Война в фальшивой Каракуре. Альтернативный сценарий

— Эй! Всем приготовиться! На пять секунд после этого наступила тишина. Тишина перед тем, как двадцать человек поднимут двадцать вёдер краски и начнут красить забор. Тринадцать аранкаров смотрели на тридцать девять офицеров. Тридцать девять офицеров смотрели на тринадцать аранкаров. Никто не двигался. Потому что обе стороны знали: первый, кто шагнёт сейчас, без приготовления, без расчёта, без хотя бы минимального плана, — будет первым, кто умрёт глупо. А умирать глупо никому не хотелось. Тринадцать аранкаров были высокомерны. Это было правдой. Это было их природой. Но высокомерие у аранкаров — не тупость; это уверенность, что у них есть время. Они уже выиграли в своей голове, поэтому им было не жалко подождать пять минут, пока шинигами доделают свои маленькие смешные приготовления. «Что они там копошатся», — подумал аранкар, чья маска закрывала всё лицо целиком — белая, с жёлтыми глазами и зубастой нижней челюстью, — скрестив руки и подняв подбородок. «Прощаются, наверное», — подумал коренастый аранкар с бивнями по краям шлема, и эта мысль ему понравилась. «Не важно», — подумал высокий аранкар с треугольниками на скулах, потому что ему действительно было не важно.

* * *

Куккапуро стоял на четвереньках посреди офицеров пятого ранга и пытался решить простой вопрос: бежать или не бежать. В базовой форме он не был силён. Это знал он сам. Это, к счастью для него, не знали окружающие. Плотность его риацу была — где-то на уровне гилиана, если очень повезёт. Что для гилиана много, а для шинигами третьего офицера — оскорбительно мало. Аранкаром он стал сравнительно недавно. И ему сильно не повезло с балансом: при превращении большая часть его силы оказались запечатаны в ресурексионе. У большинства аранкаров в базовой форме оставалось хотя бы треть — нормальная такая «прогулочная» мощность, чтобы при случае не быть лёгкой добычей. У Куккапуро в базе — почти ничего. Только инстинкты, мех и маска. Поэтому Куккапуро сделал то, что любая тварь Уэко Мундо делает в окружении тридцати девяти существ, чья риацу плотнее её собственной. Куккапуро тихо встал. Куккапуро так же тихо развернулся. И, виляя хвостом из стороны в сторону максимально миролюбиво — как делают щенки, проходя мимо чужой собаки на поводке, — пошёл в сторону строя аранкаров. Офицер пятого ранга Десятого отряда, мимо которого Куккапуро прошёл первым, машинально потянулся рукой к асаучи и тут же остановился. «Этот щенок очень слабый аранкар» Офицер опустил руку. Куккапуро на него даже не взглянул — продолжал идти, занятый собственным маршрутом. Кто-то рядом негромко фыркнул. Кто-то проводил его глазами. Никто не остановил. В строю аранкаров за всем этим наблюдал светловолосый в полной маске. — Exacta, — сказал он самому себе. — Выживают те, кто делает правильный выбор. Куккапуро добрался до своих, мягко обошёл ноги долговязого аранкара с клоунской причёской, обнюхал сапог аранкара с длинными рукавами, получил от аранкара с рогом на голове короткое «не время» и сел рядом с ней. Хвост — спокоен. Морда — серьёзная, насколько может быть серьёзной морда щенка. И потом... — АУАУА! Активация ресуррексиона. Данный аранкар не мог нормально произносить слова, потому его активация это вой. Это был низкий, гортанный рык — звук, который издаёт взрослый волк перед атакой. Маленькая морда щенка чуть дрогнула. Туман риацу — белый, плотный, неожиданно густой — поднялся вокруг тела Куккапуро. И из этого тумана начала разворачиваться истинная форма. Куккапуро в базовой форме был щенком. Куккапуро в ресурексионе становился тем, кем был до того, как стал аранкаром: крупным волко-койотом, прыгающим с шей других пустых и пожирающих их. Не гигант — нечто среднее между волком и койотом. Шерсть — белая, гладкая. Маска — на морде, теперь как часть лица, не наклейка. Глаза — жёлтые, очень спокойные. Смотря на его нынешнюю форму, шинигами подумали что поступили верно, не став мешать аранкару.

* * *

Тишина продолжалась, но внутри неё уже двигались люди. Двое разделились ещё за полминуты до того, как щенок шевельнулся. Этим двум хватило одного взгляда друг на друга — короткостриженый с рабочими плечами и бородатый с тёплым взглядом. Фш-ш. Фш-ш. Оба встали — каждый на своём краю офицерского строя, спиной к спине, лицом к разным флангам. Асаучи в руках. Пауза — короткая, рабочая, как вдох перед нырком. — Собери и раздели, Кёю. Асаучи короткостриженого не вспыхнуло и не зазвенело. Оно просто... рассыпалось. Тихо, почти беззвучно — как колода карт, которую роняют на стол. Клинок, рукоять, гарда — всё это в одну секунду потеряло форму меча и превратилось в стопку тонких листов бумаги. Ровных. Белых. Размером в ладонь. На каждом — два иероглифа чёрной тушью: 共有. Он поймал стопку. Даже не посмотрел на неё — просто сжал в руке, как привычное, давно своё. — Пойми, Томё. У бородатого вышло иначе. Его асаучи медленно изменило форму — не рассыпалось, а перетекло. Клинок потемнел, сузился, вытянулся. Гарда исчезла. Рукоять стала длиннее, и на её конце медленно проступило острие — не режущее, а конусное, как у копья. Поверхность занпакто стала матовой, воскообразной. И сверху, там где должен был быть наконечник, появился огонёк — маленький, устойчивый, совершенно невозмутимый. Горящий так, как горят свечи в старых храмах: без дрожи, без дыма, без спешки. Копьё-свеча. Бородатый держал его без напряжения — так держат инструмент, которым пользуются давно. — Иди. Я следом. — Хорошо. Фш-ш! Короткостриженый появился рядом с офицером Седьмого отряда. — Куда положить? — ...Микио? — Шикай. Способность потом поймёшь. Офицер сообразил быстро. Подставил тыльную сторону руки. Бумага вспыхнула мягким зеленоватым свечением, иероглиф перешёл на кожу и остался — не нарисованный, а как бы впечатанный изнутри. — Готово. Дальше. Фш-ш! Следующий. Этот успел поднять рукав — на запястье. Следующий — на спину, потому что был в сидячей готовности и не хотел распрямляться. Следующий вообще отвернулся и подставил шею. К пятой татуировке стало ясно, что времени на эстетику нет. Шестой получил иероглиф на лоб. Седьмой — на щёку. Восьмой попросил «куда угодно, только быстрее» и получил на нос — Микио прицелился аккуратно, но всё равно вышло на нос, потому что офицер моргнул и наклонил голову в неудобный момент. Офицер Пятого отряда — рыжеволосый, с одати за плечом — увидев на офицере Тринадцатого иероглиф прямо посреди щеки, не выдержал: — Это что, тренд, Горо? — Тихо. Дай руку. Данный офицер дал руку. Получил аккуратный иероглиф на тыльной стороне ладони. Посмотрел. Хмыкнул. — ...Стиль. Где-то параллельно, по тому же фронту, но не повторяя маршрут Микио, шёл бородатый. У него в руках было копьё в форме свечи — рабочий шикай, мягкий свет, ровное тепло на расстоянии. Он останавливался у каждого офицера и аккуратно касался указательным пальцем плеча, локтя, спины — где придётся. На месте касания оставался едва заметный восковой след. Тёплый и почти прозрачный. — Что это? — спросил кто-то. — Маяк. — Какой маяк? — Когда потребуется — поймёшь. Горо шёл дальше. Молча. Иногда улыбаясь — той скупой улыбкой, которая у людей заменяет ободрение. В строю аранкаров за этим тоже наблюдали. «Прощаются, точно» — снова подумал коренастый аранкар с бивнями по краям шлема. «Глупо», — подумал высокий аранкар с треугольниками на скулах. Никто из тринадцати не двинулся. Им было всё равно. Им было лень. Никто, кроме девушки с паучьей маской на половину лица. Она стояла в полушаге позади аранкара с рогом на голове, и смотрела на двух мечущихся между офицерами шинигами уже четвёртую секунду. Сначала — без интереса. На третьей секунде — с лёгким любопытством. На четвёртой — с тем самым стянутым в груди ощущением, которое научный руководитель её прошлого хозяина называл «инстинктом образца». «Эти двое делают что-то, что меняет систему». — Начни безумную пляску, Теларанья Пальцы коснулись маски — той половины черепа, что закрывала правую сторону лица. Касание было аккуратным, почти нежным, как трогают что-то хрупкое. И маска начала расходиться. Не трескаться, не ломаться — именно расходиться, как ткань, которую тянут за нить. Кость разделялась на волокна, волокна вытягивались, и то, что секунду назад было твёрдой белой поверхностью, теперь текло вниз тонкими нитями — прозрачными, зеленоватыми, почти невидимыми в воздухе, если не смотреть прямо. Нити опускались по плечам. Огибали спину. И тогда спина начала двигаться. Не резко. Медленно — с тем нехорошим спокойствием, с которым двигаются вещи, которые не должны двигаться. Ткань платья натянулась, разошлась в четырёх местах, и оттуда — методично, одна за другой — вышли лапы. Четыре. Паучьи. С острыми когтями на концах, загнутыми внутрь, как крючья. Рока опустила руку. Лицо — открытое теперь, без маски. Спокойное. — Ресурексион с начала боя? Странно для вигэ́симо куáрто, Рока Парамария Саркастически отметил аранкар с маской тигра на голове. Роке было все равно, её задача это сбор информации Нити с маски не исчезли — они просто осели на плечах и запястьях, тихие, готовые. Она медленно подняла руку и тонкие, почти прозрачные нити, тянущиеся из её спины и плеч, поползли вперёд, плоско над асфальтом, мимо ботинок аранкаров, дальше, дальше Нити Негасьена. Их главное свойство — связываться с объектом и считывать информацию о его духовной структуре. Первая нить нашла риацу Микио. Вторая, риацу Горо. Через две секунды Рока знала о шикаях обоих почти всё, что можно было узнать через нити: имя, базовую функцию, цену активации, направление воздействия. «Цепь. Делит стоимость техник между всеми носителями. И физическая усталость, и ментальная». Рока вдохнула. «Это конец боя для большинства, не сделаем то же самое». Она повернулась к аранкару с рогом на голове. — Эмилоу Аппачи — Что — Нам нужно повторить их тактику Рока коротко, без эмоций, рассказала. Эмилоу слушала со всё более кислым лицом. Когда Рока закончила, Аппачи выдала первое, что пришло в голову: — Татуировку?! — Да. — На мне?! — На всех. — На всех ТРИНАДЦАТИ. — Да. — Ты... ты предлагаешь, чтобы Эспада ходила с одинаковыми каракулями?! — Да. Апачи открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Соседний аранкар женского пола прикрыла рукавом губы, и в этом прикрытии чувствовалась чистая, неразбавленная радость — даже однорукая, она находила в позоре своего союзника маленькое личное чудо. — ...Мила Роза — Что? — Скажи ей, что это идиотизм. Мила Роза посмотрела на Аппачи. Потом на Року. Потом на тридцать девять офицеров впереди. Потом на двух мечущихся между ними шинигами с бумажками. — Это не идиотизм. Это её работа. Апачи, делай что она говорит . — ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! Рока, не дожидаясь конца спора, уже приготовила первый лист бумаги. Внешне похожий на лист Микио — почти. На её листе иероглиф был тот же, 共有, но прорисованный нитями паутины, тончайшими и зеленоватыми. — Первой — мне, — сказала она ровно. — Иначе вы не дадите. И приложила лист к собственному предплечью. Иероглиф впитался в кожу. — Следующая — ты. — ...Мила! — Молчи и подставляй руку. Апачи, рыча, подставила руку. На запястье. Иероглиф впитался. Апачи моментально проверила: рука на месте, кожа на месте, мир на месте. — Я тебя ненавижу, Рока. — Знаю. Дальше пошло быстрее. Мила Роза — на плечо, спокойно. Аранк с закрытыми рукавом губами— на тыльную сторону ладони, аккуратно. Куккапуро — Рока секунду подумала и приложила лист прямо к лбу. Куккапуро посмотрел вверх. Высунул язык. Не понял. Аранкар с клоунской причёской замычал. На его языке это значило «давай». На грудь. С фрассионами Баррагана было сложнее. — Я не понимаю, зачем мне это, — сказал аранкар с с жёлтыми глазами и скрестил руки. — Шикай шинигами делает их всех связанной системой. Стоимость их техник делится между всеми участницами цепи. Они смогут сражаться многократно дольше, чем должны. — И ты предлагаешь нам сделать то же. Рока просто показала запястье. Аранкар посмотрел. Подумал. Сделал то, что у него заменяло выбор: «exacta». — Кладите. На плечо. Под броню. Чтобы не было видно. Высокий аранкар с треугольниками согласился без слов. Просто наклонил голову. Иероглиф лёг ему на шею. Аранкар с с бивнями по краям шлема поморщился, но согласился, потому что лень спорить. Аранкар с маской тигра ухмыльнулся: — Куда? — Куда хочешь. — На щёку. Чтобы все видели. Стиль. Аранкар с с длинными рукавами за его спиной издала очень тихий, очень короткий звук, который у неё означал согласие. Но у аранкара с красными татуировками возникла своя ситуация — Бумагу. На меня. — Он сделал жест, означающий «ничтожный человек предлагает Воину унижение». — Объясни. Полностью. Перед моим господином ты тоже бы стояла с такой просьбой? — Перед твоим господином я бы вообще не стояла, — сказала Рока ровно. — Перед твоим господином сейчас стоит главнокомандующий готея. И они пытаются убить друг друга. Я предлагаю тебе сделать так, чтобы ты дрался долго. Это достоинство воина или нет? Аранкар замолчал. Подумал. Хрустнул шеей. — ...Достоинство. — Куда положить? — На грудь. Между татуировками. Это будет... — он искал слово. — Это будет ритуально. Рока приложила лист на грудь. Иероглиф впитался между красными татуировками данного аранкара. Он посмотрел вниз. Удовлетворённо хмыкнул. Аранкар с повязкой на глазу согласился молча. Под повязку на глазу. Кудрявый аранкар с диадемой категорически отказался: «На моё лицо?! Ты сумасшедшая!» — пока сосед не указала, что у него есть запястье. Аранкар рассмотрел запястье. Подумал. «Хорошо. Только маленький». Иероглиф лёг на тыльную сторону руки, аккуратный, как татуировка благородной дамы. Тринадцать. Тринадцать иероглифов. Тринадцать точек цепи. Рока выдохнула. Каждая отдельная точка её цепи носила в себе значительно больше риацу, чем каждая отдельная точка цепи того шинигами. В сумме оба фронта стали приблизительно равны по совокупному ресурсу. «Ничья по дисбалансу», — подумала Рока. Сама она этой ничьей не радовалась. Она просто стояла и смотрела на нити Негасьена, которые продолжали тянуться к строю шинигами, считывать и копировать всё, что там успевало активироваться.

* * *

Шинигами с потухшим взглядом стоял чуть в стороне от основного строя и смотрел на аранкара в маске со скрещёнными руками. Рука легла на рукоять асаучи. — Озари меня и себя, Кёю. Асаучи начало меняться — не вспышкой, не звоном, а тихо, как тает лёд на ладони. Клинок сужался, истончался, терял металлическую плотность. Рукоять уходила следом — растворялась в пальцах, не оставляя ни веса, ни тепла. Через несколько секунд от меча не осталось ничего, кроме двух крошечных предметов на раскрытой ладони. Две линзы. Тонкие, почти прозрачные — если держать против света, едва угадывается слабое преломление по краю. Никакого свечения, никакого риацу на поверхности. Просто стекло. Просто два маленьких круга, лежащих рядом. Сигэки смотрел на них секунду. Потом поднял одну — аккуратно, двумя пальцами — и сжал в кулаке. Вторую оставил на ладони. Одна — его. Вторая — для того, кому он решит её отдать. — Окикиба-сан. — Сигэки Оба кивнули друг другу Третий офицер Первого отряда, ветеран на той самой ступени старости, на которой шинигами уже не считают свои века, повернул голову. Сигэки просто передал предмет, а Окикиба не стал уточнять. Молча принял линзу, поднял её к левому глазу, моргнул — и линза втянулась под веко мягко, без сопротивления, как капля воды в губку. Сигэки тут же повернулся к шинигами с намотанными предплечьями. — Хадзухиро-сан, вторая. Тебе. — Зачем? — Потому что ты быстрейший в этом фронте. Если что-то выкинет тот аранкар в маске — ты будешь первым, кто сможет к нам прийти. Хадзухиро посмотрел на линзу. Посмотрел на Сигэки. Посмотрел на маску того странного аранкара со скрещёнными руками. Все третьи офицеры поняли одно: Этот аранкар иной. Сложно объяснить как именно он отличается. Но чутье тех кто провёл в сражениях сотни лет сразу распознало что данного аранкара надо опасаться. — Ладно. Принял линзу. Левый глаз. Моргнул. Линза втянулась. Сигэки выдохнул. Две точки наблюдения, мгновенный обмен. Оба шинигами начали видеть глазами друг друга

* * *

Шинигами с очень тонкими руками стоял на задней линии строя и держал асаучи двумя руками — не в боевой стойке, а иначе. Спокойно. Как держат что-то, с чем сейчас будут работать, а не сражаться. — Осмотрись в забвении, Сайсики. Асаучи не сопротивлялось. Оно просто начало меняться — с рукояти, не с клинка. Рукоять размягчилась, вытянулась, стала тоньше. Обмотка разошлась и исчезла. Гарда втянулась внутрь, как будто её никогда не было. Клинок последним — он не сломался и не растворился, а медленно свернулся, уплотнился, сжался в короткий стержень. Стержень изогнулся. На конце его проступил пучок — мягкий, тёмный, плотный. Шинигами держал в руках фуде. Кисть была тяжелее, чем выглядела — риацу сидело в ней плотно, не рассеиваясь. Хвост чуть качнулся сам по себе, когда шинигами переложил её в правую руку, как будто пробуя — здесь ли хозяин, готов ли. Он поднял глаза на пустую стену воздуха перед собой. Перед ним — пустая стена воздуха. Не настоящая стена. Просто участок, который он выбрал и который собирался превратить в холст. Кисть в его руке не была обычной кистью. Она была фуде — традиционная каллиграфическая кисть, но не из конского волоса, а из сжатой риацу. Хвост был мягкий и тяжёлый одновременно, и кисть пела, когда он держал её правильно. Возможности — писать в пространстве иероглифы цветов и заставлять смотрящих ощущать связанные с цветом эмоции. Мастер Каллиграфии выбрал цвет уже давно: иероглиф 青 Голубой. Причина простая, но точная: для шинигами голубой — это спокойствие, ясность, доверие, дом. Для аранкаров... для тех кто большую часть жизни были пустыми, голубой почти ничто. Пустые в Уэко Мундо редко видят что-либо, кроме белого песка и луны над ним. Голубой в их восприятии не имеет глубокого культурного шлейфа. Это и был замысел. Он мог бы рисовать иероглиф размером с человека. Это было бы быстрее. Но он выбрал — размером с дом. Чтобы видели все. Чтобы видели и в полукилометре, и в километре, и через всю Каракуру. Чтобы те, кто не успел подумать о голубом, всё равно его увидели. Двое офицеров Тринадцатого отряда встали по бокам — прикрыть. Один — асаучи, второй — бакудо. Не для боя. Чтобы случайный осколок войны не отвлёк шинигами от штриха. — Постарайся, Токихару Кисть пошла. В воздухе, над крышей трёхэтажного здания фальшивой Каракуры, начала проявляться первая линия. Тонкая. Голубая. Потом вторая. Потом третья. Иероглиф 青 рисовался у шинигами как медленная медитация, без спешки, с тем самым ритмом, который Джуширо Укитаке гасил столетиями в его поколении. Где-то у горизонта между Бараганом и Ямамото поднимался очередной столб пара и пепла. Где-то ближе кричал Гриммджоу, кричал Маюри, бежал Зомарри за Хицугаей. Где-то наверху Старк играл в сёги. А здесь, на пятом этаже фальшивого здания, спокойный шинигами рисовал кистью три иероглифные линии на воздухе.

* * *

Шинигами с мягкой улыбкой стоял и смотрел на асаучи в руке дольше, чем нужно. Не из нерешительности. Из того особого молчания, которое бывает перед тем, что ты делаешь неохотно — но делаешь, потому что надо. — Заворожи всех песней, Кокорооки. Асаучи начало меняться с клинка. Металл не таял и не рассыпался — он расслаивался. Тонкими пластинами, одна за другой, как страницы книги, которую листает ветер. Пластины складывались, изгибались, соединялись в гармошку — меха из потемневшего металла, мягкие на вид, но плотные на ощупь. Рукоять расширилась, стала корпусом. Гарда разошлась по бокам решётчатыми грилями, за которыми угадывались тонкие металлические трости. Гармошка. Тяжёлая, рабочая, без украшений. Шинигами смотрел на неё секунду. Потом Токихару закончил иероглиф. Горо зажёг первый огонёк над помеченными офицерами. Фронт выровнялся — не физически, а как-то иначе, изнутри. И офицер вдохнул. Поднял меха. Прижал к плечу. И заиграл. Мелодия пошла не громкая, не воинственная. Она была странная — что-то между маршем и колыбельной, с тем особым ритмом, который никогда не пишут на нотных листах, потому что он никогда не получится дважды одинаковым. Шинигами играл то, что слышал внутри себя. Внутри себя он слышал спокойствие, надежду, лёгкую гордость, тёплую готовность. Это и пошло наружу. Тридцать девять шинигами стояли в строю, и каждый из них почувствовал, как внутри что-то расправляется. Не громкая воодушевлённость. Тихая. Та, которая остаётся, когда отшумят аплодисменты. Лица не изменились. Стойки не изменились. Изменились пульсы. — Сёта, твоя музыка севодня хотя бы нормальная... Прокомментировал соседний шинигами По другую сторону поля аранкар со скрещенными руками неожиданно ощутил приятный укол в груди. Что-то ровное. Что-то правильное. Он нахмурился. «Что это?» Аранкар с треугольниками, до этого моргавший раз в полминуты, моргнул лишний раз и посмотрел в небо. Небо ему понравилось. Аранкар с с бивнями на шлеме перестал ухмыляться. Не нахмурился. Просто... перестал. Аранкар с диадемой поправил волосы. Аранкар с татуировками расправил плечи и почувствовал, как боевой дух — который у него и так был всегда — стал чище. Прозрачнее. Лёгче. «Что это за... — подумал он. — Что это, тактика шинигами?» Этот шикай действительно мотивировал. Без разбора. Сёта это знал. Сёта это принимал. У него не было выбора: его шикай был такой. Он мог либо играть, либо не играть, и не играть сейчас было нельзя. Горо рядом тихо засмеялся — той скупой смешинкой, которая означает «ну да, и аранкары тоже, что поделаешь». Токихару посмотрел вниз с крыши на иероглиф, всмотрелся в собственный труд и пожал плечами. «Зато наши — точно сильнее».

* * *

Когда мелодия Сёты окрепла и устоялась, Аранкар с маской на все лицо наконец сделал свой первый шаг. Он не пошёл сам. Он отошёл от строя на четыре шага — налево, в открытое пространство между двумя зданиями, где было место для разворота. Скрестил руки. И стал смотреть. Он смотрел не на офицеров целиком. Он смотрел в плотность их риацу. Это была его сильная сторона, его «зрение» — точнее любого рейкаку, потому что Финдор оценивал не размер ауры, а её плотность. Тридцать девять точек. У каждой — свой объём, своя плотность, своя «температура». Большинство — равны между собой. Пятые офицеры в среднем плотнее, чем рядовые шинигами, но не настолько, чтобы это бросалось. Четвёртые — заметно крепче. Третьи — отдельный пласт. Аранкар медленно поднял руку и показал пальцем. — Ты. Первым указывал на Генширо. — Ты. Шинигами с аномально развитыми руками, стоял спокойно, асаучи в руках. — И ты. Внешне стандартный шинигами. Асаучи в ножнах. Не двинулся, только наклонил голову. — Вы подходите под нужные условия, — сказал Финдор. — Exacta. Никаких объяснений. Никакой проверки. Просто его «зрение» уже всё ему сказало. Три самых плотных риацу в этом фронте. Три интересных испытания, которые он мог себе выбрать в этом бою. Окикиба обменялся коротким взглядом с Юкио. Тосиюки и так уже шёл вперёд. — Идём, — сказал Окикиба ровно. — Не будем заставлять его ждать. Эти трое, в любом случае, должны были сражаться с кем-то. Какая разница, с кем именно. Если аранкар сам облегчает работу выбора — слава ему. Но сначала... Три руки легли на три рукояти. Почти одновременно — не сговариваясь, просто каждый знал, когда. — Озари по дуге, Ничирин. Асаучи Генширо вспыхнуло — не пламенем, а светом. Белым, плотным, почти неприятным для глаз. Клинок начал расширяться, загибаться с обоих концов, пока не замкнулся в кольцо — чакрам с раскалёнными краями. В центре кольца сформировалась сфера: маленькая, ослепительная, тихо гудящая на одной ноте. Жар от неё был ощутим даже в двух шагах. — Озолоти этот мир, Кинкайдзан. Асаучи шинигами с тяжелыми руками потяжелело раньше, чем изменило форму — сначала просто стало тяжёлым, как будто внутри клинка появился металл плотнее обычного. Потом форма пошла. Клинок расплющился, расширился, рукоять удлинилась и изогнулась. Золото проступало медленно — сначала отдельными прожилками, потом залило поверхность целиком. Лопата. Тяжёлая, золотая, совершенно серьёзная. — Запрещай, Нуикин. У третьего шинигами асаучи вытянулось — плавно, без рывков. Клинок сузился, стал древком. На конце проступило навершие нагинаты с тонким изогнутым жалом. И следом — нить. Она появилась у основания наконечника сама по себе, без усилия, тонкая и почти невидимая, и тихо покачивалась в воздухе, ожидая. Три шикая. Одновременно. Аракар кивнул Потом сделал кое-что неожиданное. Разжал скрещенные руки. Выпрямился — не в боевую стойку, а именно выпрямился, как человек который собирается говорить официально. И произнёс — чётко, без театральности, просто как факт: — Моё имя Финдор Калиас. Звание узнаете, если сможете меня удивить, шинигами. Пауза. Короткая. Окикиба первым: — Генширо Окикиба. Третий офицер Первого отряда. Юкио — без паузы после него: — Юкио Гэккōин. Третий офицер Шестого отряда. Тосиюки последним — коротко, без интонации: — Тосиюки Като. Третий офицер Десятого отряда. Финдор выслушал всех троих. Опустил взгляд на три шикая перед собой — чакрам с солнечной сферой, золотую лопату, нагинату с нитью. — Exacta, — сказал он тихо, уже для себя. И шагнул вперёд.

* * *

Данный шинигами вышел из строя сам. Попутно активируя шикай. — Познай, Миаи. Он шёл, пока асаучи менялось в руке — не останавливаясь, не глядя вниз. Клинок утолщался с конца, набирал вес, металл перераспределялся от острия к навершию. Лезвие исчезло — втянулось в расширяющуюся головку. Рукоять осталась рукоятью, только стала чуть длиннее, удобнее для одной руки. На конце булавы последней проступила чарка — небольшая, аккуратная, с ровным краем. Не украшение. Часть конструкции. Готово. Кёко даже не замедлился. Не выбежал. Не рванул через шунпо. Просто сделал десять шагов вперёд, как человек, идущий пригласить даму на танец. Булава Миаи с чаркой на конце — на правом плече. Он остановился в пятнадцати метрах от строя аранкаров и поклонился. Поклон не был ни иронией, ни шуткой — это была чистая школа Шунсуя Кьёраку, наследованная пятью с лишним веками службы. — Мем, — сказал он, обращаясь к Апачи, — не разрешите составить вам компанию? Апачи моргнула. Апачи моргнула снова. Апачи перевела взгляд на аранкара с закрытым ртом, потом на Мила Розу, потом обратно на этого шинигами с булавой, чаркой и поклоном. И, неожиданно для самой себя, не нашла что сказать. «Что» «Что это сейчас было». Иккаку Мадараме, наблюдавший за этим из третьего ряда Одиннадцатого, скривил лицо. — Восьмой отряд и на войне восьмой... Шинигами не спешил. Он стоял в позе ожидания. Что-то в нём подсказывало Апачи, что если она сейчас просто кивнёт — этот шинигами поведёт её, как партнёршу, в сторону какой-нибудь пустой площадки. И там — будет бой. Но какой-то очень странный бой, в котором правила, как ей казалось, будут диктоваться не ей. Это её и взбесило. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! Кёко улыбнулся вежливо. — Прошу. Но прежде — не откажете в любезности представиться, мем? Традиция. Апачи открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Милу Розу — та смотрела в сторону с видом человека который здесь случайно. Посмотрела на аранкара с закрытым ртом — та прикрывала рукавом губы с выражением тихого наслаждения происходящим. — ...Эмилоу Апачи. кинкуахéсимо куáрто — процедила она сквозь зубы. Шинигами снова поклонился — так же аккуратно, так же без тени иронии. — Приятно познакомиться, Эмилоу Апачи. — Выпрямился. — Кёко Миура, четвёртый офицер Восьмого отряда. К вашим услугам. Апачи смотрела на него секунду. — ЧЕТВЁРТЫЙ ОФИЦЕР?! — Именно. — Ты — ЧЕТВЁРТЫЙ ОФИЦЕР — пришёл ко мне?! Сун-Сун за его спиной издала очень тихий, очень короткий звук, который у неё означал согласие. — ...Какой милый мальчик.

* * *

Аранкар с клоунской причёской пошёл сам. Без выбора, без оценки, без анализа. Он просто посмотрел в сторону строя шинигами, увидел движение и пошёл. Голова чуть наклонена. Руки — длинные, непропорционально длинные — болтались по бокам. Он не говорил. Он издавал звуки. «Шинигами были перед ним. Шинигами надо ломать». Два шинигами вышли ему навстречу без обсуждений — просто посмотрели друг на друга, и каждый понял. Оба знали друг друга триста лет. Они вместе пили саке у Шунсуя сто двадцать раз, дрались бок о бок в учебных спаррингах четыреста раз, и оба считали другого надёжным, как стена. Поэтому слова им не требовались. — Время работать, Синдо. Асаучи первого шинигами не вытянулось и не расширилось — оно укоротилось. Клинок сжался, подтянулся, лишился всего лишнего. Форма стала прямой, обоюдоострой, без изгиба — не катана, не тесак, а именно спата. Рукоять легла в ладонь плотно, без зазора. И от клинка пошла вибрация — едва слышная, на грани восприятия, как натянутая струна перед тем, как по ней ударят. — Унеси, Хаятэ. У второго вышло иначе. Его асаучи не уменьшилось — оно росло. Медленно, с усилием, как будто металл нехотя тянулся из рукояти. Клинок вытягивался, набирал длину, пока не перестал помещаться в одной руке. Кэнтаро перехватил двумя — спокойно, привычно. Одати легло на плечо. От него тянуло ветром — тихим пока, сдержанным. Они шли вперёд. Аранкар с клоунской причёской смотрел на двоих. Издал звук, означающий «два». И качнулся навстречу тяжелее. Среднестатистическая шинигами — та что с вибрирующей спатой — остановилась в нескольких шагах от него и спокойно спросила: — Подозреваю, у тебя нет имени, аранкар? Ответа не последовало. Только звук. Но сзади — негромко, без интонации — отозвалась девушка с паучьей маской на половину лица: — Он не слишком умный, шинигами. Но имя у него имеется. Заэльапорро-сама дал ему имя Медазеппи. Куарэ́нта. Оба шинигами переглянулись. Коротко. Потом повернулись обратно к здоровяку. — Ая Кобаяси, — сказала первая. — Четвёртый офицер Пятого отряда. — Кэнтаро Мори, — сказал рыжеволосый с одати на плече. — Пятый офицер Пятого отряда. Медазеппи смотрел на них. Потом медленно — очень медленно — наклонил голову вперёд. Кэнтаро хмыкнул. — Сказали, ты не слишком умный. Но на приветствие ответил... Хорошо.

* * *

Иккаку Мадараме и его напарник с телосложением горилы сделали свой выбор без слов. Иккаку посмотрел на Милу Розу. Мила Роза посмотрела на Иккаку. Это длилось секунду. И — обоюдно — кивок. Не «договорились». Узнали. — Хидэки. — Понял. Хидэки шёл за Иккаку. Это было его правило: третий офицер выбирает, четвёртый поддерживает. — Расти, Хозукимару. Асаучи Иккаку вытянулось резко — рывком, как будто что-то внутри наконец отпустили. Клинок удлинился, стал нагинатой — широкое лезвие на длинном древке. Иккаку перехватил привычно, без паузы. Потом древко щёлкнуло — разошлось на три секции, соединённые между собой. Трёхзвенный посох с копьевидным наконечником качнулся в руках, примеряясь. — Найди себе цель, Кирэцу. У Хидэки вышло тише. Асаучи не меняло форму — оно просто стало другим на ощупь. Тяжелее. Плотнее. Металл потемнел, стал матовым, почти чёрным. Кусок рельсы лёг в руку с тем особым весом, который сразу говорит: это не для красоты. Два шикая, активированные одновременно. Мила Роза вытащила свой гладиус. — Франческа Мила Роза. Синквэ́нта Си́нко. — Усмехнулась. — Двое. Поиграем? Иккаку перехватил трёхзвенный посох поудобнее. — Иккаку Мадараме. Третий офицер Одиннадцатого отряда. Хидэки стоял за его плечом — спокойно, без позы. Просто стоял, и этого было достаточно. — Хидэки Араки. Четвёртый офицер Одиннадцатого отряда. Мила Роза обвела взглядом обоих. Трёхзвенный посох. Кусок рельсы. Одиннадцатый отряд дважды. Усмешка стала шире. — Одиннадцатый. Понятно. — Гладиус качнулся в руке. — Хоть не скучно будет.

* * *

Данный аранкар хотела стоять в стороне. Это было её первое и единственное желание в этот день: стоять в стороне, прикрывать губы рукавом, наблюдать, давать советы — короткие, точные, ядовитые. Боя она не хотела. Но этот мир не всегда даёт что хочешь. Две фигуры появились прямо перед ней, и аранкар закрыла глаза на секунду — не от страха, а от того особого раздражения, которое бывает, когда неизбежное всё-таки случается. Потом открыла. Опустила руку к асаучи. — Замедли этот мир, Сэйхё. Первая шинигами произнесла команду в тот же момент. Асаучи начало расти — медленно, с усилием, набирая длину и вес. Клинок вытянулся до размеров цвайхендера, широкий, двуручный, требующий пространства. Холод пошёл от лезвия сразу — тихий, ровный, без драмы. На металле проступил иней, осыпался, проступил снова. — Укради, Сикку. У второго шинигами асаучи исчезло почти незаметно — растворилось в ладони, не оставив ни звука, ни света. На правой руке осталась только перчатка. Тканевая, неприметная, плотно облегающая пальцы. Шинигами сжала кулак — проверила. Кивнула сама себе. Аранкар прикрыла рукавом губы. «Меня не оставят в покое». — Ты, — сказала Акико коротко. — Зачем именно я? — спросила Сун-Сун ровно, не двигаясь. — Тихая. Опасные тихие. Сун-Сун прикрыла рукавом губы. Прикрытие было длинным, медленным. «А ведь правда» — Циан Сун-Сун. Синквэ́нта Сэйс. Пауза. Рукав опустился ровно настолько чтобы добавить: — Надеюсь, вы не пожалеете о своём выборе. Акико не отреагировала на интонацию. — Акико Судзуки. Пятый офицер Десятого отряда. Момоко стояла чуть позади — перчатка на правой руке, взгляд прямой, без лишних движений. — Момоко Исикава. Четвёртый офицер Девятого отряда. Сун-Сун посмотрела на обеих. На цвайхендер с инеем. На неприметную тканевую перчатку. Задержалась на перчатке чуть дольше. Рукав снова поднялся к губам. «Вот эта — интереснее».

* * *

Данный аранкар ещё выбирал. Только он выбирал не по плотности риацу. Оценивал угрозу. Это была его специализация под Нойторой — Господин не любил, когда его прерывали, и подданый научился чувствовать, кто из противников может оказаться этим прерывающим. Сейчас Нойторы рядом не было. Но рефлекс остался. Аранкар обвёл глазами фронт. На какой-то секунде задержался на это... нет, этот занят. И этот... Тоже занят. И этот тоже... Но потом всё же Тесла нашёл двух. — Ты, — он показал на одного шинигами — И ты. — Палец сместился на другого — Вы. Оба достаточно опасны. В ответ на слова аранкара шинигами просто... — Вылепи скульптуру, Дзидзай. Асаучи первого шинигами потеряло форму без предупреждения — просто перестало быть мечом. Металл размягчился, потёк, собрался в ладони тяжёлым подвижным комком. Не расплавленный — скорее как глина, которая помнит, что была чем-то твёрдым, и готова стать чем-то твёрдым снова. Шинигами сжал пальцы. Металл послушно сдавился, принял форму кулака — и тут же расслабился обратно, ожидая решения. — Я звезда сцены, Гякко. Асаучи второго шинигами вспыхнуло — коротко, ярко, как первый солнечный луч в окно. Форма изменилась стремительно: клинок расширился с обоих концов симметрично, вытянулся поперёк, рукоять ушла в центр. Двуручный бумеранг лёг за спину сам — Кикё даже не убирала, просто отпустила, и он нашёл место. Сияние от него не прекращалось. Тихое, ровное, настойчивое. Аранкар смотрел на эту пару. Один — клоун с жидким металлом, второй — нечто слепящее за спиной. «Источник хаоса». Чутьё не соврало. Аранкар видел их обоих и понимал на уровне подсознания: Эти двое источник хаоса. Он не мог объяснить почему было это чувство, оно просто существовало и говорило: Лучше выбить их сразу. Чутьё не соврало. Аранкар видел их обоих и понимал на уровне подсознания: эти двое — источник хаоса. Он не мог объяснить почему было это чувство, оно просто существовало и говорило: лучше выбить их сразу. Тем не менее. — Тесла Линдокрус. Синквэ́нта. Коротко. Без театральности. Шинигами с жидким металлом в ладони — почесал затылок свободной рукой. Металл в другой руке лениво сменил форму кулака на форму шара и обратно. — Кадзуюки Мацуда. Пятый офицер Девятого отряда. Вторая шинигами смотрела в другую сторону — туда где сияние бумеранга за спиной отбрасывало блики на ближайшее здание. Потом вспомнила. Повернулась. — Кикё Шихоин. Четвёртый офицер Десятого отряда. — Пауза. — Побрякушки мои, кстати, не трогай. Предупреждаю сразу. Тесла смотрел на неё секунду. «Источник хаоса», — повторил он про себя. Уже без удивления.

* * *

Аранкар с татуировками не стал ждать, пока его выберут. Он сам выбрал — и сделал это в самой эстетичной для себя форме. Поднял правую руку, обнажил клинок на четверть, посмотрел на солнце над фальшивой Каракурой и активировал ресурексион. — Сними с него скальп, Агила. Превращение прошло быстро — у этого аранкара всё в этом смысле было отрепетировано тысячами часов. Через две секунды на месте человека стояла птица: белая орлиная голова, красные перья на груди и руках-крыльях, когти вместо стоп. Татуировки сохранились, но теперь они шли по перьям, не по коже. Аранкар хрустнул шеей. Он был жесток, но не был глуп. И в ответ на данное превращение один из шинигами поднял асаучи. — Признай величие, Гундзё. Асаучи начало меняться с двух концов одновременно. Клинок изгибался — медленно, с усилием, как будто металл сопротивлялся, прежде чем принять новую форму. Изгиб шёл не равномерно: один конец загнулся круче, второй — мягче, и в итоге лук вышел несимметричным, закрученным по спирали — рог барана, а не классическая дуга. Рукоять растворилась последней, перетекла в хват посередине. Но это было только половиной. Ножны за спиной шинигами начали меняться тоже — расширялись, углублялись, теряли форму ножен и приобретали форму колчана. Пустого. Он не смотрел назад — просто опустил руку через плечо, и пальцы нашли стрелу там, где её только что не было. Тетива натянулась. Рядом встал другой шинигами — Уничтожь ложь, Сэйкё. У данного шинигами вышло иначе — без изгибов, без роста. Асаучи просто стало прозрачным. Металл светлел, терял цвет, терял непрозрачность, пока клинок не стал похож на лёд — чистый, без единого пузырька, без единого оттенка. Катана осталась катаной. Только теперь сквозь неё было видно пальцы руки. — Шинигами! Я не съем вас по кускам. Я съем вас целиком. Что вы скажете в ответ? Шинигами с несимметричным луком смотрел на него секунду. Тетива натянута. Стрела на месте. — Сначала имя, аранкар. Аранкар с птичьей головой замер. «...А». Внутри — короткий, почти возмущённый удар по собственному лбу. Он забыл. Он действительно забыл. Ритуал. Выкрикнуть что собираешься сделать — это он помнил. А имя — нет. — Абирама Реддер. Вейнтидо́с. Расправил крылья. Восстановил достоинство. Как будто так и было задумано. Шинигами с луком опустил тетиву на полдюйма — не убрал, просто чуть расслабил. — Сэйран Кучики. Четвёртый офицер Первого отряда. Второй шинигами — с прозрачной катаной — стоял ровно. Сквозь лезвие было видно пальцы. — Аска Гэккōин. Четвёртый офицер Третьего отряда. Реддер посмотрел на обоих. На лук. На лёд. — Хорошо, — сказал он с искренним удовлетворением. — Теперь можно. И поднялся в небо.

* * *

Этот аранкар стоял на месте. Это была его постоянная стратегия — пока другие шли, он стоял. Шинигами сами придут. — Пляши, Хозан Никакой вспышки. Никакого грохота. Просто — тяжесть. Меч в руке первого шинигами остался мечом, но что-то в нём изменилось фундаментально — словно клинок стал плотнее изнутри, налился чем-то, что не было металлом. Лезвие потемнело на треть длины от основания, и с этой тёмной части в воздух начало подниматься что-то почти невидимое — не пар, не дым, а лёгкое марево, как над раскалённым асфальтом в летний день. Запах — резкий, хмельной, почти неприятный. — Поддержи меня, Кёхэки Асаучи второго шинигами не меняло форму — оно росло. Медленно, с усилием, латный рукав на левой руке начал темнеть и расширяться, металл набухал, уплотнялся, пластины нарастали одна поверх другой. Через несколько секунд перед аранкаром была уже не рука шинигами, а нечто среднее между рыцарским доспехом и тараном — от плеча до кулака, с выпирающими рёбрами жёсткости и почти неразличимым встроенным клинком у основания. Металл матовый, без блеска. Очень плотный. — Стреляй, Суйэн Третья шинигами раскрыла копьё резким движением запястья — секция за секцией, щелчок, щелчок, щелчок. Телескопическое древко вытянулось в полный рост, наконечник занял своё место. С наконечника пошёл жар — тихий, сосредоточенный, без пламени. Просто температура, сжатая в острие. Шинигами сложила копьё обратно в компактную форму одним движением — щёлк — и жар остался, никуда не делся. Они пришли. Аранкар посмотрел на них сверху вниз. Он был выше каждого из них на несколько голов — Шинигами, — сказал он спокойно. — Трое. Зачем? Первый, не отвечая, посмотрел на двух союзников. Они переглянулись. — Я думал, я один, — сказал второй. — Я думала, я одна, — сказала третья. — Шихоины думают одинаково. — сказал первый Второй усмехнулся. Первый покачала головой. — Падающая гора, — пробормотал первый, глядя на Чхвенен По. — Идеально подходит. Аранкар наклонил голову. — Я не падаю. — Пока не падаешь Первый вздохнул — негромко, как человек который делает что-то по протоколу потому что так положено. — Тацуфуса Энджоуджи. Третий офицер Восьмого отряда. Аранкар смотрел на него секунду. Потом на двух других. Потом снова на первого. — ...Зачем. — Этикет. Он обдумал это слово. Оно ему ничего особенного не сказало. Но всё же. — Чхвен По. Вейнтисинко. Двое других шинигами переглянулись. Молча. Одним взглядом. Потом — почти одновременно, с разницей в полсекунды: — Тоуки Шихоин. Третий офицер Третьего отряда. — Ракка Шихоин. Пятый офицер Первого отряда. Чхвенен По посмотрел на одного. Потом на другого. — Шихоин. Шихоин. — Голос абсолютно ровный. — Один клан. — Да, — сказал Тоуки. — И всё равно пришли по отдельности. — Так получилось. Чхвен По снова наклонил голову. Обдумывал. — Странный клан.

* * *

Данный аранкар выбрал быстро. Быстрых — он искал быстрых. Это было простое правило. Самый опасный противник для скоростного бойца — другой скоростной боец, потому что он один способен следовать за движениями. Аранкар посмотрел на строй. Первый, явно быстрый И второй тоже явно не медленный. Идеально. Д-дон! Джио появился перед обоими. Оба шинигами в ответ просто... — Смерть есть результат, Дзансин. Асаучи первого шинигами истончалось — методично, без спешки, как будто металл вытягивался изнутри. Клинок сужался, терял ширину, пока не стал тонким, почти игольным. Мизерикордия. Узкий, длинный, отражающий свет фальшивой Каракуры холодной полоской. Сасаки перехватил его в правую руку — привычно, без лишних движений. — Заметь, Кёишо. У второго шинигами асаучи исчезло. Просто исчезло — и на его месте появилось то, что появилось. Клоунский парик. Зелёные и розовые пряди торчали во все стороны. На носу — большие солнечные очки в форме сердечек. На ногах — высокие неудобные каблуки. Левая рука была привязана к телу куском верёвки настолько туго, что плечо явно мешало нормально двигаться. Аранкар моргнул. — ...Это что? — Шикай, — ответил Фумиаки сухо. — Не комментируй. — Какого хрена?! Второй вздохнул. Каблуки скрипнули. — Таков мой шикай, аранкар. Чем мне более неудобно, тем я сильнее. Таковы мои ограничения сейчас. Джио Вега не мог воспринять данное утверждение как ложь. Он явно это ощутил: Плотность риацу данного шинигами резко возросла. На данный момент примерно уровень третьего офицера. Джио внимательно посмотрел на эту пару. Один — клоун, второй — классический убийца.Очень странное сочетание. «Будет интересно» — Джио Вега. Вейнтисэ́йс. — Пауза для эффекта. — Запомните это имя, шинигами! Второй шинигами смотрел на него. Каблуки скрипнули при смене веса. Потом — лёгкая улыбка. Почти незаметная, но есть. — Фумиаки Цунаяширо. Четвёртый офицер Второго отряда. — Очки в форме сердечек блеснули. — Постараемся. Первый шинигами уже смотрел в другую сторону — туда куда Джио через секунду предположительно уйдет. Мизерикордия в правой руке. Взгляд перфекциониста который уже считает углы. — Хадзухиро Сасаки. Третий офицер Второго отряда. Д-дон! Фш-ш! Фш-ш! Трое детей скорости начали свой танец

* * *

Данный аранкар ждал, что его выберут красиво. Это было его всегдашнее ожидание: чтобы пришли красиво, поклонились красиво, сказали красивые слова, и он, как принцесса, лениво подал руку и согласился сразиться с этим невоспитанным человеком, потому что — ах, что поделать, — приходится участвовать в скучных играх грубых мужчин. Реальность пришла иначе. Юмичика появился из строя без объявлений и встал в шести метрах от него. Длинная чёлка над одним глазом, выражение лица — то самое, которое было у него всегда в присутствии любого, кого он подозревал в попытке быть красивее него. Этот взгляд аранкар знал. Этот взгляд аранкар понимал. Этот взгляд означал войну. — Отвратительный, — сказал Юмичика мягко. — Отвратительный? — отозвался аранкар с искренним возмущением. — Ты встречаешь кого-то в первый раз, и первое, что ты делаешь — называешь его отвратительным?! — Я констатирую факт. — Сам ты факт! Рядом с Юмичикой появился второй. Аранкар посмотрел. Узнал клан Кучики по чертам, Айзен, через Гина само собой, всем аранкарам расказывал примерные особенности шинигами пяти благородных кланов. — О. Благородный — Аранкар — сказал шинигами ровно, — у нас своя сцена, не так ли? Мимоходом появился третий шинигами. Аранкар посмотрел на троих. Один — нарцисс, прямой конкурент. Второй— актёр, более тонкий конкурент. Третий— простой работяга но самый раздражающий тип противника, потому что от таких не знаешь, чего ждать. — ...Принцесса принимает. На что в ответ трое активировали дзанпакто — Расцветай, Фудзи Кудзяку. Асаучи Юмичики перввспыхнуло — не белым, не золотым, а сиреневым. Тускловатым, приглушённым, как цвет глицинии в тени. Клинок разошёлся на несколько лезвий, каждое из которых потянулось вниз гибкой лозой. Лозы качнулись, распустились на концах бутонами — фиолетовыми, закрытыми, ожидающими. Рурииро Кудзяку дулся. Это чувствовалось даже через форму — что-то в лозах было чуть вялым, чуть менее живым, чем должно было быть. Юмичика знал это. Юмичика не обращал внимания. — Изменись, Сэнмэн-якуса. Асаучи второго шинигами исчезло в руке — просто перестало быть мечом. На голове появился металлический парик: жёсткий, тяжёлый, с сотнями металлических волос, которые легли ровно, аккуратно, как у человека, только что вышедшего на сцену. Байсэй не пошевелился. Просто стоял — и уже был другим. — Оскверни, Кэцумяку. Асаучи третьего шинигами вытянулось, истончилось, и на конце появился снаряд — острый, тяжёлый. Верёвка змеёй пошла следом, разматываясь из рукояти. Шэн бяо. Рикичи поймал снаряд в левую руку, верёвку — в правую. Примерился. Кулхорн смотрел на троих, и немного улыбнулся. Приемлемая аудитория для принцессы Аранкар смотрел на троих и немного улыбнулся. Приемлемая аудитория для принцессы. — Принцесса должна представиться. — Выпрямился. Поднял подбородок. — Имя мне Шарлотта Кулхорн. Вэ́йнтэ. Аплодируйте! Тишина. Юмичика не аплодировал. Он засмеялся — тихо, почти про себя, с тем особым выражением человека который нашёл что-то одновременно отвратительным и забавным. Второй— металлический парик, безупречная осанка Кучики — медленно склонил голову. Именно так, как кланяются на сцене. Не издевательски. Всерьёз. — Байсэй Кучики. Четвёртый офицер Шестого отряда. — Пауза. — Честь выступить. Третий посмотрел на Байсэя. Потом на Кулхорна. Потом снова на Байсэя. И решил. Тоже склонил голову. Чуть неловко — не так отточено как у Кучики, но искренне. — Рикичи Юки. Пятый офицер Шестого отряда. Юмичика выждал секунду. Посмотрел на обоих с лёгким осуждением. — Юмичика Аясегава. Пятый офицер Одиннадцатого отряда. — И добавил, без паузы: — Аплодисментов не будет.

* * *

Данный аранкар ничего не делал. Он стоял и ждал, потому что это была его стратегия всегда — ждать, пока противник выдохнется. Он умел ждать. Это было одно из немногих, что он умел. Двое шинигами подошли к нему через шунпо, он даже не поднял головы сразу. — Отпусти наваждение, Дзуйун. Асаучи Первой шинигами менялось неторопливо — под стать хозяйке. Клинок расширялся, укорачивался, набирал вес с каждой секундой. Лезвие стало широким, топорным, с толстым обухом. Рукоять утолщилась, удлинилась — и в самой её середине проступило отверстие. Круглое, аккуратное. Трубка для курения легла в рукоять так естественно, словно всегда там была. Кионе закинула топор на плечо. — Выполни задачу, Кагэнуи. У второго вышло быстро — без лишнего. Асаучи вытянулось, сузилось, стало тонким и прямым. Не катана — рапира. Длинная, узкая, с едва заметным блеском на острие. Не от света. От чего-то другого — влажного, почти незаметного. Рэн взял рапиру в правую руку. Аранкар наконец поднял глаза. — Двое... Почему вы? — Идёт война. Выбрали. — И всё? — И всё. Аракар посмотрел на первого шинигами. Маленькая, открытая лицом, не агрессивная. Топор за плечом — да, серьёзный. И рапира второго— да, серьёзная. Но никакого пафоса. «Скучные» — Хорошо, — сказал он лениво. — Идём. Первая шинигами не двинулась. — А имена? — сказала она просто, без упрёка. — Думала, аранкары имеют базовый этикет. Аранкар посмотрел на неё. Потом на рапиру второго. Потом снова на неё. — ...Зачем. — Затем. Он помолчал секунду. Потом пожал плечом — одним, лениво. — Нирге Пардук. Вейнтисье́тэ. Шинигами кивнула. Закинула топор поудобнее. — Кионе Котецу. Третий офицер Тринадцатого отряда. — Пауза. Достала трубку. — Приятно познакомиться. Рэн стоял чуть позади. Рапира в руке. Взгляд уже где-то на позиции, а не на разговоре. — Рэн Такахаси. Пятый офицер Второго отряда. Всё. Больше ни слова. Пардук посмотрел на второго шинигами. Потом на первую. — Скучные, — повторил он про себя. Вслух не сказал. Кионе подняла трубку, набила её щепоткой табака, прикурила от микро-кидо в кончике пальца. Рэн просто шёл рядом, рапира в руке, ничего не говорил. Профессионал. * * * Куккапуро смотрел на шинигами. Долго смотрел. Нынешняя форма аранкара привлекала внимание. Словно специально ждали. И кое-кто пришёл. — Остуди пыл, Кагэро. Асаучи первого шинигами укоротилось — резко, без плавности. Клинок втянулся, уплотнился, стал коротким и широким у основания. Вакидзаси. Шинигами перехватил привычно, в правую руку. От лезвия не шло ни жара, ни холода — пока. Просто ждало. Рядом второй шинигами смотрел на Куккапуро спокойно. Асаучи было в левой руке. Он не произносил команды — он не мог произносить команды. Вместо этого правая рука поднялась и резко опустилась на рукоять. Кость об металл. Короткий, сухой удар — скрежет, не звон. Асаучи отозвалось мгновенно. Клинок втянулся в рукоять, рукоять сжалась, уплотнилась, обросла металлом с четырёх сторон — и на правом кулаке шинигами оказался кастет. Тяжёлый, без украшений. Второй хрустнул костяшками. Куккапуро посмотрел на них обоих. Оба посмотрели в ответ. — Твоё имя ведь Куккапуро? — спросил шинигами с вакидзаси спокойно. — Слышали крик того гиганта. Куккапуро кивнул. — Трэ́йнта си́нко, — добавил негромкий голос сзади. Рока не обернулась — просто произнесла, как факт, не отвлекаясь от собственных нитей. Шинигами с вакидзаси коротко кивнул в сторону голоса. — Спасибо. — Потом снова на Куккапуро. — Энки Шиба. Четвёртый офицер Седьмого отряда. Повернулся к напарнику. Тот стоял спокойно — кастет на правом кулаке, левая рука свободна. Смотрел на Куккапуро без спешки. — Он не умеет говорить, аранкар. Потому отвечу за него. — Пауза. — Дайсукэ Ямагути. Пятый офицер Восьмого отряда. Куккапуро посмотрел на одного. Потом на другого. Кивнул. Больше ничего не нужно было.

* * *

Когда последняя группы аранкар-шинигами исчезла с фронта, на исходной позиции остались только Рока Парамия — стоящая чуть дальше всех, под аккуратной паутиной собственных нитей. И это её устраивало. Она спокойно стояла в стороне, смотря тех шинигами что так же не вступили в прямой бой В ответ тз строя шинигами в её сторону смотрели некоторые — но никто не двигался. Каждый из тех, кто остался стоять, имел свою причину. Один шинигами держал асаучи в форме обычной катаны. Шикай он сознательно не активировал. Он будет помогать товарищам своим кидо. На передовой кидо был не менее нужнее, чем шикаи — никто не знал, кто из ушедших на бои потребует поддержки. Сёта всё ещё играл. Он не собирался останавливаться. Его мелодия — спокойная, ровная, тёплая — продолжала работать на всех шинигами. И на всех аранкаров. На всех, кто слышал мелодию. Горо поднял копьё-свечу. Зажёг. Свет — мягкий, тёплый, обнимающий — пошёл по тем местам, где он оставил восковые отметки. Тридцать девять огоньков — каждый над меченым шинигами. Другой шинигами стоял в стороне. Он боялся этой войны, боялся смерти. Но решил помогать на расстоянии: Кидо Сигэки стоял ровно. Снова: Кидо. Он поможет своим товарищам, когда потребуется Микио остановился. Цепь была закончена. Его шикай тихо гудел в его собственной татуировке. Решение тоже самое: Кидо. Поддержка когда потребуется Токихару смотрел на свой иероглиф 青. Иероглиф висел в воздухе. Никаких лишних деталей. Чистая каллиграфия. Когда потребуется, он снова нарисует новый иероглиф, но пока: Кидо Шинигами Четвёртого отряда оставались в стороне. Это была их работа. Шикаи на данный момент не активированы, экономия риацу цепи. Сейчас нету раненных, потому тратить риацу на внешний вид они не хотели. Шинигами Двенадцатого отряда оставались в стороне. Это была их роль. Их задача: следить за данным фронтом войны, и следить внимательно, помогая товарищам. Все были на своих местах. Все точки расставлены