Амнезия

Декабрь перевалил за середину. Москва утонула в снегах и предпраздничной суете: витрины магазинов сверкали гирляндами, на площадях вырастали ёлочные базары, из кафе доносились рождественские мелодии. Город готовился к Новому году, и в этой всеобщей лихорадке было что-то заразительное. Но Лазарев почти не замечал праздника. Он стоял у окна их спальни — их спальни, теперь уже без кавычек — и смотрел на падающий снег. За его спиной, на кровати, спала Ирина. Светлые волосы разметались по подушке, ресницы чуть подрагивали во сне, губы были приоткрыты. Она выглядела беззащитной. И счастливой. Он помнил всё. Это случилось три дня назад. Он проснулся среди ночи от резкой головной боли — такой, какой не было с первых дней после травмы. Висок пульсировал, перед глазами плыли круги. А потом — словно плотину прорвало. Воспоминания хлынули потоком: яркие, подробные, безжалостные. Он вспомнил их первую встречу. Вспомнил её ледяной взгляд и сухое «Ознакомьтесь с правилами внутреннего распорядка». Вспомнил каждую стычку, каждую ссору, каждое унижение. Вспомнил, как она кричала на него при коллегах — «Вы были ошибкой, Лазарев!». Вспомнил, как после этого пошёл в бар и напился в одиночестве, потому что никто из друзей не понимал, почему ему так больно. Он вспомнил, что никогда не был её любовником. Что между ними никогда ничего не было, кроме вражды. И ещё он вспомнил, что последние полтора месяца — с того самого дня, как он очнулся в реанимации с провалом в памяти, — он жил в иллюзии. В красивой, тёплой, лживой иллюзии, которую она поддерживала по приказу врача. Он лежал в темноте, переваривая это открытие, и не знал, что чувствовать. Гнев? Унижение? Боль? Всё это было — кипело внутри, требовало выхода. Ему хотелось разбудить её и спросить: «Как ты могла? Как ты могла играть со мной?» Но он не разбудил. Вместо этого он смотрел на неё спящую — на её лицо, разгладившееся во сне, на её губы, которые ещё несколько часов назад шептали его имя, — и чувствовал, как гнев уступает место чему-то другому. Любви. Потому что он действительно её полюбил. Не воображаемую Ирину из ложных воспоминаний, а настоящую. Ту, которая просыпалась по ночам, когда ему снились кошмары. Которая гладила его по волосам, думая, что он спит. Которая смотрела на него с нежностью, которую не могла скрыть, даже когда пыталась. Он помнил, как она отталкивала его в первые дни — резко, испуганно. Помнил, как постепенно оттаивала. Помнил их первую ночь — её глаза, полные страсти и страха одновременно. Она не притворялась. По крайней мере, не в этом. И он решил молчать. Потому что правда разрушила бы всё. Потому что, если бы она узнала, что он всё вспомнил, она бы отшатнулась. Замкнулась. Ушла. А он не мог её потерять. Не сейчас. Не после всего, что между ними было. И он начал играть. --- — Костя? Ты чего не спишь? Голос Ирины вырвал его из раздумий. Он обернулся. Она сидела на кровати, сонно моргая, кутаясь в одеяло. Светлые волосы спутались, чёлка падала на глаза. — Не спится, — сказал он, отходя от окна и возвращаясь в постель. — Голова немного болит. — Опять? — она нахмурилась, и в её зелёных глазах промелькнуло беспокойство. — Может, вызвать Романа Борисовича? — Не надо, — он лёг рядом, притянул её к себе. — Уже проходит. Она прижалась к нему, положила голову на плечо. Её пальцы легли на его грудь — туда, где билось сердце. Он надеялся, что она не чувствует, как сильно оно колотится. — Ты в последние дни какой-то задумчивый, — заметила она тихо. — Что-то случилось? — Ничего, — он поцеловал её в макушку. — Просто... декабрь. Конец года. Подвожу итоги. — Какие итоги? — Думаю о том, как изменилась моя жизнь. Она промолчала. Он чувствовал её напряжение — лёгкое, почти незаметное, но он уже научился его улавливать. — В лучшую сторону? — спросила она наконец. — В лучшую, — он улыбнулся, и это была искренняя улыбка. — Благодаря тебе. Она выдохнула — словно всё это время не дышала. Подняла голову, заглянула ему в глаза. В лунном свете её зелёные глаза казались бездонными. — Я тоже... — она запнулась. — Тоже рада, что ты появился в моей жизни. Несмотря ни на что. — Несмотря ни на что, — повторил он. И поцеловал её. Этот поцелуй был другим — он сам это чувствовал. Раньше он целовал её как человек, который верит, что она принадлежит ему по праву. Теперь он целовал её как человек, который боится потерять. Как человек, который знает: каждое мгновение может стать последним. Она почувствовала перемену. — Что-то не так? — спросила она, отстраняясь. — Всё так, — он улыбнулся и перевернул её на спину, нависая сверху. — Всё идеально. И прежде чем она успела задать ещё один вопрос, он снова её поцеловал. На этот раз — глубоко, требовательно, стирая все вопросы и сомнения. --- Их близость в то утро была другой. Ирина не могла бы объяснить словами, что изменилось, но она чувствовала это кожей. Костя всегда был страстным — но сегодня он был каким-то... отчаянным. Его прикосновения были жадными, губы — ненасытными, движения — почти яростными. Он брал её так, словно пытался что-то доказать. Словно боялся, что она исчезнет. Она стонала под ним, впиваясь ногтями в его плечи, и чувствовала, как по телу разливается знакомый жар. Он знал её тело лучше, чем она сама. Знал каждую точку, каждую зону, каждое прикосновение, которое сводило её с ума. И сегодня он использовал это знание в полной мере. — Костя... — выдохнула она, когда его губы сомкнулись вокруг её соска, а пальцы скользнули туда, где она уже была горячей и влажной. — Костя, пожалуйста... — Что, Ириша? — его голос был хриплым, низким. — Что ты хочешь? — Тебя. Сейчас. — Терпи, — он улыбнулся той самой улыбкой — дерзкой, мальчишеской, — и она почувствовала, как внутри всё сжимается от предвкушения. — Я хочу, чтобы ты кончила первой. Как минимум дважды. — Ты невозможный... — Я знаю. И он продолжил. Его язык рисовал узоры на её животе, спускаясь всё ниже. Его пальцы двигались внутри неё — медленно, дразняще, не давая достичь пика. Она извивалась на простынях, стонала, умоляла — но он был неумолим. — Костя, пожалуйста... — Пожалуйста что? — Пожалуйста, дай мне... — Кончить? — Да! — Скажи «пожалуйста, Костя, позволь мне кончить». — Пожалуйста, Костя, позволь мне кончить, — выдохнула она, уже готовая на всё. И он позволил. Оргазм накрыл её сокрушительной волной. Она выгнулась дугой, вцепилась в простыни, забыв обо всём на свете. Его имя сорвалось с губ — то ли крик, то ли стон. А он всё продолжал — ласкал её, продлевая наслаждение, пока она не обмякла, дрожащая и обессиленная. — Раз, — сказал он, поднимаясь и нависая над ней. В его голубых глазах плясали искры. — Теперь два. — Я не могу... — прошептала она. — Можешь, — он поцеловал её, и она почувствовала свой вкус на его губах. — Ты можешь всё. И она действительно смогла. Второй раз он довёл её до оргазма, уже будучи внутри неё. Медленные, глубокие толчки — она чувствовала его каждой клеточкой тела. Его губы на её шее, его руки на её бёдрах, его голос, шепчущий что-то неразборчивое. Она смотрела в его глаза — голубые, потемневшие от страсти, — и чувствовала, как подкатывает новая волна. — Вместе, — выдохнул он. — Давай вместе. И они кончили вместе — громко, яростно, отчаянно. Он рухнул на неё, тяжело дыша, и она обняла его, прижимая к себе. Их сердца колотились в унисон. Пот выступил на коже, смешиваясь. — Я люблю тебя, — прошептала она в его влажные тёмные волосы. Он замер. На секунду. Всего на секунду. А потом поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах она увидела что-то новое. Что-то, чему не могла подобрать названия. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Больше, чем ты можешь себе представить. И она поверила. --- Дни летели стремительно. Лазарева наконец допустили к операциям — сначала ассистентом, потом самостоятельно. Он вернулся в операционную с той же уверенностью, что и прежде, но с одним отличием: теперь он не спорил с Павловой. Не лез поперёк батьки. Не отпускал своих фирменных комментариев. Салам Гафурович заметил это первым. — Что это с ним? — спросил он Ирину в ординаторской. — Подменили парня. Раньше от него слова поперёк не давал сказать, а теперь — ангел во плоти. — Растёт, — коротко ответила Ирина, но сама задумалась. Действительно, Костя изменился. Он стал серьёзнее. Тише. Иногда она ловила его взгляд — он смотрел на неё с каким-то странным выражением, словно пытался что-то понять. Или что-то скрыть. Она спрашивала его — он отшучивался. Она настаивала — он переводил тему. В конце концов она списывала это на последствия травмы. Роман Борисович говорил, что перепады настроения возможны. Но где-то в глубине души у неё зрело смутное беспокойство. --- Однажды вечером они сидели на кухне. За окнами мело — декабрьская метель разыгралась не на шутку. Ирина пила чай, просматривая какие-то бумаги. Костя сидел напротив, молча глядя в свою чашку. — У тебя точно всё в порядке? — спросила она, откладывая бумаги. — Да. А что? — Ты молчишь весь вечер. — Задумался, — он поднял на неё глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на боль. — Ир, можно задать тебе вопрос? — Конечно. — Ты когда-нибудь жалела о нас? Она замерла. Вопрос ударил неожиданно — как пощёчина. — Почему ты спрашиваешь? — Просто, — он пожал плечами, но взгляд оставался пристальным. — Иногда мне кажется, что я тебе не подхожу. Что ты заслуживаешь кого-то более... зрелого. Более равного тебе. — Костя... — Нет, дай договорить, — он протянул руку и накрыл её ладонь своей. — Я знаю, что я моложе. Знаю, что у меня скверный характер. Знаю, что я до травмы изводил тебя. Я это помню — смутно, но помню. И я думаю: может, тебе было бы лучше без меня? Ирина смотрела в его голубые глаза и чувствовала, как сердце разрывается. Он был так уязвим. Так открыт. Так не похож на того самоуверенного нахала, которого она знала два года. — Никогда, — сказала она твёрдо. — Я никогда не жалела о нас. Ни на секунду. Это была правда. Она жалела о многом: о том, что не смогла уберечь его от травмы. О том, что вынуждена была лгать. О том, что их отношения начались с обмана. Но о самом главном — о нём — она не жалела. — Правда? — его голос дрогнул. — Правда, — она встала, обошла стол и села к нему на колени. Его руки тут же обняли её за талию. — Ты лучшее, что случилось со мной за последние годы. Может быть, за всю жизнь. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи. Она почувствовала, как его плечи вздрагивают. Он плакал? Нет, не плакал. Просто дышал — глубоко, прерывисто, словно пытался справиться с эмоциями. — Я не заслуживаю тебя, — прошептал он. — Заслуживаешь, — она гладила его по тёмным волосам, успокаивая. — Ещё как заслуживаешь. Он поднял голову и поцеловал её. В этом поцелуе было всё: благодарность, любовь, страх, надежда. Она отвечала так же — всей собой. — Пойдём в спальню, — прошептал он. — У меня ещё бумаги... — К чёрту бумаги. Он подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила — и понёс в спальню. Там он уложил её на кровать и начал раздевать — медленно, почти благоговейно, покрывая поцелуями каждый открывающийся участок кожи. Она таяла под его губами. Его нежность сегодня была особенной — почти мучительной. Он не торопился, не требовал, не брал. Он дарил. Дарил себя — каждым прикосновением, каждым вздохом, каждым словом. — Ириша моя, — шептал он, покрывая поцелуями её живот. — Иринка-апельсинка. Ируша. Моя. Только моя. — Твоя, — отвечала она, выгибаясь навстречу. — Только твоя. Их близость в эту ночь была особенно глубокой, особенно пронзительной. Он занимался с ней любовью так, словно это был последний раз. Она отдавалась ему так, словно завтра не наступит. И где-то в темноте, сплетаясь телами и душами, они оба знали: что-то изменилось. Что-то надвигается. Но никто не решался сказать это вслух.