Война в фальшивой Каракуре. Альтернативный сценарий

Восточный край Фальшивой Каракуры выглядел так, будто архитектор честно сделал свою работу — а потом ушёл и забыл, для кого. Промышленные склады стояли ровными рядами, серые, прямоугольные, с одинаковыми железными воротами. Между складами — широкие проезды, рассчитанные на грузовики, которых здесь никогда не было и не будет. Асфальт чистый. Линии разметки свежие. И тишина такая, какая бывает только в местах, которые сделаны, но не прожиты. Д-дон! Ямми Льярго приземлился первым. Под его ногами асфальт сразу сел на ладонь — не треснул, а именно сел, как садится снег под тяжестью валуна. Фш-ш! Зараки появился в десяти метрах напротив. Не прыгнул, не пробежал — просто оказался. Стоял, опустив правую руку с Асаучи вниз вдоль бедра. Левая — в кармане хаори. Хаори было снято с убитого им самим капитана и носилось с тех пор без особого ухода — на правом плече висел длинный лоскут, оторванный когда-то и не пришитый обратно. Повязки с правого глаза тоже не было, Генрюсай изначально приказал капитану 11 отряда не брать повязку, и у Зараки не осталось выбора кроме как подчиниться. — Ну? — сказал Зараки. Ямми ухмыльнулся. Эта ухмылка у него начиналась в углу рта и расползалась медленно, как трещина по стеклу. — Что «ну», шинигами? — Сказал, чтобы я шёл. Я пришёл. Теперь чего стоишь. Ямми поднял правую руку. Это было его движение — не обнажение меча, не команда. Просто рука, поднятая вверх, как у человека, который собирается что-то объявить. — Я Ямми Льярго. Десятая Эспада. Зараки несколько секунд смотрел на него снизу вверх. Потом, не меняя выражения лица, сплюнул на сторону. — Зараки. И всё. Ямми ждал. Прошла секунда. Две. Три. Он привык, что после того, как ты называешь свой номер в Эспаде, противник как-то реагирует — пугается, бледнеет, начинает считать в уме. Этот шинигами не считал. Этот шинигами вообще, кажется, не очень понимал, что ему только что сказали. — Десятая Эспада, — повторил Ямми громче. — Я слышал. — Это значит… — Значит, у Айзена их десять. — Зараки наклонил голову. — И ты последний в очереди. И что? Ухмылка у Ямми стала тоньше. — Ты тупой, шинигами? — Не знаю. — Зараки пожал плечами. — Иногда. Зависит от того, кто рядом стоит. Сейчас, например, рядом со мной стоит здоровая туша, которая что-то болтает вместо того, чтобы лезть. Это меня тупит. Ямми не ответил. Он просто сделал шаг вперёд — Д-дон! — и оказался в полуметре от Зараки, занеся правый кулак. Без меча. Зачем меч? Кулак шёл по короткой дуге, сверху вниз, прямо в макушку. Тот, кто умел читать удары Ямми Льярго — а в Лас Ночесе таких было немного, — заметил бы характерное вращение бедра, которое десятая Эспада добавляла к замаху, чтобы вложить в кулак не только массу руки, но и массу всего тела. Это был его коронный удар. Им он раскалывал Адьюкасов пополам ещё в Уэко Мундо, когда был просто крупным пустым без номера. Зараки чуть наклонил голову вправо. Не быстро. Лениво. Как человек, который услышал, что у него на плече сидит муха. Кулак прошёл мимо лица на расстоянии в палец. Воздух от удара ударил Зараки в правое ухо так, что у обычного шинигами лопнула бы перепонка. Зараки моргнул. — И? Ямми зарычал и ударил левой. Снизу вверх, в подбородок. Зараки отступил на пол шага — не уклонился, именно отступил, спокойно, на нужное расстояние, чтобы кулак прошёл в сантиметре от его челюсти. Левая рука капитана одиннадцатого отряда так и оставалась в кармане хаори. Правая лениво поднялась — не для удара, а как поднимают руку, чтобы посмотреть на часы, которых нет. Асаучи коснулся бока Ямми. Просто коснулся. Зараки даже не вложил в удар силу — рука прошла горизонтально, клинок чиркнул по белой ткани куртки арранкара, по коричневой коже под ней, и оставил после себя длинный ровный разрез сантиметров в двадцать. Иерро Эспады это не пробило бы у обычного капитана. У обычного капитана. Зараки даже не активировал ничего особенного — просто провёл клинком, как режут тесто. Ямми посмотрел на бок. Потом на Зараки. Потом снова на бок. Кровь медленно проступала через ткань — тёмная, почти чёрная. — Ты… — Я что? — Ты порезал мне куртку. — Угу. Зараки уже отошёл на пять метров назад. Левая рука всё ещё в кармане. Правая опустилась вдоль бедра. Закрытый глаз закрыт. Лицо такое, какое бывает у человека, который уже забыл, чем занимается. Ямми зарычал в полный голос. Это был тот рык, от которого в Лас Ночес обычно расступались даже фрассионы Баррагана. Здесь, на пустом складском дворе Фальшивой Каракуры, рык отразился от стен и вернулся к нему сам, и от этого Ямми стало ещё злее. Он сорвался вперёд — настоящее Сонидо, не пешком, — и обрушил оба кулака сразу, сверху, как молотом. Д-дон! Зараки не сдвинулся. Он только поднял Асаучи навстречу — одной рукой, наискось, без замаха. Звук, который раздался, не был похож ни на удар железа о железо, ни на удар плоти о клинок. Это был сухой треск, как когда ломается толстая ветка под весом снега. Кулаки Ямми остановились в воздухе. Между ними и землёй — Асаучи Зараки, не дрогнувший ни на палец. Под ногами Зараки треснул асфальт — но не от удара, а от того, что капитан перенёс вес с пятки на носок, чтобы удержать позицию. Ямми зарычал и нажал сильнее. Жилы на его шее набухли. Зараки одной рукой держал оба его кулака так, словно держал ребёнка за запястье. — Эй, — сказал Зараки. Ямми нажал ещё сильнее. — Эй, говорю. — Что?! — Скучно. И Зараки отпустил. Не оттолкнул, не отбросил — просто убрал клинок в сторону. Ямми, давивший всем весом вниз, провалился вперёд и едва не уткнулся лицом в асфальт. Зараки уже отошёл на три шага в сторону, по-прежнему держа руку в кармане. — Серьёзно, — продолжил Зараки таким тоном, каким разговаривают сами с собой. — Ты Эспада. Десятый, ладно, пусть последний. Но Эспада. У тебя должно быть что-то. Кроме кулаков. У всех у вас, я слышал, должно быть что-то. Мечи там. Имена. Превращения. Ямми поднялся с асфальта. Лицо его потемнело так, что красные пятна эстигмы на скулах стали почти не видны. И Зараки снова шагнул вперёд. Следующие минуты — Зараки потом, если бы его спросили, не вспомнил бы, сколько их прошло; для него время текло по часам ощущений, а не по часам Сейрейтея, — прошли в режиме, который сам Зараки про себя называл «разогрев». Это означало: одна рука работает, вторая отдыхает; удары идут на пятнадцать процентов от того, что может Асаучи; глаз остаётся закрытым; цель — не убить, а понять, есть ли в противнике что-нибудь, кроме того, что он уже показал. В Ямми Льярго ничего больше не было. Кулаки. Иногда колено. Один раз — попытка укусить, что для существа в два с половиной метра ростом смотрелось почти забавно. Иногда — короткое, ленивое Серо изо рта, красное, шириной с бочку, которое Зараки разрубал Асаучи на две половины раньше, чем оно успевало добраться до груди. Серо распадалось двумя дугами и улетало в стены ближайших складов, оставляя в них круглые проплавленные отверстия. Стены стояли. Зараки даже бровью не вёл. Через какое-то время Зараки перестал отступать. Он начал стоять на месте — в одной точке посреди складского двора — и ждать, пока Ямми сам подойдёт. Ямми подходил. Бил. Зараки клонился чуть-чуть в сторону, кулак проходил мимо, Асаучи лениво касался Ямми где-нибудь — в плечо, в бедро, в живот, — и оставлял очередной разрез. Не глубокий. Кожу прорезал, мышцу задевал. Останавливался на кости. Зараки не вкладывался. Ямми заливал кровью белую куртку. На белом она становилась чёрной — не красной, именно чёрной, потому что её было много и она не успевала окисляться. Эспада стоял посреди двора, окружённый собственной кровью, со срезами по всему телу, и тяжело дышал. Зараки стоял в трёх метрах и тоже дышал — но ровно, как человек, который только что прошёл пешком от своей казармы до резиденции главнокомандующего. — Слушай, — сказал Зараки. Ямми не ответил. У него хватало воздуха только на то, чтобы дышать. — Слушай. — Зараки наклонил голову. — Я устал. Не телом. Внутри. Я думал, ты дашь мне что-нибудь. Ты не даёшь. У меня сейчас две версии: или ты вытащишь то, что у тебя там есть, или я заканчиваю и иду искать кого-нибудь поинтереснее. Ты как? Ямми зарычал. Это уже был не рык — это был шумный, тяжёлый, бессильный выдох сквозь сжатые зубы. — Понял, — сказал Зараки сам себе. — Ладно. Последний шанс. И он сделал то, что у него вообще-то не было привычкой делать без необходимости. Он шагнул вперёд — Фш-ш! — оказался у левой ноги Ямми и одним движением правой руки, по горизонтали, на уровне колена, провёл Асаучи. Звук был чавкающий и сухой одновременно. Не Зараки рубил мясо — мяса в этой ноге было слишком много для одного движения Асаучи. Зараки рубил то место, где сходилось колено: связки, сухожилие, край бедренной кости. Нога Ямми отделилась от тела не как срубленная — а как сломанная. Вес туши тут же это почувствовал. Ямми качнуло. Гигантское тело, лишённое опоры на левую сторону, завалилось на бок и грохнулось на асфальт так, что от удара по двору прошла ударная волна. Тишина. Ямми лежал на боку. Левая нога — отдельно, в полутора метрах. Из обрубка фонтаном била кровь, и куртка вокруг почернела окончательно. Зараки стоял над ним. Левая рука всё ещё в кармане хаори. Один глаз закрыт. — Ну? — спросил он спокойно. — ТОЛЬКО! — заревел Ямми, и от его рева задрожали стёкла на дальних складах. — ТОЛЬКО НЕДАВНО! РУКА ПРИШИТА! А ТЕПЕРЬ ЭТО?! ТЫ, ТЫ!.. — Угу, — сказал Зараки. — Дальше. — Я! Тебе! Я тебя СЪЕМ! Я твою душу СЪЕМ! Я съем твою чёртову девчонку с розовыми волосами! Я их всех СЪЕМ! Я— — Прекращай ныть, — лениво сказал Зараки. — Делай. И Ямми сделал. Его правая рука — та, что ещё оставалась с туловищем, — медленно потянулась к поясу. Там, на бедре, висел его меч. Длинный, прямой, в простых белых ножнах. Ямми не доставал его ещё ни разу за весь бой. Не было повода. Сейчас повод появился. Ладонь Ямми сомкнулась на рукояти. Глаза — обычно карие, тусклые — налились красным изнутри, как наливается красным железо, поднесённое слишком близко к жару. — РАЗЪЯРИСЬ, ИРА! — Голос был низкий, дрожащий, и в нём впервые за весь бой не было ни наглости, ни обиды. Только ярость. Меч исчез из его руки. Точнее, не исчез — растворился в его собственной риацу. И сразу, без перехода, без вспышки, без эффектов — двор накрыло. Тяжесть. Не духовное давление в обычном смысле — не та плотность воздуха, которую создаёт капитан, когда хочет напугать офицеров. Это было давление вертикальное. Сверху вниз. Воздух над двором как будто стал тяжелее на килограмм с каждого квадратного метра, и асфальт под Ямми просел на ладонь. Из обрубка ноги перестала идти кровь. Перестала — не потому, что закончилась, а потому, что мясо и кожа на срезе начали закрываться обратно. Тёмная мышца наплывала на белое сечение кости. Кость удлинялась. Сустав восстанавливался. За двадцать секунд левая нога Ямми снова была на месте — ровно та же, не отличить, разве что кожа на ней была чуть темнее в месте сращения, как след свежего шрама. Ямми поднялся. Медленно. Опёрся на правое колено, потом встал в полный рост. Растерянно посмотрел на свою ногу. Поднял правую руку, посмотрел на ладонь — её-то ему действительно недавно пришивали, и он это помнил. Сейчас и ладонь, и нога были на месте. И — татуировка. На левом плече, где у него стояла «10» — двузначное число, специально выбитое чтобы все видели, кто в Эспаде последний, — теперь оставалась только одна цифра. Единица растворилась, словно её и не было. Осталась круглая, ровная «0». Зараки заметил это последним. Сначала он заметил рейацу — оно, конечно, было заметно сразу. Потом он заметил ногу. И только потом, когда Ямми инстинктивно поднял правую руку и хлопнул себя по левому плечу, как делают мужчины, проверяя, всё ли на месте — Зараки увидел татуировку. И прищурил левый глаз. Правый по-прежнему был закрыт. — Хо, — сказал Зараки. Не вопросительно. Удовлетворённо. Ямми поднял подбородок. Кровь на его лице уже подсохла, и на этом фоне его налившиеся красным глаза выглядели как два уголька в золе. — Слушай сюда, шинигами. — Голос его был на удивление ровный, и это пугало больше, чем рык. — Айзен-сама дал нам номера. От нуля до девяти. И я тебе сейчас объясню, что это значит. В Эспаде нет десятого. Никогда не было. То, что ты видел до этого — это была моя печать. Я Серо Эспада. Я Ямми Льярго. Я тот, кого Айзен-сама держал последним, потому что я не вмещаюсь в начало. Зараки наклонил голову. Уголки рта чуть приподнялись. — Хорошо. Понял. Что ещё? — Что значит «что ещё»?! — Ну. — Зараки развёл правой рукой с Асаучи. — Я думал, что-то будет ещё. Кроме речи. Ты вырос на полметра. Нога пришла обратно. Татуировка поменялась. Это всё, или ты ещё что-нибудь покажешь? Ямми зарычал. — Я ПОКАЖУ. И двинулся вперёд. Д-дон! В этот раз он был быстрее. Заметно быстрее. Сонидо его теперь было не одиночным шагом, а серией — три, четыре прыжка в одну секунду, с разных направлений, и каждый заканчивался ударом. Кулаки, локти, колено, снова кулак. Зараки уклонялся той же одной рукой — правой, с Асаучи, — и теперь уже работал чуть серьёзнее. Каждый удар Ямми приходилось не игнорировать, а отводить клинком, и от каждого касания Асаучи в руке у Зараки чувствовался отдача. Иерро у Серо Эспады в форме ресуррексиона было совсем другого порядка плотности. — Хорошо, — пробормотал Зараки сквозь зубы, парируя локоть и одновременно уклоняясь от кулака. — Уже лучше. — Заткнись! — Ямми ударил с разворота. — Заткнись, шинигами, заткнись! Зараки засмеялся. Низко, коротко. И тогда он сделал то, чего не делал с самого начала боя. Он вынул левую руку из кармана. Не для удара — он не собирался брать Асаучи в обе руки, не на этой стадии. Левая рука просто опустилась вдоль бедра, расслабленно, готовая. Это был сигнал, который Ямми, не разбиравшийся в шинигами и в их привычках, не понял. Но любой капитан Готея, если бы стоял здесь рядом, прочёл бы это движение сразу: Зараки только что перестал считать этот бой одноруким. И в следующее мгновение Зараки шагнул вперёд — Фш-ш! — оказался у правой руки Ямми и тем же движением, что и до этого, по горизонтали, на уровне плеча, провёл Асаучи. Кость хрустнула не как ветка под снегом, а как сухая доска под кувалдой. Правая рука Ямми отвалилась вместе с плечом и упала на асфальт с тяжёлым мокрым шлепком. Ямми посмотрел на свою отрубленную руку. Потом на пустое плечо. Потом — медленно — на Зараки. И тут Ира включилась всерьёз. Это не было «активацией» в обычном смысле. Меч был уже активирован. Это было то, что Айзен в своё время описывал — между делом, между фразами, как описывают побочное свойство химической реакции — словами «зависимость силы от уровня гнева». Тогда никто из стоявших рядом не понял по-настоящему, что это значит. Сейчас на пустом складском дворе Фальшивой Каракуры это было видно невооружённым глазом. Мышцы под кожей вздулись. Рост — он и так подрос после ресуррексиона до трёх метров — пошёл вверх ещё. Три с половиной. Четыре. Четыре с половиной. Рука начала отрастать обратно — но уже не такая, какая была: толще, бугристее, с грубыми костяными наростами на локте. Плечо вздёрнулось в новое положение, шире прежнего. Воздух над ним заколебался от плотности риацу. Серо, готовое сорваться изо рта, начало гореть тёмно-красным ещё до того, как он его выпустил. — Я… — рык шёл из груди, не из горла. — Я ЧЕМ ЗЛЕЕ… ТЕМ СИЛЬНЕЕ… ШИНИГАМИ! Зараки стоял в трёх шагах. Левая рука вдоль бедра. Правая — с Асаучи, тоже опущена. И вот тогда он сделал то, чего за весь бой не делал ни разу. Он открыл правый глаз. Не потому, что Ямми был угрозой. Не потому, что нужно было больше информации. Просто потому, что хотелось видеть это обоими глазами. Зелёный правый глаз Зараки Кенпачи открылся медленно, как открывается ставня в комнате, где сто лет жили в полутьме, — и впустил в себя свет. Свет в данном случае — это была багровая, плотная, шевелящаяся риацу Серо Эспады, которая росла прямо перед ним. Капитан одиннадцатого отряда улыбнулся. И это была не та его половинчатая ухмылка, и не оскал перед добиванием, и не кривая улыбочка перед ленивым ударом. Это была улыбка во все тридцать два зуба. Широкая, ровная, нечеловеческая. Глаза — оба — горели. — Интересно, — сказал Зараки. Он сказал это негромко. Но голос его услышали и Ямми, и пустой складской двор, и асфальт под ногами, который трескался теперь уже не от аранкара, а от тяжести двух риацу одновременно. — Мне нравится.