Неудавшийся побег

***

Ночь в Западном Храме Воздуха была тихой и обманчиво спокойной. Сокка крался между каменных колонн с мешком за плечами, стараясь не дышать. Каждый шорох казался ему оглушительным грохотом. Он ещё раз прокрутил в голове их вечерний разговор. Зуко, сидящий у костра, с этим его вечным напряжением в плечах, устало отвечал на вопросы о «Кипящей Скале». Сокка тогда старался выглядеть праздно-любопытным, даже зевнул пару раз для убедительности. «Ничего не задумал, — сказал он тогда, хлопая Зуко по плечу. — Просто интересно». «Просто интересно», мысленно передразнил себя Сокка, подходя к спящему Аппе. Огромный бизон тихо сопел. — Ну всё, приятель, — прошептал Сокка, забираясь по мохнатой лапе на спину зверя. — Только тихо. Мы должны провернуть это дельце быстро, пока наш злобный принц не про… Он забрался к седлу и осекся. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. В седле, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к бортику, сидел Зуко. Лунный свет отражался в его золотистых глазах, и в них плясали отнюдь не веселые искры. Одна бровь была изогнута в немом, но очень красноречивом вопросе. — Ничего не задумал, да? — голос Зуко прозвучал низко и хрипло спросонья, но от его тона у Сокки по спине пробежал холодок. Сокка замер на полпути, одной ногой уже в седле. Врать дальше было глупо. План провалился с треском. Он шумно выдохнул и рухнул на сиденье напротив Зуко, скрестив ноги и обреченно глядя в пол. — Ладно, ты поймал меня, — проворчал он, чувствуя, как краска заливает щеки. Хорошо, что в темноте не видно. — Я хочу спасти своего отца. Доволен? Он ждал гневной тирады. Ждал, что Зуко начнет в своей манере цедить слова о чести и идиотизме самоубийственных миссий. Но вместо этого наступила странная тишина. Зуко подался вперед, и теперь Сокка чувствовал тепло, исходящее от него. — Я никогда не доволен, — тихо сказал Зуко. В этой фразе не было злости. Только усталость и что-то ещё, что заставило Сокку наконец поднять глаза. Зуко смотрел на него в упор. Не как на надоедливого идиота и не как на врага. Его взгляд был тяжелым, понимающим и обжигающим одновременно. Сокка сглотнул. Он вспомнил, ради чего всё это. Вспомнил лицо отца. Внутри закипала смесь отчаяния и упрямства. — Я должен восстановить свою честь, — выпалил он, сам не замечая, как процитировал самого Зуко. — Ты не остановишь меня, Зуко. Что-то дрогнуло в лице принца. Он медленно, очень медленно выдохнул, и струйка пара сорвалась с его губ в холодном ночном воздухе. Он смотрел на Сокку так, будто видел собственное отражение трехлетней давности. Загнанное, злое и до ужаса одинокое. — Должен восстановить свою честь? — переспросил Зуко, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Поверь мне, я понимаю. Сокка напрягся, готовый к спору. Но Зуко вдруг расслабил плечи и покачал головой, словно приняв какое-то решение. — И я поеду с тобой. Это прозвучало как приговор. И одновременно как помилование. — Нет! — Сокка вскинулся, сжав кулаки. В его груди всё бунтовало против этого. Он не мог подвергать опасности ещё и его. Только не Зуко. — Я должен сделать это один, понимаешь? Я не могу тащить тебя за собой в эту… Он не договорил, потому что Зуко внезапно оказался совсем близко. Принц наклонился вперед, и теперь их лица разделяли какие-то жалкие сантиметры. — Как ты туда доберешься? — прошептал Зуко, и его дыхание коснулось губ Сокки. — На Аппе? Насколько я знаю, в тюрьмах не присматривают за бизонами. Мы полетим на военном шаре. У Сокки пересохло во рту. Вся решимость, все героические речи разбились о шершавый, обволакивающий шепот. Зуко не злился. Не читал нотаций. Он просто не собирался отпускать его одного. Никогда. — Ты… — начал Сокка, но слова застряли в горле. Зуко наклонил голову чуть набок. Его шрам в лунном свете казался частью сложной, прекрасной мозаики. Он смотрел на Сокку, и во взгляде его читалось столько всего намешанного. Страх, решимость, тепло. — Я не потеряю тебя так же глупо, как почти потерял себя, — сказал Зуко почти беззвучно. Это сломало последние барьеры. Сокка подался вперед. Это было неуклюжее, резкое движение. Они столкнулись носами, Сокка тихо охнул, но Зуко мягко поправил его, положив горячую ладонь на затылок воина. Прикосновение было осторожным, почти невесомым, словно Зуко всё ещё боялся обжечь. Их губы встретились. Поцелуй был не жадным и не скомканным, как часто представлял себе Сокка в своих тайных фантазиях. Он был соленым от сдерживаемых слез, теплым и удивительно нежным. Зуко целовался так, словно спрашивал разрешения, а Сокка отвечал, прижимаясь крепче, хватаясь за края его туники, чтобы не упасть в пропасть, которая вдруг разверзлась под ногами. Когда они наконец отстранились, чтобы глотнуть воздуха, лоб Зуко прижался ко лбу Сокки. Оба тяжело дышали. — Значит, вместе? — хрипло спросил Сокка, всё ещё не разжимая пальцев, вцепившихся в одежду принца. Зуко едва заметно улыбнулся уголком губ. Это была редкая, драгоценная улыбка, предназначенная только для одного человека. — Вместе, — подтвердил он. — А теперь подвинься, ты сидишь на карте, которую я заготовил. Сокка фыркнул, уткнувшись носом в изгиб шеи Зуко, вдыхая запах дыма, металла и чего-то, что отныне пахло надеждой. Сокка не хотел разжимать рук. Где-то глубоко в сознании билась мысль о том, что отец ждет, что времени в обрез, что их могут хватиться в лагере, — но прямо сейчас, в этом тесном седле Аппы, пахнущем шерстью и старыми свитками, вселенная сузилась до размеров человека в его объятиях. — Сокка, — позвал Зуко. Голос его звучал глухо, потому что Сокка зарылся лицом в изгиб его шеи и, кажется, не планировал оттуда выныривать. — Карта. Ты сидишь на карте. — Плевать я хотел на карту, — пробубнил Сокка, но всё же нехотя отстранился. Его руки соскользнули с плеч Зуко, оставляя после себя тепло, которое тут же захотелось вернуть. Зуко смотрел на него с каким-то новым выражением. Настороженность и суровость никуда не делись, но к ним примешалось что-то мягкое, почти уязвимое. Он кашлянул в кулак и отвернулся, нарочито деловито выуживая из-под Сокки помятый пергамент. — Мы не можем просто взять шар, — сказал он, разворачивая карту. Пальцы его чуть дрожали. Сокка заметил это и почувствовал, как по телу разливается глупое, щекотное ликование. Великий и ужасный принц Зуко нервничает. Из-за него. — Почему не можем? — спросил Сокка, придвигаясь ближе под предлогом изучения карты. Их плечи соприкоснулись. — Потому что я должен написать дяде, — Зуко нахмурился, глядя на пергамент так, будто тот лично оскорбил его предков. – Пока мы... — Пока мы совершаем безумный побег из самой охраняемой тюрьмы Народа Огня? — подсказал Сокка, и в его голосе прорезались привычные ироничные нотки. — Да, хорошая идея. Оставь записку: «Дорогой дядя, я улетел с Соккой спасать его отца. Если не вернемся, значит, нас скормили акуло-угрям. С любовью, Зуко». Зуко одарил его тяжелым взглядом, но в уголках его губ дернулся мускул. Это почти считалось улыбкой. — Я напишу не так. — Жаль. У меня отлично получается. Они выбрались из седла Аппы. Бизон приоткрыл один глаз, лениво моргнул и снова засопел, совершенно не обеспокоенный ночными манипуляциями людей. Сокка на мгновение задержался, погладил теплый мохнатый бок. — Прости, приятель, — прошептал он. — В этот раз без тебя. Они вернулись в ту часть храма, которую облюбовали для ночлега. Лагерь спал. Катара свернулась калачиком у догорающего костра, Тоф тихо посапывала в своей земляной палатке, Аанг что-то бормотал во сне. Зуко бесшумно двигался между спящими. Сокка смотрел на него со странным, щемящим чувством в груди. Еще вчера этот парень гнался за ними по всему миру. А теперь он аккуратно, чтобы не разбудить, накрывает Катару сползшим одеялом. — Ты чего? — прошептал Зуко, заметив его взгляд. — Ничего, — Сокка тряхнул головой. — Просто... ты изменился. Зуко замер на мгновение, сжимая в руках флягу с водой. Пламя костра отражалось в его глазах. — Ты тоже, — сказал он тихо. — Ты больше не тот самоуверенный болван, который вызывал меня на дуэль в лесу. — Эй! Во-первых, я выиграл бы ту дуэль, если бы не твои грязные приемчи… Договорить ему не дали. Зуко подошел вплотную и прижал палец к его губам, шикнув. — Разбудишь всех, болван. Сокка закатил глаза, но губы против воли растянулись в улыбке. Он перехватил руку Зуко, сплел их пальцы. Принц вздрогнул, но руку не отдернул. Его ладонь была горячей, как всегда, словно под кожей у него горел маленький уголек. — Идем, — выдохнул Зуко. — Нам нужно улететь до рассвета. Военный шар они нашли на небольшой площадке, где его оставили после одной из тренировок. Огромный, угловатый, пахнущий углем и железом. Сокка критически оглядел его, уперев руки в бока. — Знаешь, когда я фантазировал о том, как мы с тобой останемся наедине, я представлял не это. Зуко, уже забравшийся в кабину, замер. — Ты... фантазировал? Сокка осознал, что ляпнул, и его лицо стремительно начало заливаться краской. Даже в темноте это было заметно. — Ну, знаешь, — он забрался следом, делая вид, что изучает механизм, — чисто гипотетически. С тактической точки зрения. А что, нельзя? Зуко ничего не ответил, но, когда он потянулся к жаровне, его плечо плотно прижалось к плечу Сокки. И это прикосновение сказало больше любых слов. — Зуко? — М? — Спасибо. Что поехал со мной. Принц не повернулся, но его рука, лежавшая на ручке дверцы жаровни заметно сжалась. — Ты бы сделал то же самое, — сказал он глухо. — Для меня. Это был не вопрос. Это была констатация факта. И Сокка вдруг понял, что так и есть. Он бы пошел за этим угрюмым, колючим, невероятно преданным принцем хоть в саму Кипящую Скалу, хоть в жерло вулкана, хоть на край света. — Эй, Зуко, — снова позвал он. На этот раз Зуко повернулся. В предрассветных сумерках его лицо казалось высеченным из мрамора, а глаза горели мягким золотом. — Чего тебе? Сокка наклонился и поцеловал его быстро, смазанно, попав больше в уголок губ. Но даже так это выбило из принца весь воздух. — Просто так, — сказал Сокка, отстраняясь и глупо ухмыляясь. — Для храбрости. Зуко моргнул. Затем его бровь поползла вверх, и на губах расцвела та самая редкая улыбка, от которой у Сокки всегда подгибались колени. — Для храбрости, да? — переспросил он, и в его голосе послышались опасные нотки. — Тогда, может, тебе нужно больше храбрости? Для всей миссии? Сокка расхохотался тихо. Смех уносил прочь напряжение последних дней, страх за отца, горечь потерь. Зуко бросил на него сердитый взгляд, но через секунду и сам фыркнул, качая головой. — Ты невозможен. — А ты во мне души не чаешь, — парировал Сокка. — К сожалению, — буркнул Зуко, но снова взял его за руку.

***

Они поднялись в воздух, когда первые лучи солнца ещё только золотили верхушки храма. Едва шар оторвался от земли, Зуко занял своё место у жаровни. Он не принимал стоек, не делал пауз. Просто выбросил ладони вперёд и ровный поток пламени ушёл в металлическую глотку. Потом ещё раз. И ещё. Методично, монотонно, раз за разом. Сокка сидел на жёсткой скамье, поджав ноги, и старался не смотреть. Но взгляд сам собой возвращался к Зуко. Тот стоял спиной, плечи размеренно двигались в такт выбросам, и ни одного лишнего жеста. Не красиво — просто работа. Тяжёлая, непрерывная, многочасовая. Тишина звенела. Сокка чувствовал, как горят кончики ушей, и отчаянно искал, что бы сказать. Зуко молчал, занятый своим делом. — Милые облака, — ляпнул Сокка просто чтобы разбить эту звенящую пустоту. Зуко на секунду скосил глаза за борт, не прерывая выброса. Пламя даже не дрогнуло. — Да, — выдохнул он, закончив. — Пушистые. И снова молчание. Сокка засвистел, не в силах выносить неловкость. Мелодия выходила фальшивая, он сбивался, начинал заново. Свистел и смотрел в сторону, стараясь не задерживать взгляд на том, как Зуко раз за разом выбрасывает огонь из рук. — Что? — резко спросил Зуко, не оборачиваясь. Сокка осёкся. — Что? — переспросил он с самым невинным видом. — О, я ничего не говорил. Просто свистел. Знаешь, эти шары войны придумал один мой друг. Зуко хмыкнул, выпуская новую порцию огня. Жар волной прошёлся по кабине. — Ты шутишь. — Нет, — Сокка оживился, радуясь передышке от тишины. — Просто шар. Но для войны. Понял? Шар войны. Гениально. Зуко снова выбросил огонь — ровно, без эмоций. — Да, — сказал он тихо. — Мой отец хорош только в войне. Сокка фыркнул, не подумав. — Да, это у вас семейное. Рука Зуко дрогнула. Следующий выброс вышел чуть резче, чем нужно, шар качнулся. Сокка вцепился в скамью. — Эй, постой-ка, — голос принца стал жёстче, но он не обернулся. Огонь продолжал уходить в жаровню. — Не все в моей семье такие. Сокка тут же осёкся, проклиная свой длинный язык. — Я знаю-знаю, — он поднял руки в примирительном жесте, хотя Зуко и не видел. — Ты изменился. Принц ничего не ответил. Он продолжал методично выбрасывать огонь. Раз, другой, третий. Солнце поднималось выше, а он всё стоял у жаровни, ни разу не присев. — Я говорил про дядю, — произнёс он наконец. Голос звучал глухо, слова цедились сквозь зубы между выбросами. — Он был мне больше, чем отцом. А я подвёл его. У Сокки сжалось сердце. — Думаю, твой дядя гордился бы тобой. Предать семью и помогать нам... это сложно. Зуко усмехнулся, не отрываясь от жаровни. День клонился к полудню. — Да не так уж сложно. — Правда? — Сокка наклонился вперёд. — Разве ты не бросил тех, кого любил? Принц не ответил сразу. Он сделал ещё несколько размеренных выбросов, потом всё-таки опустил руки и присел на край скамьи. Впервые за много часов. Видно было, как дрожат его ладони. — Ну, у меня была девушка, — сказал он. — Мэй. — Грустная крошка, что всегда вздыхала? — уточнил Сокка мягко, без яда. — Да. — Зуко не улыбнулся. Он смотрел на свои руки, покрытые сажей. — Но сейчас я чувствую, что ошибался в своих чувствах к ней. Я её не любил. Но заставлял себя думать иначе, видя её чувства ко мне. Сокка молчал. — Каждый в племени Огня думает, что я предатель, — продолжал Зуко глухо. — Но я не мог впутать и её. Ветер крепчал. Зуко тяжело поднялся и снова встал к жаровне. Пламя угасало, шар начинал терять высоту. Он выбросил очередную струю огня, и оболочка снова надулась. Сокка смотрел на него, уставшего, упрямого, ни разу не пожаловавшегося за весь день. — Моя первая любовь стала луной, — сказал он вдруг, глядя на запад, где солнце уже клонилось к горизонту. Зуко обернулся. На его лице читалось непонимание. — Её звали Юи, — пояснил Сокка, и имя отозвалось в сердце привычной тенью светлой грусти. — Она была принцессой Северного племени Воды. А теперь она луна. Я могу видеть её только по ночам. Он помолчал. Зуко снова выбросил пламя, но на этот раз мягче, словно прислушиваясь. — Это ужасно, — тихо сказал принц. — Мне тоже, — Сокка пожал плечами. — Но знаешь... луна красивая. И я рад, что она есть. Зуко в последний раз направил огонь в жаровню. Ровно столько, чтобы шар продержался до темноты. Затем, шатаясь от усталости, он опустился на скамью рядом с Соккой. Их плечи соприкоснулись. Зуко был горячим, как печка, и пах дымом. — Я не хочу, чтобы и ты стал луной, — сказал он, не глядя на Сокку. У Сокки перехватило горло. Он повернул ладонь вверх и накрыл пальцы Зуко своими. — Не стану, — пообещал он хрипло. — Мы справимся. Вместе, помнишь? Зуко наконец поднял на него глаза. В них плясали отблески заката. Рыжие, золотые, тёплые. — Вместе, — эхом повторил принц. — Но тебе придётся отпустить мою руку. Мне нужно снова разжечь огонь. Сокка улыбнулся и сжал его пальцы крепче. — У тебя есть пять минут. Я считаю. Зуко не стал спорить. Он прикрыл глаза и позволил себе эти пять минут. Просто дышать, чувствуя тепло чужой ладони. А шар плыл дальше, в сгущающиеся сумерки, к Кипящей Скале.