой. — Ты согласна? — Согласна. Но с одним условием. — Любое условие. — Ты наденешь костюм. И галстук. Тот тёмно-синий, который я тебе купила на прошлой неделе. — Я ненавижу галстуки, — простонал он. — Это моё условие, — она улыбнулась. — Шантажистка, — он поцеловал её в нос. — Ладно. Будет тебе галстук. Но ты тоже... — его глаза загорелись, — ...наденешь что-нибудь красивое. То чёрное платье. Которое я нашёл в твоём шкафу. — Ты рылся в моём шкафу? — она притворно нахмурилась. — Искал носки, — он невинно похлопал ресницами. — Случайно нашёл. Оно потрясающее. Ты в нём будешь сногсшибательной. — Ты его даже не видел на мне. — Я представил. Этого достаточно. Она покачала головой, но улыбалась. С ним невозможно было спорить. С ним невозможно было... не быть счастливой. — Договорились, — сказала она. — Чёрное платье. Галстук. Ресторан. — Я уже предвкушаю, — он поцеловал её, и она ответила. А потом он снова начал её раздевать, и они опоздали на ужин. --- Ресторан, который выбрал Лазарев, был небольшим и уютным — итальянским, с живой музыкой и свечами на столах. Он находился в тихом центре, в старом арбатском переулке, и Ирина удивилась, как он вообще его нашёл. — Я позвонил Саламу Гафуровичу, — признался Костя, когда они сели за столик у окна. — Спросил, куда можно сводить женщину, чтобы ей понравилось. Он посоветовал это место. — Ты обсуждал это с Саламом? — она приподняла бровь. — А что такого? — он улыбнулся. — Он мой друг. И твой друг. И он за нас рад. — Он тебе это сказал? — Он сказал: «Давно пора, мальчишка». И дал адрес. Ирина не удержалась от улыбки. Салам был старым интриганом, но сердце у него было золотое. Они заказали вино — красное, сухое, — и пасту с морепродуктами (он помнил, что она это любит). Живая музыка — пианист в углу играл что-то из классики — создавала настроение. Свечи бросали тёплые блики на лицо Кости, делая его голубые глаза ещё ярче. Тёмные волосы были уложены, но одна прядь всё равно падала на лоб, и Ирина боролась с желанием протянуть руку и убрать её. — О чём думаешь? — спросил он, заметив её взгляд. — О том, что ты красивее всех в этом зале. Он удивлённо заморгал. Потом улыбнулся — широко, по-мальчишески. — Ты мне никогда такого не говорила. — Говорила. Просто ты не помнишь. Это была ложь. Она никогда не говорила ему этого. Но сейчас, в полумраке ресторана, под мелодию Шопена, ей казалось, что так и должно быть. — Тогда скажи ещё раз, — попросил он. — Ты красивее всех в этом зале. — Не так. Скажи: «Костя, ты самый красивый мужчина из всех, кого я знаю». — Костя, ты самый красивый мужчина из всех, кого я знаю, — послушно повторила она. — И самый скромный? — усмехнулся он. — Ну уж нет. Скромностью ты никогда не отличался. Они оба рассмеялись. Это было так легко — смеяться с ним. Так естественно. Ирина не помнила, когда в последний раз смеялась в ресторане. Да и вообще в ресторане она была последний раз... года два назад? Когда коллега из Питера приезжал на конференцию. — Потанцуй со мной, — сказал он вдруг, вставая и протягивая ей руку. — Здесь? — она огляделась. На маленьком пятачке у пианино уже танцевали две пары. — Костя, я не танцую. — Танцуешь, — он настойчиво держал руку. — Со мной — танцуешь. Она вздохнула и вложила свою ладонь в его. Он вывел её на импровизированный танцпол, обнял за талию, притянул ближе. Его рука легла на её поясницу, вторая держала её ладонь. Они начали двигаться — медленно, почти на месте. — Я не умею, — прошептала она. — Просто доверься мне, — его дыхание коснулось её уха. — Я веду. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Он вёл уверенно, плавно, и она чувствовала себя защищённой. Его рука на её пояснице была тёплой и твёрдой. Его запах — древесный парфюм, смешанный с чем-то его собственным, — окутывал её. Музыка плыла вокруг них. — Ириша, — прошептал он. — Что? — Посмотри на меня. Она подняла голову. Их лица были совсем близко. Его голубые глаза смотрели на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. — Я хочу спросить тебя кое о чём, — сказал он тихо. — Не сейчас. Но скоро. — О чём? — Скоро, — повторил он. — Не здесь. Дома. И поцеловал её — прямо на танцполе, на глазах у других пар и официантов. И она ответила, не думая о том, что кто-то может увидеть. В этот момент существовал только он. Только его губы. Только его руки, прижимающие её ближе. Домой они возвращались поздно — поймали такси и сидели на заднем сиденье, держась за руки, как подростки. Ирина чувствовала себя пьяной, хотя выпила всего бокал вина. Она была пьяна им. Этим вечером. Этой новой реальностью, в которой они были парой. В квартире, не зажигая свет, он прижал её к стене в прихожей и поцеловал — глубоко, страстно, требовательно. Она ответила, обхватывая его плечи, притягивая ближе. Его руки уже расстёгивали молнию на её чёрном платье. — Стой, — прошептала она, отстраняясь. — Платье. Я его сниму аккуратно. — Я куплю тебе десять таких, — пробормотал он, целуя её шею. — Не останавливайся. — Костя... — Ира, — передразнил он. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Здесь. И она сдалась. Платье упало на пол в прихожей. Его галстук — тот самый, тёмно-синий — полетел следом. Она не помнила, как они добрались до спальни. Помнила только его руки, его губы, его тело, прижимающее её к постели. Их близость в эту ночь была особенно жадной — словно танец в ресторане только разжёг их аппетиты. Он брал её снова и снова — на кровати, у стены, в душе, — и каждый раз это было как в первый раз. Со страстью, с нежностью, с отчаянным желанием раствориться друг в друге. И когда они наконец заснули под утро — обессиленные, счастливые, сплетённые телами, — Ирина впервые призналась себе: Я люблю его. Это было страшно. Это было неправильно. Это было неизбежно. Она любила его.