Stunde Null

Саймон Гоуст Райли не доверял государственным больницам. Базы данных Национальной службы здравоохранения Великобритании были слишком прозрачными для хакеров МИ-6 или кротов террористов. Поэтому, когда пришло время первого полноценного медицинского осмотра для Изабеллы на пятом месяце беременности, он привез ее в неприметное кирпичное здание на окраине Манчестера, принадлежавшее лишенному лицензии хирургу, который раньше зашивал парней из картелей. В кабинете пахло хлоркой и дешевым освежителем воздуха. Свет флуоресцентных ламп безжалостно высвечивал бледное, изможденное лицо Изабеллы, лежащей на кушетке. Ее серые глаза безучастно смотрели в серый потолок. Гоуст стоял в углу комнаты, скрестив массивные руки на груди. Его огромная фигура в черной флисовой кофте и неизменной маске подавляла пространство. Врач, щуплый, седеющий мужчина в помятом халате, старался не смотреть в сторону гиганта, нервно водя датчиком УЗИ по животу Изабеллы, смазанному холодным гелем. В комнате раздавался только ритмичный, быстрый стук — звук усиленного сердцебиения плода, выводимый на динамики аппарата. — Ну-с, синьора, посмотрим, как развивается ваш малыш, — пробормотал врач, щурясь на монохромный экран монитора. Изабелла не ответила. Ей было всё равно. Она просто хотела, чтобы это унизительное, холодное прикосновение поскорее закончилось, и монстр увез ее обратно в золотую клетку, подальше от чужих, пугающих взглядов. Она даже не повернула голову к монитору. Врач нахмурился, чуть сильнее надавив датчиком, и покрутил колесико настройки контрастности. — Интересно... — пробормотал он себе под нос, его рука замерла. — Очень интересно. Саймон мгновенно, рефлекторно напрягся. Его мышцы под кевларом окаменели. Любое отклонение от нормы, любое «интересно» в медицинском кабинете для него означало угрозу. Патология? Осложнения? Угроза выкидыша? Гоуст сделал тяжелый шаг от стены, его ботинок глухо стукнул по линолеуму. Врач вздрогнул, инстинктивно вжав голову в плечи. — Что там? — низко, угрожающе, с манкунианским рыком процедил лейтенант, нависая над хрупким медиком. В его голосе не было отцовского волнения, только жесткое требование тактического отчета. Врач судорожно сглотнул, указав дрожащим пальцем на экран. — Никаких патологий, сэр. Всё развивается абсолютно нормально для двадцатой недели. Просто... — он откашлялся, переводя взгляд с пугающей маски-черепа на побледневшую Изабеллу. — Просто их там двое. Звук сердцебиения в динамиках аппарата, который Саймон до этого воспринимал как единый, слитный ритм, внезапно распался в его перегруженном мозгу на два четких, независимых, быстрых стука. Изабелла резко, судорожно втянула воздух. Ее глаза распахнулись. Она впервые за весь осмотр повернула голову к монитору, не веря своим ушам. — Двое? — выдохнула она сорванным, полным паники шепотом. В ее семье, по линии харьковской бабушки, действительно были двойняшки. Но эта генетическая рулетка, спавшая десятилетиями, выстрелила именно сейчас, в самый страшный, изолированный период ее жизни. Зачатая на кухонном столе, в грубом, животном акте выживания Гоуста, эта беременность умножилась на два. — Близнецы, — подтвердил врач, нервно улыбаясь и водя датчиком, показывая два пульсирующих темных пятна на экране. — Два мальчика. Поздравляю. Для Изабеллы слово «поздравляю» прозвучало как издевательство. Ее жизнь в бункере Йоркшира, с электронными замками и постоянным страхом, только что стала в два раза тяжелее. Теперь она была привязана к монстру в маске не одной, а тремя цепями — Дорианом и этими двумя нерожденными сыновьями. Бежать было невозможно. Скрыться — нереально. Призрак никогда не отпустит троих своих детей. Она зажмурилась, и по ее щекам покатились горячие, горькие слезы абсолютного бессилия. Она ненавидела свое тело за то, что оно так щедро отреагировало на его грубость. Саймон Гоуст Райли стоял над кушеткой, не двигаясь. Его дыхание под балаклавой замерло. В голове, привыкшей просчитывать логистику, пути отхода, количество патронов и сухпайков, с оглушительным скрежетом рушились все планы. Два мальчика. Плюс Дориан. Трое сыновей. Для человека, у которого не было ничего, кроме винтовки, ПТСР и списка ликвидированных целей, это было немыслимо. Это было пугающе. Это была огромная, пульсирующая мишень на его спине, которую он сам же и создал. Но вместе со страхом за их безопасность, в темной, изломанной душе Призрака поднималась волна дикого, первобытного, почти болезненного собственнического триумфа. Он не просто выжил. Он расплодился. Он оставил свой след в этом мире так глубоко, что ни Прайс, ни МИ-6, ни террористы не смогут его стереть. Саймон посмотрел на Изабеллу. На ее слезы, стекающие по вискам на больничную пеленку. Он знал, что она плачет от отчаяния, понимая, что ее тюрьма только что стала вечной. И его это устраивало. Гоуст не стал утешать ее. Не стал благодарить врача. Он просто бросил на стол пачку фунтов стерлингов перевязанных резинкой, развернулся и пошел к выходу. — Вытирайся. У нас много работы по переоборудованию бункера, — сухо, ледяным тоном скомандовал он через плечо, не оборачиваясь. Ему нужно было увеличить периметр безопасности. Заказать еще две кроватки. И еще больше патронов. Потому что теперь его золотая клетка превращалась в настоящую, осажденную крепость, и Призрак собирался защищать ее до последнего вздоха. Толстые бетонные стены подземного уровня глушили любой звук с поверхности. Здесь не было ни пения весенних птиц, ни шума ветра в кронах деревьев старого йоркширского леса, окружавшего их золотую клетку. Воздух в бункере, пропущенный через систему фильтрации, пах стерильностью, озоном и едва уловимым, сладковатым запахом детской присыпки. Изабелла сидела в глубоком кресле-качалке, изможденная, бледная, с темными кругами бессонницы под глазами. На ее руках, завернутые в одинаковые мягкие пледы, спали Алан и Адам. Близнецы. Две крошечные, теплые жизни, вырванные из нее в стерильной операционной того самого подпольного хирурга месяц назад. Она смотрела на их лица, и ее сердце сжималось от сложного, болезненного клубка эмоций. В отличие от Дориана, который в младенчестве хотя бы отдаленно напоминал обычного ребенка, эти двое были пугающе, бескомпромиссно похожи на Саймона. Те же упрямые, тяжелые линии челюстей. Те же светлые пушки волос. И когда они открывали глаза, Изабелла видела в них тот же самый темный, пронзительный взгляд, который она помнила из-под козырька кепки Гоуста. Она не могла их ненавидеть. Инстинкт материнства оказался сильнее страха перед их отцом. Но каждый раз, когда она кормила их, она чувствовала, как невидимые, стальные цепи, привязывающие ее к Призраку, становятся всё толще и короче. Тишину бункера нарушил быстрый, звонкий топот маленьких ножек по бетонному полу. Дориан, которому недавно исполнилось три с половиной года, влетел в комнату, сжимая в руке потрепанный пластиковый внедорожник. Мальчик вытянулся за этот год, стал еще крепче и серьезнее, но его детская, сицилийская открытость всё еще пробивалась сквозь мрачную атмосферу их изоляции. Он подбежал к креслу матери, затормозив так резко, что едва не упал, и встал на цыпочки, заглядывая в лица спящих младенцев. Его светлые брови, точная копия бровей Алана и Адама, сошлись на переносице в сосредоточенном изучении. — Они еще спят? — шепотом, по-английски спросил Дориан, переняв у Саймона манеру говорить коротко и по делу. — Да, мой хороший, — тихо, с грустной улыбкой ответила Изабелла, погладив старшего сына по голове. — Они маленькие. Им нужно много спать, чтобы вырасти. Дориан надул губы, явно разочарованный этой биологической необходимостью. Он ткнул пластиковым джипом в край пледа Адама. — Пусть растут быстрее, — безапелляционно заявил мальчишка, глядя на брата с легким упреком. — Мне скучно играть одному. Папа всё время работает или чистит пистолеты. Я хочу, чтобы они водили машины. И строили базу из лего. Слова «папа» и «база», произнесенные этим чистым, детским голоском, резанули Изабеллу по ушам. Дориан воспринимал их затворническую жизнь как норму. Для него камеры наблюдения, бронированные двери и огромный, молчаливый отец в балаклаве, пахнущий порохом, были естественной средой обитания. Он не помнил сицилийского солнца. Он помнил только бетон, снег и редкие вылазки во двор под прицелом снайперской винтовки, когда Саймон разрешал им подышать воздухом. Тяжелые, мерные шаги послышались из коридора. Температура в комнате словно упала на несколько градусов. Изабелла инстинктивно прижала к себе спящих близнецов крепче, ее плечи напряглись. В дверях появился Саймон Гоуст Райли. Он был в черных тактических штанах и обтягивающей футболке, нижнюю часть лица, как всегда, скрывала маска с черепом. Он только что вернулся с периметра, проверяя датчики движения. Гоуст остановился, окинув взглядом свою разросшуюся семью. Изабелла с двумя младенцами на руках, бледная, затравленная пленница. И Дориан, стоящий у ее колен с игрушечным джипом. Трое его сыновей. Три якоря, которые намертво приковали Призрака к этой земле, не давая ему сорваться в спасительную, смертельную пустоту на миссиях ОТГ-141. Дориан, ничуть не смущенный мрачным видом отца, повернулся к нему. — Папа, — требовательно позвал мальчик, указывая на спящих братьев. — Скажи им, чтобы они просыпались. Я хочу показать им новую машинку. Они слишком долго спят. Саймон не ответил сразу. Его пустые, темные глаза смотрели на старшего сына с той странной, тяжелой смесью собственничества и неуклюжей попытки контакта, которая появлялась у него только в общении с Дорианом. Лейтенант медленно, чтобы не спугнуть тишину, подошел к креслу. Он не прикоснулся к Изабелле. Не поцеловал ее. Он опустился на одно колено рядом с Дорианом, его массивное тело заслонило свет лампы. Огромная, мозолистая рука в кевларовой перчатке с обрезанными пальцами легла на светлую макушку Дориана. Движение было жестким, но в нем не было агрессии. — Они солдаты, пацан, — низко, хрипло, с манкунианским акцентом произнес Гоуст, глядя на спящих близнецов. — Солдатам нужно спать, пока есть возможность. Набираться сил. Когда они вырастут, у вас будет много работы. Для Изабеллы эти слова прозвучали как приговор. «Солдаты». «Много работы». Монстр не просто растил детей. Он растил свое подобие. Он готовил их к тому миру, в котором жил сам — миру крови, паранойи и выживания. И она, запертая в этом бункере, ничего не могла с этим поделать. Она была лишь инкубатором для армии Призрака. Саймон убрал руку с головы Дориана, медленно поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты, оставив Изабеллу с осознанием того, что ее дети навсегда останутся заложниками его больной, изломанной психики. Тишину комнаты нарушало лишь тихое, ритмичное причмокивание. Изабелла сидела в кресле-качалке, расстегнув воротник свободной рубашки. На ее руках, устроившись у груди, жадно пил молоко Алан. Второй близнец, Адам, мирно спал в кроватке рядом, ожидая своей очереди. Свет лампы казался неестественным, хирургическим, вытягивающим из кожи последние остатки живого цвета. Изабелла чувствовала себя прозрачной, истощенной, как батарейка, работающая на пределе возможностей. Дверь приоткрылась без скрипа. Саймон вошел в комнату. На нем была привычная черная флисовая кофта и балаклава, скрывающая нижнюю половину лица. Он остановился в нескольких шагах от кресла, заложив руки за спину. Его массивная фигура заполнила собой пространство, отбрасывая длинную тень на стену. Он не отводил взгляда от Изабеллы. От ее бледной, обнаженной груди, от крошечного, жадно глотающего ребенка с его собственными, тяжелыми чертами лица. В глазах Гоуста под козырьком кепки не было смущения или нежности. Только темный, голодный, собственнический инстинкт человека, наблюдающего, как его плоть кормится от плоти женщины, которую он запер в этой бетонной клетке. Изабелла не пыталась прикрыться. Стыд атрофировался за месяцы изоляции и унизительного, функционального секса перед его командировками. Она была для него инкубатором и кормилицей его армии. Она медленно подняла на Саймона глаза. В них больше не было слез или истерики. Лишь звенящая, глухая усталость матери, которая борется за крохи нормальной жизни для своих детей. — Детям нужно солнце, Саймон, — ее голос прозвучал тихо, надломленно, но в нем слышалась сталь отчаяния. Она не просила за себя. Она констатировала медицинский факт. Гоуст не шелохнулся. Его дыхание под маской оставалось ровным, тяжелым. — Его и так мало в Англии, — продолжила Изабелла, глядя в его пустые прорези. — А здесь, под землей, его нет вообще. Им нужен витамин Д. Им нужен свежий воздух. Дориан бледный, как мел. А эти двое... — она кивнула на Алана у своей груди и спящего Адама, — они растут в искусственном свете. Как грибы в подвале. Ты не можешь держать их в бункере круглые сутки. Это убьет их иммунитет быстрее, чем любые террористы. Слова повисли в спертом, пропущенном через фильтры воздухе. Изабелла знала, что бьет по его главному, параноидальному триггеру — безопасности. Но она также знала, что Гоуст был солдатом, а солдаты понимают язык выживания. Больные, рахитичные дети с ослабленным иммунитетом — это слабые звенья. А Призрак ненавидел слабость. Саймон молчал. Его мозг, перегруженный схемами охраны, датчиками движения и протоколами МИ-6, просчитывал риски. Выпустить их на поверхность означало нарушить периметр. Йоркширский дом находился в глухом лесу, огороженный трехметровым забором с колючей проволокой и камерами, но небо было открыто. Спутники, дроны, случайные грибники — любая переменная могла стать фатальной. Прайс всё еще искал «Елену Ковальски». Но Гоуст посмотрел на бледное личико Алана. На тонкие, почти прозрачные ручки Дориана, когда тот играл на ковре. Он сжал челюсти под балаклавой так, что скрипнули суставы. Он строил этот бункер, чтобы защитить свою кровь. Но если сама бетонная защита начинала разрушать их изнутри... Саймон медленно, тяжело оттолкнулся от дверного косяка. — Завтра, — низко, хрипло, с угрожающим манкунианским акцентом процедил лейтенант. Каждое слово было выверено и взвешено, как количество пороха в патроне. — В полдень. Я выведу вас во внутренний двор. На час. Изабелла судорожно выдохнула, прикрыв глаза на секунду. Это была крошечная, жалкая победа, но для нее она значила всё. — Но, — Гоуст сделал шаг к креслу, нависая над ней и кормящимся ребенком. Его голос упал до ледяного, вибрирующего шепота, от которого по спине побежали мурашки. — Вы не подойдете к забору ближе чем на десять метров. Вы не будете шуметь. И если я скажу «вниз» — вы падаете на землю и ползете в бункер, не задавая вопросов. Поняла? Она кивнула, не смея спорить с его условиями. — Да, Саймон, — тихо отозвалась она. Гоуст выпрямился, бросив последний, тяжелый взгляд на ее обнаженную грудь и посасывающего молоко Алана. Он развернулся и бесшумно вышел из комнаты, оставив Изабеллу с осознанием того, что завтра ее дети впервые за долгое время увидят настоящее небо. Пусть и через прицел снайперской винтовки их собственного отца. Время в бетонной клетке текло вязко, искажая восприятие реальности. Близнецам Алану и Адаму исполнилось полгода. Дориану почти четыре. Дом в Йоркшире оброс детскими игрушками, манежами и разбросанными вещами, которые странно, почти дико контрастировали с оружейными шкафами Саймона и тактическими мониторами в гостиной. Изабелла изменилась. Это не была трансформация обратно в ту беззаботную, сияющую итальянским солнцем девушку с пляжа. Это была эволюция волка, запертого в вольере. Золотистый загар давно сошел, сменившись матовой, почти аристократичной бледностью. Роды близнецов сделали ее фигуру более тяжелой, округлой, женственной — в ней появилась та мягкая, зрелая притягательность, которая сводила Гоуста с ума. Она больше не дрожала, когда он входил в комнату. Не отшатывалась, когда его массивная фигура заслоняла свет. Страх трансформировался в глухую, ледяную покорность, выкованную необходимостью выжить ради детей. А Саймон... Саймон начал терять контроль над собственной паранойей. Его одержимость Изабеллой росла, мутируя в нечто темное, животное и непреодолимое. Он ловил ее запах — смесь детской присыпки, теплого молока и того сладковатого, женского мускуса, который был только у нее. Этот запах забивал ему ноздри, когда он чистил оружие, преследовал его в вертолетах на пути к зоне высадки, заставлял его сжимать кулаки до хруста в суставах. Он возвращался из командировок всё злее, всё агрессивнее. И каждый раз его «заземление» становилось всё более грубым, всё более требовательным. В ту ночь Гоуст вернулся с тяжелой зачистки в Восточной Европе. На нем всё еще был тактический флис, пахнущий пороховой гарью и холодным потом. Он нашел Изабеллу в прачечной комнате бункера. Она стояла спиной к двери, складывая высохшие детские вещи в корзину. На ней были простые домашние леггинсы и растянутая футболка. Саймон не произнес ни слова. Тяжелые шаги армейских ботинок выдали его приближение, но Изабелла даже не вздрогнула. Она знала этот сценарий наизусть. Когда его огромные, горячие ладони в кевларовых перчатках легли ей на талию, она не попыталась отстраниться. Она просто оперлась руками о край стиральной машины и с механической, унизительной покорностью сама расставила ноги чуть шире, готовясь принять удар. Какой был смысл поворачиваться? Зачем смотреть в лицо монстра, который никогда не снимет маску? Зачем ждать поцелуя или объятия от человека, который использует ее как контейнер для снятия адреналиновой ломки? Она была функцией. Дыркой, которая заземляла Призрака. Саймон грубо, рывком стянул с нее леггинсы вместе с бельем. Лязгнул его тактический ремень. Он не стал ее готовить. Не стал ждать. Он просто вогнал себя в нее сзади, одним мощным, выворачивающим толчком, заполняя ее до предела. Изабелла судорожно, со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы, закрыв глаза. Мышцы ее таза рефлекторно сжались, обхватывая его раскаленную плоть. Гоуст глухо, утробно зарычал прямо ей в шею. Щетина под балаклавой царапала ее кожу. Он вцепился в ее бедра так сильно, что на бледной коже моментально начали проступать багровые синяки. Сквош. Шлеп. Чавк. Мокрые, непристойные звуки грубого секса эхом отскакивали от кафельных стен прачечной. Саймон вколачивал себя в нее с поршневой силой, отбивая рваный, животный ритм. Он брал ее с такой яростной, голодной жадностью, словно пытался вмять ее в стиральную машину, словно хотел поглотить ее целиком, чтобы она всегда была внутри него. Изабелла не издавала ни звука. Она просто терпела, упираясь руками в пластик, позволяя своему телу против воли реагировать на жесткое трение, выделяя смазку, которая делала чавкающие звуки еще громче. Она была пустой оболочкой, принимающей его яд. Тем временем. База ОТГ-141. Херефорд, Великобритания. Изменения в поведении Гоуста стали слишком очевидными, чтобы их игнорировать. Лейтенант, который раньше был эталоном ледяного спокойствия и профессионализма, превратился в сжатую, искрящуюся пружину. Он стал еще более нелюдимым. Срывался на рядовых за малейшие оплошности. Его жестокость на допросах террористов перешла все мыслимые протоколы — он ломал кости с пугающим, садистским равнодушием, выбивая информацию в два раза быстрее, лишь бы поскорее вернуться с задания. Соуп Мактавиш стоял в кабинете капитана Прайса, оперевшись руками о стол. — Он слетает с катушек, капитан, — хмуро, без привычной улыбки произнес шотландец. — Вчера на тренировке по ближнему бою он чуть не сломал шею Гасу. У него глаза пустые. Он как будто... не контролирует себя. И эти его постоянные исчезновения. Прайс тяжело вздохнул, потирая переносицу. Он курил сигару, глядя в окно на серый уэльский дождь. — Я знаю, Джонни. Я всё вижу, — глухо отозвался капитан. — Саймон всегда был одиночкой. Но сейчас... он словно пытается защитить что-то, чего мы не видим. Что-то, что жрет его изнутри. — Может, стоит копнуть глубже? Понять, куда он мотается? — предложил Соуп, нахмурив брови. Прайс резко повернулся к сержанту. Его взгляд был жестким, командирским. — Нет. Если ты полезешь в тайны Гоуста, Соуп, он убьет тебя. И не посмотрит на шевроны, — отрезал Прайс. — Оставь его в покое. Пока он выполняет приказы — мы закрываем глаза. Но если его паранойя поставит под угрозу миссию... мне придется принять меры. Капитан затушил сигару. Он не знал, что «тайна» Гоуста — это не оружие и не деньги. Это были три маленьких мальчика и бледная, сломанная женщина в йоркширском бункере, ради которых Призрак был готов сжечь весь этот мир дотла. И с каждым днем эта готовность делала его всё более непредсказуемым. Детский смех, звонкий и многоголосый, эхом разносился по просторной, ярко освещенной гостиной подземного уровня. За последние два года бункер окончательно перестал напоминать военный объект, превратившись в сюрреалистичную, бронированную игровую комнату. Тяжелые тактические ящики Гоуста соседствовали с корзинами лего, а на мониторах системы безопасности, рядом с черно-белыми изображениями леса, крутились цветные итальянские мультики. Дориану исполнилось пять. Он вытянулся, окреп и стал безоговорочным лидером этой маленькой, запертой под землей стаи. Близнецам, Алану и Адаму, было по полтора года. Они уже уверенно бегали, сметая всё на своем пути, и, как хвостики, повсюду следовали за старшим братом. Трое мальчишек с одинаковыми светлыми, пепельно-русыми волосами и тяжелыми, отцовскими чертами лица носились вокруг массивного дивана. Дориан, изображая командира, отдавал приказы на смеси английского и того самого сицилийского диалекта, который Изабелла старательно поддерживала в их речи, чтобы они не забыли, кто они такие. — Алан! Адам! Аванти! (Вперед!) — командовал Дориан, размахивая пластиковым автоматом, который ему подарил Саймон. Близнецы радостно визжали, путаясь в собственных ногах, и с хохотом валились на мягкий ковер. Изабелла стояла на кухне, отделенной от гостиной барной стойкой. На ней были простые домашние джинсы и мягкий кардиган. Она методично, привычным движением переворачивала румяные блинчики на чугунной сковородке. Запах топленого масла, ванили и сладкого теста заполнял бункер, вытесняя застоявшийся запах озона от фильтров. Она наблюдала за сыновьями, и на ее лице играла легкая, теплая улыбка. Ради этих троих она научилась выживать в аду. Ради их смеха она терпела грубые, животные акты на стиральной машине или кухонном столе, когда Саймон возвращался с миссий. Она была их солнцем в этой бетонной коробке. Саймон должен был вернуться сегодня. Изабелла знала это по графику загрузки продуктов в шлюз, который он присылал ей через зашифрованный канал связи. Три недели его не было. Три недели тишины, во время которых она могла дышать свободно, не вздрагивая от звука шагов. Внезапно смех в гостиной оборвался. Дориан замер, опустив игрушечный автомат. Близнецы, почувствовав напряжение старшего брата, тоже затихли, плюхнувшись на попы и уставившись в коридор. Изабелла почувствовала, как по спине пробежал знакомый, ледяной холодок. Она не слышала звука открывающейся бронированной двери шлюза — Саймон сделал систему абсолютно бесшумной. Но она почувствовала изменение давления в воздухе. Он вернулся. Гоуст бесшумной, огромной тенью вырос в дверном проеме гостиной. На нем был грязный, порванный в нескольких местах тактический флис. Балаклава с черепом, как всегда, скрывала лицо. От него разило холодом, порохом и той тяжелой, мрачной энергией, которую он всегда привозил с войны. Дориан не бросился к нему, как делал это раньше. Пятилетний мальчик уже начал понимать разницу между «папой», который привозит игрушки, и «папой», который возвращается с работы с пустыми, темными глазами. Алан и Адам, увидев гиганта в маске, инстинктивно попятились к дивану. Саймон стоял неподвижно. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на своих трех сыновей, замерших на ковре, а затем перевел взгляд на кухню. На Изабеллу. Она стояла у плиты, сжимая в руке лопатку. Запах блинчиков внезапно показался ей тошнотворным на фоне его запаха. Взгляд Гоуста, вынырнувший из-под козырька кепки, был таким же, как и всегда после командировок: темным, голодным, собственническим. Но в этот раз в нем было что-то еще. Какая-то рваная, болезненная усталость зверя, которого слишком долго травили собаками. Он не стал разуваться. Не стал снимать разгрузку. Лейтенант сделал тяжелый шаг в сторону кухни. Его ботинки оставили на чистом полу грязные следы. Изабелла инстинктивно вжалась спиной в кухонный гарнитур, опуская лопатку. Она знала, что сейчас будет. Она была готова снова отвернуться, раздвинуть ноги и стерпеть его адреналиновую ломку, чтобы он потом ушел в душ и не трогал детей. Но Саймон не подошел к ней сзади. Он обошел барную стойку, встал прямо перед ней, заслонив собой свет лампы, и... сделал то, чего не делал ни разу за все годы их уродливой, изломанной связи. Его огромные, грязные руки в кевларовых перчатках не легли ей на талию или затылок. Они неуклюже, тяжело обхватили Изабеллу за плечи, и Гоуст, с глухим, сдавленным выдохом, рухнул на колени прямо перед ней. Его голова, скрытая балаклавой, уткнулась ей в живот. Мощные руки обвили ее талию мертвой, отчаянной хваткой утопающего. Гигант, машина для убийств, Призрак, который не знал пощады, стоял перед ней на коленях, тяжело и сипло дыша, словно ища защиты от тех демонов, которых он сам же и породил. Изабелла замерла, парализованная шоком. На плите горели блинчики, в гостиной притихли дети, а монстр, который три года держал ее в плену, сейчас уткнулся лицом в ее живот, ища у нее спасения. Запах горелого теста пополз по кухне, смешиваясь с тяжелым, металлическим запахом крови и адреналина, исходящим от Гоуста. Изабелла стояла, окаменев, сжимая в руке пластиковую лопатку. Огромный, пугающий гигант в тактической экипировке, человек, который никогда не проявлял слабости, сейчас стоял перед ней на коленях. Его лицо, скрытое под черной балаклавой с белым черепом, было уткнуто в ее живот, обтянутый мягким домашним кардиганом. Мощные руки, затянутые в грязный кевлар, мертвой, судорожной хваткой сжимали ее талию, словно она была единственным якорем в бушующем океане. Он дышал тяжело, со свистом, каждый выдох обдавал ее живот жаром сквозь ткань. Его широкие плечи под разорванным флисом мелко, неконтролируемо подрагивали. Это не было похоже на его обычные, животные адреналиновые ломки, когда он вколачивал себя в нее, чтобы доказать себе, что жив. Это было нечто иное. Это был срыв. Тотальное, оглушительное обрушение брони, которую Призрак носил годами. В гостиной стояла мертвая тишина. Пятилетний Дориан, обняв годовалых близнецов Алана и Адама, испуганно смотрел на кухню широкими, темными глазами. Дети чувствовали, что происходит что-то страшное, неправильное. Их огромный, непобедимый отец сломался. Изабелла судорожно сглотнула. Ком в горле мешал дышать. Инстинкт самосохранения кричал ей оттолкнуть его, вырваться, воспользоваться моментом его уязвимости. Он был монстром. Он держал ее в плену. Но женский, иррациональный инстинкт, помноженный на годы жизни с этим изувеченным ПТСР человеком, заставил ее сделать то, чего она сама от себя не ожидала. Она неловко, дрожащими пальцами опустила лопатку на столешницу. И выключила газ под дымящейся сковородкой. Затем ее руки, маленькие и бледные на фоне его массивной, грязной фигуры, медленно опустились. Одна ладонь неуверенно легла на его широкое плечо, нащупав под флисом жесткую пластину бронежилета. Вторая рука, почти невесомо, коснулась его коротко остриженных, покрытых бетонной пылью русых волос над краем балаклавы. — У тебя... у тебя что-то болит? — ее голос прозвучал тихо, надломленно, но в нем не было привычного страха или покорности. Впервые за долгое время в нем прорезалась человеческая тревога. — Саймон... что случилось? Имя, которое она произносила только в моменты отчаяния или ненависти, сейчас прозвучало как попытка достучаться до человека, запертого внутри Призрака. Гоуст вздрогнул от звука своего имени и от ее прикосновения. Его хватка на ее талии стала почти болезненной. Он не ответил сразу. Дрожь, колотившая его тело, начала стихать под ее неумелыми, робкими поглаживаниями, но напряжение никуда не делось. Саймон медленно, с тяжелым хрустом в суставах, поднял голову, не отпуская ее. Изабелла посмотрела сверху вниз в темные прорези его маски. В тусклом свете кухонной лампы она увидела то, чего никогда не видела раньше. В его глазах — пустых, холодных, мертвых озерах, в которых она тонула последние три года — сейчас плескался чистый, неразбавленный, первобытный ужас. Не страх за свою жизнь. Это был страх потери. — Они нашли, — низко, хрипло, сорванным манкунианским шепотом выдохнул Гоуст. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он выхаркивал битое стекло. — МИ-6. И остатки картеля, с которым я работал в Мексике. Изабелла перестала дышать. Рука, гладившая его волосы, замерла. — Что они нашли? — пролепетала она, хотя уже знала ответ. — Информацию, — Саймон уткнулся лбом ей в живот, закрыв глаза. — Просочилась информация, что у Призрака есть якорь. Что Елена Ковальски не сдохла на Сицилии. Они не знают где этот бункер. Но они знают, что вы существуете. Он сжал ее талию так, что она тихо пискнула. — Я был на задании в Колумбии, — продолжил он, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости и паники. — Мы брали серверы картеля. Я нашел там досье. С вашими примерными описаниями. Моя старая цель, Роба, мертв, но его люди ищут способ достать меня. А Прайс... Прайс начинает задавать вопросы, почему я трачу свои деньги на анонимные счета в Англии. Саймон поднял на нее тяжелый, измученный взгляд. — Если они найдут этот дом... если они узнают о пацанах... — Гоуст запнулся. Машина для убийств, не знавшая пощады, сейчас задыхалась от мысли, что кто-то может сделать с его сыновьями и Изабеллой то же самое, что он делал с врагами. — Я не смогу защитить вас от всех одновременно. Это было признание поражения. Признание того, что его бетонная, параноидальная клетка дала трещину. Изабелла смотрела на этого гиганта, стоящего перед ней на коленях. Человек, который был ее тюремщиком, теперь сам оказался в ловушке собственного страха. Он пришел к ней не за сексом. Он пришел к ней, потому что она была единственным человеком в мире, с которым он мог разделить этот ужас. — Папа? — робкий голосок Дориана раздался из-за барной стойки. Мальчик подошел ближе, таща за собой Алана и Адама, не понимая, почему его сильный отец сидит на полу. Саймон вздрогнул. Он медленно повернул голову к сыновьям. Три пары темных, отцовских глаз смотрели на него с тревогой и ожиданием. Гоуст отпустил Изабеллу. Он поднялся с колен, его массивная фигура снова заполнила кухню. Но в его позе больше не было той монументальной, давящей уверенности. Он был загнанным зверем, которому нужно было перепрятать свой выводок. — Собирай вещи, Изабелла, — голос лейтенанта снова стал холодным, металлическим, но в нем уже не было прежней безапелляционной жестокости. Это был голос командира, спасающего отряд. — Только самое необходимое. Два баула на всех. Мы уходим через час. Бункер скомпрометирован. Мы летим в Шотландию. В «мертвую зону». Бегство продолжалось. Но теперь они бежали не только от его паранойи. Они бежали от реального, осязаемого ада, который шел по их следу. И впервые Изабелла поняла, что в этом побеге она и Призрак были на одной стороне. Запах горелого теста окончательно въелся в стены бункера, смешиваясь с едким ароматом адреналина и страха. Слова Саймона — «Они нашли информацию. Мы уходим через час» — зазвучали в голове Изабеллы оглушительной сиреной воздушной тревоги. Гоуст мгновенно переключился из состояния сломанного человека на коленях в режим боевой машины. Он развернулся и быстрым, тяжелым шагом направился вглубь бункера, к оружейной и сейфам. Загремел металл. Он паковал арсенал, наличные и фальшивые паспорта, стирая цифровые следы с серверов дома. Изабелла осталась стоять на кухне. Ее колени дрожали так сильно, что она едва не оседала на пол. Колумбийский картель. МИ-6. Прайс. Эти слова, которые Саймон раньше произносил как абстрактные угрозы, чтобы держать ее в повиновении, теперь обрели плоть. Они искали ее. Они искали детей Призрака. Изабелла судорожно сглотнула, заставляя себя дышать. Паника сковывала легкие, но материнский инстинкт — тот самый древний, первобытный двигатель, который помогал ей выживать в бетонной клетке — сейчас включился на полную мощность. Она обернулась к Дориану. Пятилетний мальчик стоял у барной стойки, держа за руки полуторагодовалых близнецов. Алан и Адам, не понимая суеты, хныкали и терли сонные, голодные глаза. Они привыкли к стабильности бункера, к режиму. — Дориан, — Изабелла опустилась перед ним на колени, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно, хотя руки ходили ходуном. Она взяла его пухлое личико в свои холодные ладони, заглядывая в темные, отцовские глаза. — Солнышко, послушай маму. Нам нужно уехать. Очень быстро. Как мы делали раньше, помнишь? Дориан серьезно кивнул. Он помнил. Помнил ночные переезды в багажнике, холодные машины и долгие часы тишины. Для него это была часть нормальной жизни. Жизни, в которой папа всегда носил маску, а мир за окном был опасным. — Помоги мне собрать братьев, ладно? — попросила она, через силу улыбаясь, чтобы не напугать его еще больше. — Бери только те игрушки, с которыми мы поедем. Самые любимые. Остальные останутся здесь. Дориан нахмурил светлые брови, его упрямый подбородок выдвинулся вперед. Он сжал кулачки. — А блинчики? — требовательно, с обидой спросил он, указывая на сковородку с обугленным тестом. — Мы не покушали. Алан плачет. Он хочет кушать. Адам, словно в подтверждение слов старшего брата, захныкал громче, дергая Изабеллу за кардиган. — Паппа... (Еда...) — протяжно заныл малыш, пуская слюни на футболку. Сердце Изабеллы сжалось от бессилия и абсурдности ситуации. Убийцы картеля идут по их следу, а ее дети требуют блинчики. — Солнышко, мы поедим в машине, обещаю, — она лихорадочно погладила Дориана по голове, пытаясь перекричать нарастающий плач близнецов. — Папа купит нам самую вкусную еду по дороге. Но сейчас нам нужно бежать. Пожалуйста, Дориан. Ради меня. Слово «папа» и обещание еды сработали. Дориан, вздохнув, как маленький старичок, серьезно кивнул и потопал в гостиную, таща за собой корзину с лего и любимый пластиковый джип. Изабелла бросилась в детскую. Ее руки тряслись, когда она сбрасывала в две огромные спортивные сумки всё, что попадалось под руку: теплые вещи для детей, подгузники, детское питание в банках, влажные салфетки, свои немногочисленные свитера и джинсы. Она не думала о том, куда они едут. Шотландия. «Мертвая зона». Для нее это были просто новые декорации их вечного побега. В коридоре раздался тяжелый, быстрый топот. Саймон вынырнул из оружейной. На нем уже была полная тактическая разгрузка, поверх которой он накинул неприметную, объемную черную куртку. В руках он держал два тяжелых, набитых под завязку рюкзака. Его глаза под козырьком кепки горели темным, сфокусированным огнем. Машина для убийств снова была в строю. Он бросил взгляд на плачущих близнецов, ползающих по ковру в гостиной, и на Дориана, который пытался запихнуть джип в карман куртки. — Пятнадцать минут прошли, — сухо, как выстрел, отчеканил Гоуст. В его голосе больше не было той надломленной хрипоты, с которой он стоял перед Изабеллой на коленях. Только ледяной приказ. — Бери малых. Сумки я заберу. Он шагнул к Дориану, легко подхватил пятилетнего мальчишку одной рукой, закинув его на свое массивное, бронированное плечо, как мешок. Дориан не испугался — он привык к такой транспортировке. Изабелла подхватила на руки Алана и Адама. Близнецы, почувствовав панику матери и жесткость отца, заплакали в голос. Саймон закинул на второе плечо два тяжелых баула с их вещами. — На выход, — скомандовал он, направляясь к шлюзу бункера. Они вышли в ледяную, проливную йоркширскую ночь. Дождь хлестал по лицам, смывая тепло бункера. У черного хода стоял неприметный, грязный фургон с затонированными стеклами — очередной транспорт Призрака, купленный на подставное лицо. Гоуст забросил сумки в багажник, усадил Дориана на заднее сиденье, а затем помог Изабелле пристегнуть рыдающих близнецов в детские кресла. Он захлопнул двери, обошел машину и сел за руль. Двигатель взревел. Саймон достал из кармана пульт дистанционного управления. Его палец в кевларовой перчатке на секунду замер над красной кнопкой. Изабелла смотрела на него через зеркало заднего вида. Она поняла, что он собирается сделать. Щелчок. Глухой, мощный, подземный гул сотряс землю под колесами фургона. Бункер, их дом на протяжении полутора лет, дом, где родились близнецы, складывался внутрь себя, уничтожаемый зарядами термита, которые Гоуст заложил в несущие стены. Серверы плавились, ДНК стиралась. Призрак заметал следы. Саймон вдавил педаль газа в пол. Фургон сорвался с места, растворяясь в темном, дождливом лесу, увозя свою семью в ледяные пустоши Шотландии, прочь от призраков картеля и любопытства Прайса. Бегство перешло на новый, еще более отчаянный уровень.