Stunde Null

Ветер с Северного моря выл, как раненое животное, разбиваясь о толстые, поросшие мхом каменные стены старого маяка. Место было идеальной «мертвой зоной» — ни дорог, ни соседей на десятки миль, ни стабильной сотовой связи. Только серые скалы, ледяные волны и свинцовое небо. Саймон Гоуст Райли превратил этот заброшенный кусок камня в неприступный форт. Генераторы гудели в подвале. Тепловизоры сканировали периметр. А внутри, за бронированными дверями, протекала жизнь его разрастающейся, спрятанной от всего мира стаи. Изабелла сидела у узкого окна на первом этаже, укутанная в толстый шерстяной плед. Ей было двадцать шесть. Она смотрела на бушующее море, механически поглаживая свой снова округлившийся живот. Пятый месяц. Ее тело, превратившееся в бесперебойный инкубатор для генов Призрака, снова капитулировало перед его грубой, животной потребностью заземляться после командировок. Четвертый мальчик. Она уже знала это по тяжести в пояснице и по тому, как пинался ребенок — так же резко и требовательно, как Дориан и близнецы. Пятилетний Дориан сидел на ковре, выстраивая из конструктора сложные линии обороны для игрушечных солдатиков. Двухлетние Алан и Адам с визгом носились вокруг него, пытаясь разрушить постройки старшего брата. Изабелла наблюдала за ними с тупой, выматывающей покорностью. Бегство из Йоркшира полгода назад окончательно сломало в ней иллюзию, что этот кошмар когда-нибудь закончится. Они были связаны с Гоустом кровью четырех детей. Картель, МИ-6, неонацисты — всё это слилось в один бесконечный, параноидальный фон. Тем временем. База ОТГ-141. Херефорд, Великобритания. Капитан Джон Прайс сидел в своем кабинете, окутанный сизым дымом сигары. На столе перед ним лежала тонкая, неприметная папка с распечатками банковских транзакций и спутниковыми снимками. Напротив Прайса стоял сержант Соуп Мактавиш, переминаясь с ноги на ногу. Шотландец выглядел так, словно только что увидел привидение. — Ты уверен в этом, Джонни? — голос Прайса был тихим, хриплым, пропитанным тяжелым недоверием. Он в третий раз перечитывал один и тот же лист бумаги. — Это не ошибка аналитиков? Соуп покачал головой, скрестив руки на груди. — Никак нет, капитан. Я сам копал эту грязь. Через подставные счета, которые Гоуст использует для закупки снаряжения. Он думал, что затер все хвосты, когда сжег тот бункер в Йоркшире полгода назад. Но он оставил цифровой след при оптовой закупке... — Соуп запнулся, словно слова царапали ему горло, — ...детского питания и подгузников. На адрес логистической компании в Абердине, откуда груз переправляли на северное побережье. Прайс отложил сигару в пепельницу. Его рука, не дрогнувшая ни разу под шквальным огнем в ГУЛАГе, сейчас слегка подрагивала. Он посмотрел на спутниковый снимок. Заброшенный маяк на скалах. Тепловизионная сигнатура показывала наличие внутри нескольких источников тепла. Не одного. Не двух. — Подгузники, — эхом повторил Прайс, откидываясь на спинку кресла. Он потер лицо загрубевшими ладонями. В голове старого вояки, знавшего каждого члена ОТГ-141 как облупленного, не укладывалась эта информация. Саймон Гоуст Райли. Человек без лица, без прошлого. Лейтенант, чье ПТСР было настолько тяжелым, что он спал в бронежилете. Отмороженный придурок, который вырывал кадыки врагам голыми руками и никогда не улыбался. Машина для убийств, которую Прайс вытащил из ада. И у этого человека... была семья. — Соуп... — Прайс поднял взгляд на сержанта, и в его глазах плескался шок, граничащий с абсурдом. — Ты хочешь сказать, что наш лейтенант... что Гоуст... где-то там, на краю географии, прячет выводок детей? — Я пробил информацию по «Stunde Null», которую мы получили из Австрии, — мрачно добавил Соуп, опираясь руками о стол командира. — Та девчонка из Харькова. Елена Ковальски. Изабелла. Гоуст отчитался о ее ликвидации три года назад. А потом начал снимать деньги со счетов, пропадать на недели и закупать детские смеси. Сложи два и два, сэр. Он не убил ее. Он забрал ее себе. И, судя по тепловым сигнатурам маяка, там минимум трое мелких. Прайс выругался. Грязно, долго, с использованием всех диалектов, которые знал. Он вскочил с кресла, начав мерить шагами кабинет. Дым сигары вился за ним, как хвост кометы. Семья у Гоуста. Это была не просто сенсация. Это была катастрофа. Это объясняло всё: его паранойю, его жестокость, его срывы, его отчаянное желание выжить в любой мясорубке. Он был привязан к земле. И если об этом узнал Соуп, используя ресурсы МИ-6, значит, об этом могли узнать и те, кто охотился за Призраком по-настоящему. Колумбийские картели, остатки неонацистов, русские ультранационалисты. — Этот идиот... этот чертов, эгоистичный ублюдок, — рычал Прайс, сжимая кулаки. — Он превратил свою бабу в мишень размером с континент. Если враги найдут этот маяк до того, как мы его прикроем, они будут резать его детей на куски прямо у него на глазах, пока он не сдаст им всё, что знает. Капитан остановился перед Соупом. Взгляд Прайса стал стальным, командирским. Слушай меня внимательно, сержант, — отчеканил он. — Эта информация не должна выйти за пределы этого кабинета. Если Ласвелл или кураторы из МИ-6 узнают, что Гоуст держит незадокументированных заложников — а это именно заложники, зная Саймона — они заберут пацанов в детдома, а девчонку отправят в секретную тюрьму за соучастие. Саймон этого не переживет. Он устроит бойню в Лондоне. Соуп кивнул, его челюсти сжались. — Что мы будем делать, Эл-Ти? — спросил шотландец. — Я полечу в Шотландию, — жестко ответил Прайс, застегивая куртку. — Один. Без оружия. Я должен посмотреть в глаза этому отморозку и узнать, какого черта он натворил, прежде чем картель или наши же безопасники сравняют этот маяк с землей. Готовь мне вертушку. И молись, чтобы Гоуст не пристрелил меня на подходе к двери. Густой шотландский туман, пахнущий солью и гниющими водорослями, обволакивал каменную башню маяка. Волны Северного моря с глухим, первобытным ревом разбивались о черные скалы внизу. Капитан Джон Прайс высадился из неприметного гражданского вертолета в двух милях от цели. Дальше он шел пешком, по раскисшей тропе, без бронежилета и штурмовой винтовки. Лишь старый, проверенный пистолет в кобуре под курткой — скорее по привычке, чем для боя. Он знал, что если Саймон Райли захочет его убить, пистолет не поможет. Призрак снимет его из снайперской засады еще на подходе. Прайс шел, подняв воротник, сжимая в зубах незажженную сигару. Каменистая пустошь вокруг маяка была напичкана скрытыми датчиками движения и растяжками — капитан чуял их старым, инстинктивным нюхом сапера, аккуратно обходя подозрительные участки. Когда до тяжелой, обшитой железом двери оставалось полсотни ярдов, Прайс остановился. Он демонстративно поднял обе руки с раскрытыми ладонями вверх, глядя прямо в слепой глазок скрытой камеры над козырьком. — Это Прайс, Саймон! — крикнул он, перекрывая вой ветра. — Я один. Без хвоста. Я знаю, что внутри. Мы должны поговорить, пока сюда не прилетела ударная группа из Лондона! Ответом ему была лишь яростная песня шторма. Прайс не двигался. Он ждал. Минута, две, три. Напряжение сгущалось, как перед прыжком с парашютом в темноту. Внезапно с глухим, утробным гулом сработал электронный замок. Тяжелая дверь медленно, со скрипом приоткрылась вовнутрь, впуская полоску тусклого желтого света на мокрые камни. Капитан опустил руки и шагнул в проем, мгновенно окунувшись в спертый, теплый воздух, пахнущий генераторным маслом и... детской кашей. Саймон Гоуст Райли стоял в узком каменном коридоре, сливаясь с тенями. На нем была черная флисовая кофта, тактические штаны и неизменная балаклава с черепом. В его руках не было оружия, но вся его монументальная, покрытая шрамами фигура была сжата в одну смертоносную пружину. Его темные, пустые глаза из-под козырька кепки буравили командира насквозь. Прайс молча закрыл за собой дверь, отрезая шум моря. — Ты охренел, капитан, приходить сюда, — низко, хрипло, на самом дне своего манкунианского баса прорычал Гоуст. В его голосе вибрировала холодная, параноидальная ярость зверя, в логово которого ворвались. — Я должен был пустить тебе пулю в колено еще на подходе. — И ты бы остался один на один с аналитиками МИ-6, которые уже копают твои счета за подгузники в Абердине, — сухо, жестко парировал Прайс, снимая мокрую куртку. Он выдержал ледяной взгляд лейтенанта. — У тебя утечка, Саймон. Соуп нашел вас. А если нашел Соуп, значит, через пару месяцев найдут и те, кто хочет твою голову. Я пришел не убивать тебя. Я пришел спасать твою задницу. Гоуст не шелохнулся. Желваки под маской заходили ходуном. В этот момент из глубины маяка, из-за полуоткрытой двери, ведущей в жилую зону, раздался звонкий, нетерпеливый детский голос. — Папа! Алан забрал мою машинку! — пятилетний Дориан выскочил в коридор, сердито сдвинув светлые, отцовские брови, и осекся, увидев незнакомого дядю с бородой. Следом за ним, смеясь и толкаясь, выкатились двухлетние близнецы Алан и Адам, путаясь в пухлых ножках. И замыкала эту процессию Изабелла. Прайс замер. Сигара выпала из его пальцев на каменный пол. Старый капитан, прошедший через ГУЛАГ, видевший пытки, газовые атаки и ядерные взрывы, стоял в коридоре заброшенного шотландского маяка с открытым ртом. Его мозг, привыкший к самым безумным сценариям, отказывался обрабатывать картинку перед глазами. Трое светловолосых мальчишек, как под копирку с тяжелыми челюстями Саймона. И Изабелла — двадцатишестилетняя свидетельница, которая числилась мертвой в архивах МИ-6. Бледная, осунувшаяся, с темными кругами под глазами. И... с большим, круглым, очевидным животом пятого месяца беременности. Четвертый ребенок. Прайс перевел ошарашенный взгляд с беременной Изабеллы на гиганта в маске черепа, затем на детей, затем снова на Гоуста. Его челюсть сжалась. Лицо капитана, изрезанное морщинами, побагровело от шока, смешанного с яростью. У отмороженного Призрака. Машины для убийств, которая спала в бронежилете и не умела улыбаться. Был не просто ребенок. У него был гребаный детский сад. — Матерь Божья... — хрипло выдохнул Прайс, его голос сорвался. Он смотрел на Саймона так, словно видел его впервые в жизни. Изабелла инстинктивно, защитным жестом обхватила свой живот руками, отступая на шаг назад и пряча за собой близнецов. Она не знала, кто этот человек, но чувствовала угрозу, исходящую от его шока. Дориан насупился, прячась за ногу отца. Гоуст не сдвинулся с места. Он встал между Прайсом и своей семьей, закрывая их широкой спиной. Его поза была не просто оборонительной. Это была поза хищника, готового разорвать командира голыми руками за один неверный жест. Прайс, справившись с первым потрясением, тяжело задышал. Его ноздри раздувались. Он подошел к Гоусту вплотную, не обращая внимания на разницу в росте, и ткнул его пальцем в жесткую, закованную в кевлар грудь. — Райли. На пару слов. В соседнюю комнату. Сейчас же, — прорычал капитан, и в его голосе лязгнула сталь командирского приказа, не терпящего неповиновения. Саймон не посмотрел на Изабеллу. Он коротко кивнул Прайсу на железную дверь, ведущую в генераторную, и молча прошел туда. Капитан последовал за ним, с грохотом захлопнув дверь, отрезая их от детей и женщины. В генераторной стоял тяжелый гул дизеля. Прайс не стал выбирать выражения. — Ты совсем спятил, ублюдок?! — заорал капитан, его голос эхом отскочил от каменных стен, перекрывая шум мотора. Он взорвался благим матом, изливая на лейтенанта всю накопившуюся ярость. — Ты... ты, психопат хренов! Ты отчитался о ее ликвидации! Ты предал контору! А сам... сам наплодил целую армию, заперев девчонку в гребаном маяке, пока тебя ищут картели и МИ-6?! Ты хоть понимаешь, что ты с ними сделал, Саймон?! Ты повесил им на спины мишени размером с Лондон! Ты... ты сделал из них заложников своей паранойи! Гоуст стоял, прислонившись к железному баку, скрестив руки на груди. Он принимал удары капитана молча, как принимал пули. В его пустых глазах под маской не было ни раскаяния, ни стыда. — Они мои, Джон, — глухо, с ледяным, вибрирующим манкунианским акцентом произнес Призрак, когда Прайс остановился, чтобы перевести дух. Это утверждение было тяжелее гранита. — Моя кровь. И я не отдам их ни МИ-6, чтобы они сгнили в детдомах, ни картелю, чтобы их порезали на куски. Прайс ударил кулаком по стене, сдирая кожу с костяшек. — Ты не защищаешь их, идиот! — прорычал он. — Ты ждешь, когда в эти двери постучат не с разговорами, а с C4! И когда это случится, ты будешь смотреть, как их мозги размазывают по камням, потому что один Призрак не может держать оборону против всех! Саймон медленно оттолкнулся от бака. Его огромная фигура нависла над капитаном. — Поэтому ты здесь, Прайс, — холодно, расчетливо процедил Гоуст, глядя командиру прямо в глаза. — Ты пришел не убивать меня. Ты пришел предложить сделку. Потому что без меня ОТГ-141 потеряет свой лучший молот. Говори, капитан. Что нужно сделать, чтобы МИ-6 забыла про этот маяк? Гудение старого дизельного генератора заполняло тесное каменное помещение, вибрируя в подошвах ботинок. Воздух пах соляркой, сыростью и адреналином двух мужчин, каждый из которых мог убить другого голыми руками в течение нескольких секунд. Прайс тяжело дышал. Его грудь под промокшей шотландским туманом курткой быстро вздымалась. Он смотрел на Гоуста — на эту огромную, закованную в кевлар и флис машину для убийств, которая годами прятала свое лицо и свои эмоции под маской с черепом. И которая, как выяснилось, прятала в этом богом забытом маяке целую семью. Капитан сжал кулаки, с которых капала кровь от удара о стену, и медленно, с усилием выдохнул, заставляя свой командирский гнев отступить перед холодной тактической необходимостью. Он был старым солдатом. И он знал, что Саймон прав. — Ты прав, — хрипло, со скрежетом произнес Прайс, отступая на полшага. Его голос, лишенный крика, прозвучал еще более угрожающе в своей внезапной тишине. — Я не пришел убивать тебя, Саймон. Он достал из внутреннего кармана куртки смятую сигару, покрутил ее в пальцах, но прикуривать не стал, просто зажав в зубах. Его проницательные, уставшие глаза впились в пустые прорези балаклавы лейтенанта. — ОТГ-141 не может позволить себе потерять Призрака. Ты — наш лучший клинок. Наш самый безотказный механизм, — Прайс говорил ровно, как на брифинге, но каждое слово было пропитано горечью осознания того, во что превратился этот механизм. — И МИ-6 тоже не может позволить себе публичного скандала с твоим участием. Если всплывет, что офицер Короны похитил свидетельницу, сфабриковал ее смерть и наплодил от нее детей в секретном бункере, пока его ищут международные террористы... это не просто трибунал. Это позор на весь мир. Прайс подошел вплотную к Саймону. Он был ниже ростом, но его авторитет подавлял не хуже габаритов Гоуста. — Поэтому МИ-6 не узнает про этот маяк, — отчеканил капитан, вбивая каждое слово, как гвоздь. — Соуп уничтожил все цифровые следы твоих закупок подгузников в Абердине. Он пустил ложный след на подставные счета в Восточной Европе. Для конторы Елена Ковальски мертва, а Призрак по-прежнему спит в казарме Херефорда. Гоуст не шелохнулся. Его мышцы оставались напряженными, как стальные канаты. Он не верил в подарки судьбы. В его мире за всё приходилось платить кровью. — В чем цена, Джон? — низко, вибрирующим манкунианским басом спросил Саймон, не мигая. Его голос был лишен эмоций — только холодный, прагматичный расчет. — Ты не прилетел в Шотландию просто сказать, что прикрыл мою задницу. Чего вы хотите? Прайс усмехнулся. В этой усмешке было столько же веселья, сколько в оскале черепа на маске лейтенанта. — Умный ублюдок, — капитан вытащил сигару изо рта и указал ей на бронированную дверь, за которой скрывались Изабелла и дети. — Картель, о котором ты говорил, Саймон. Люди покойного Роба. Они не просто ищут твой «якорь». Они готовят масштабную поставку оружия и наркотиков в Европу, финансируя остатки «Stunde Null», чтобы те устроили серию терактов в крупных городах, включая Лондон. Это месть за твою работу в Мексике и за срыв их планов три года назад. Прайс снова засунул сигару в зубы. Его взгляд стал ледяным, командирским. — МИ-6 нужна голова лидера этого синдиката. Эль Син Номбре. Безликого, — капитан сделал паузу, позволяя имени повиснуть в тяжелом воздухе генераторной. — Никто не знает, как он выглядит. Никто не знает, где он прячется. Но мы знаем, что он параноик, помешанный на безопасности, и что его охраняют лучшие наемники Южной Америки. Прайс подошел к Гоусту так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Это самоубийственная миссия, Саймон. Глубокое внедрение. Никакой поддержки с воздуха. Никаких путей отхода, кроме тех, что ты проложишь сам, — голос Прайса упал до жесткого шепота. — Тебе придется спуститься в самый ад, выпотрошить этот картель изнутри, найти Безликого и принести мне его голову. Капитан ткнул пальцем в кевлар на груди лейтенанта. — Если ты это сделаешь, я лично гарантирую, что этот маяк, твоя девчонка и весь твой выводок будут вычеркнуты из всех баз данных навсегда. Я поставлю здесь свою неофициальную охрану. Они будут жить, и никто их не тронет. Прайс отступил на шаг, его глаза потемнели от тяжести предлагаемого контракта. — Но если ты откажешься, Саймон... или если ты сдохнешь там... я не смогу удерживать МИ-6 вечно. Рано или поздно они найдут эту дыру. И тогда я не ручаюсь за то, что произойдет с твоей семьей. Сделка была простой, кровавой и абсолютно безжалостной. Капитан Прайс предлагал Призраку обменять свою жизнь на безопасность его детей. Он предлагал ему спуститься в преисподнюю, чтобы выкупить право на этот холодный шотландский маяк. Гоуст стоял неподвижно. Его дыхание под маской было ровным, мерным. Взгляд темных глаз не дрогнул. Он не смотрел на Прайса. Он смотрел сквозь стену, туда, где за бронированной дверью Изабелла, обхватив руками свой пятимесячный живот, прятала за собой трех мальчишек с его ямочками на щеках. — Когда вылет? — сухо, механически, без единой эмоции спросил лейтенант Райли. Сделка с дьяволом была заключена. Вой осеннего шторма, бьющегося о толстые каменные стены маяка, смешивался с глухим гудением дизель-генератора в подвале. В жилой зоне, освещенной тусклым желтым светом ламп, пахло антисептиком, закипевшей водой и металлическим привкусом крови. Изабелле было двадцать шесть. Она лежала на широкой кровати, накрытая до пояса чистой простыней. Ее волосы, потемневшие от пота, прилипли ко лбу и шее. Губы были искусаны в кровь, а бледные пальцы с побелевшими костяшками мертвой хваткой вцепились в металлические прутья изголовья. Она рожала четвертого ребенка Гоуста. Одна. В заброшенном шотландском форте. Саймона не было уже полгода. Шесть месяцев абсолютной, парализующей тишины после того дня, как капитан Прайс покинул маяк, забрав с собой Призрака на самоубийственную миссию в Южную Америку. Ни зашифрованных сообщений. Ни продуктов, доставляемых ночью через шлюз. Ничего. Прайс сдержал слово: раз в месяц бесшумный дрон сбрасывал на скалы контейнеры с едой, лекарствами и топливом для генератора, но ни один живой человек не приближался к их золотой клетке. Охрана МИ-6, обещанная Прайсом, если и была, то оставалась невидимой. Изабелла жила в режиме механического выживания, готовя еду для шестилетнего Дориана и двухлетних близнецов Алана и Адама. Она не знала, жив ли Саймон. Не знала, вернется ли он когда-нибудь. И, что самое страшное, в глубине души она поймала себя на мысли, что почти перестала ждать звука его тяжелых шагов и электронного замка. Без его подавляющего присутствия, без запаха пороха и страха, дышать в маяке стало легче. Но сегодня ночью ее тело напомнило ей, чье семя она носит. Схватки начались после полуночи, резкие, безжалостные, как удары кевларовой перчатки. Изабелла понимала, что скорая не приедет. Врача не будет. Если что-то пойдет не так, она истечет кровью здесь, на этих простынях, а ее трое сыновей останутся одни за бронированными дверями, пока Прайс не пришлет очередной дрон и не увидит, что продукты не забрали. Эта мысль, ледяная и липкая, заставила ее сжать зубы так сильно, что хрустнула челюсть. Она не кричала. Боль, разрывающая ее изнутри, была первобытной, ослепляющей, но инстинкт матери-волчицы, выкованный годами изоляции, оказался сильнее. За стеной, в детской, спали ее мальчики. Если она закричит — они проснутся. Они прибегут сюда, увидят кровь и испугаются. А Дориан, этот маленький мужчина с отцовским подбородком, попытается ей «помочь», что окончательно сломает его детскую психику. Она лишь глухо, утробно рычала сквозь стиснутые зубы, кусая край свернутого полотенца, вжимаясь затылком в подушку. Ее тело, уже прошедшее через трое родов, выполняло свою работу механически, выталкивая из себя новую жизнь. — Давай... давай же... — хрипло, сорвано шептала Изабелла по-русски, обращаясь к невидимому ребенку, задыхаясь от спазмов. Слезы боли катились по ее вискам, впитываясь в наволочку. Она тужилась в тишине шторма, чувствуя, как мышцы горят огнем. Час. Два. Бесконечная, кровавая работа в одиночку. И наконец, с резким, влажным звуком, боль отступила, сменившись пульсирующей, горячей пустотой. Комнату разрезал пронзительный, требовательный плач новорожденного. Изабелла обессиленно откинулась на подушки, тяжело, со свистом глотая воздух. Ее руки дрожали так сильно, что она едва смогла поднять младенца, скользкого от крови и первородной смазки, и положить его себе на грудь. Мальчик. Она не стала проверять, она знала это еще до УЗИ в Манчестере. Гены Гоуста работали как безотказный, агрессивный конвейер. Изабелла дрожащими, перепачканными пальцами обтерла лицо ребенка чистым краем простыни и перерезала пуповину заранее простерилизованными ножницами, как учил ее врач в подпольной клинике. Малыш надрывался от крика, его маленькие кулачки слепо били по воздуху. Она прижала его к себе, пытаясь успокоить, и в тусклом свете лампы посмотрела на его лицо. Изабелла горько, истерично усмехнулась сквозь слезы усталости. Леон. Так она решила назвать его еще месяц назад. Но имя не имело значения. Лицо новорожденного было точной, пугающей копией лиц его троих старших братьев. Тот же упрямый, выдающийся вперед подбородок Саймона. Тот же широкий, почти рубящий лоб. И те же светлые, пепельно-русые пушки волос, прилипшие к макушке. Леон был четвертым слепком Призрака, четвертым якорем, брошенным в ее жизнь монстром, который, возможно, уже гнил в безымянной могиле где-то в джунглях Колумбии. — Леон... — прошептала она, целуя его в мокрый лоб. Малыш инстинктивно ткнулся носом в ее грудь, ища молоко, и его плач стих, сменившись тихим, ритмичным причмокиванием. Изабелла закрыла глаза. Четыре сына. Четыре копии человека без лица. Она была абсолютно, тотально истощена. И в этот момент, слушая шум шторма за толстыми стенами маяка, она впервые за полгода поймала себя на мысли, что если Гоуст не вернется... она не знает, как вырастить эту армию клонов в одиночку. Девять месяцев абсолютной, ледяной тишины. Для Изабеллы зима в шотландском маяке превратилась в суровое, бесконечное испытание на выносливость. Она жила по расписанию, вбитому в нее одиночеством: готовка, стирка, игры с сыновьями и редкие, короткие прогулки в огороженном, простреливаемом камерами внутреннем дворике, когда ветер не сбивал с ног. Дроны Прайса стабильно сбрасывали припасы, но ни одного слова, ни одного зашифрованного сообщения от Саймона не поступало. МИ-6 хранила молчание. Картель, судя по всему, тоже не добрался до их убежища. Призрак исчез в джунглях Колумбии, оставив после себя лишь фальшивые паспорта, бетонные стены и четырех мальчишек с его тяжелым, упрямым подбородком. Леону исполнилось три месяца. Младший сын оказался самым спокойным из всего выводка. Он редко плакал, предпочитая молча, серьезно разглядывать окружающий мир своими темными глазами, лежа в колыбели. Шестилетний Дориан взял на себя роль старшего, строгого командира над трехлетними близнецами Аланом и Адамом, которые ураганом носились по первому этажу маяка, сметая всё на своем пути. Изабелла почти смирилась с мыслью, что Гоуст мертв. Она не плакала по нему. Она плакала от усталости и страха перед будущим, не зная, что Прайс сделает с ними, когда перестанет присылать дроны. В ту ночь шторм над Северным морем бушевал с особенной, первобытной яростью. Волны с грохотом бились о скалы, а ветер завывал в вентиляционных шахтах маяка, заглушая гул дизель-генератора. Изабелла сидела в кресле-качалке у включенного обогревателя, укачивая засыпающего Леона. На ней был толстый шерстяной свитер, волосы собраны в небрежный пучок. Близнецы и Дориан уже спали в соседней комнате. Внезапно сквозь вой ветра пробился звук, от которого ее кровь мгновенно заледенела в жилах. Глухой, механический щелчок. Лязг тяжелых засовов. Бронированная входная дверь маяка, открыть которую снаружи мог только один человек в мире, медленно, со скрипом петель, поддалась внутрь. В коридор, окутанный облаком ледяного пара и брызг шторма, шагнула огромная, темная фигура. Саймон Гоуст Райли вернулся. Он не был похож на того слаженного, бронированного гиганта, который уходил полгода назад. Это был оживший мертвец. Его тактическая куртка была изорвана в клочья, пропитана грязью, засохшей кровью и чем-то черным, похожим на мазут. Разгрузка висела криво, один из ремней был оборван. Тяжелые армейские ботинки оставляли на каменном полу мокрые, багровые следы. Он двигался медленно, тяжело припадая на правую ногу, опираясь рукой о стену коридора. Каждое движение давалось ему с видимым, мучительным усилием. Но самым страшным было его лицо. Балаклава с белым черепом, его вторая кожа, была разорвана на левой щеке, обнажая грубый, воспаленный багровый шрам, пересекающий линию челюсти, и грязную, отросшую за месяцы в джунглях бороду. Из-под козырька изодранной кепки смотрели глаза — не пустые и холодные, как раньше, а лихорадочно горящие, ввалившиеся, окруженные черными тенями истощения. Он стоял в коридоре, тяжело, со свистом втягивая воздух, словно только что вынырнул с самого дна океана. Изабелла замерла в кресле, прижав к себе проснувшегося Леона. Младенец тихо пискнул, почувствовав резкий запах озона, крови и пороха, ворвавшийся в их стерильный мир. Саймон медленно, с хрустом суставов, повернул голову в сторону жилой комнаты. Его взгляд, мутный от боли и адреналинового отходняка, сфокусировался на Изабелле. На ее испуганном лице. А затем опустился на крошечный сверток у ее груди. На четвертого сына. На Леона, чьи темные глаза-бусинки сейчас смотрели прямо на израненного монстра, заполнившего дверной проем. Гоуст не произнес ни слова. В его горле что-то глухо, надломленно булькнуло. Его правая рука, покрытая спекшейся кровью, безвольно отпустила стену. Ноги гиганта подкосились. Машина для убийств, выпотрошившая колумбийский картель изнутри и принесшая Прайсу голову Безликого, просто выключилась, добравшись до своей конечной, параноидальной точки сохранения. Саймон рухнул на каменный пол коридора лицом вниз, как подрубленный дуб. Глухой, страшный удар его тела о камни эхом разнесся по маяку, перекрыв вой шторма, и Призрак затих, оставив за собой лишь лужу талого снега и крови. Густой, липкий запах крови, пороха и застарелого пота заполнил каменный коридор маяка, вытесняя тепло работающего обогревателя. Огромное, закованное в грязный кевлар тело Гоуста неподвижно лежало на холодном полу. Лишь хриплое, прерывистое дыхание, вырывающееся из-под разорванной маски с булькающим присвистом, говорило о том, что он еще жив. Изабелла не закричала. Паника, которая раньше парализовала бы ее при виде этого окровавленного монстра, за годы жизни в изоляции сменилась тупой, механической выдержкой. Она была матерью четырех сыновей Призрака. Истерики были непозволительной роскошью в их золотой клетке. Она осторожно, чтобы не разбудить спящих в соседней комнате старших мальчиков, поднялась с кресла-качалки, прижимая к себе трехмесячного Леона. Младенец завозился в пледе, недовольно кряхтя — время кормления неумолимо приближалось. Изабелла подошла к Саймону. Ее босые ноги ступали по ледяному камню в лужицах талого снега и темных капель, натекших с его разорванной тактической куртки. Она опустилась перед ним на колени, не выпуская Леона из рук. Бледное, осунувшееся лицо девушки склонилось над гигантом. Его левое плечо, то самое, простреленное в Магрибе годы назад, теперь было залито свежей, черной кровью. Из-под разорванной ткани торчал кусок грязного бинта. Правая нога, на которую он тяжело припадал в коридоре, была неестественно вывернута. На лице, там, где маска обнажала щеку, багровел свежий, воспаленный шрам, уходящий в отросшую бороду. Он был разобран на части. Машина сломалась, выполнив приказ капитана Прайса по уничтожению колумбийского картеля. Изабелла смотрела на него, и в ее груди, где годами копилась ненависть и страх, сейчас было пусто. Она не испытывала ни злорадства, ни жалости. Только осознание факта: если он умрет здесь, на полу коридора, электронные замки маяка превратятся в надгробие для нее и детей. Она не могла поднять его. Его стокилограммовое, бронированное тело было для нее неподъемным грузом. Она сделала единственное, что могла. Изабелла встала, быстро прошла в спальню и вернулась с тяжелым, толстым шерстяным одеялом. Она с трудом, морщась от запаха крови и сырости, набросила его поверх неподвижного Гоуста, укрывая его израненное тело от сквозняков, гуляющих по первому этажу. Затем она пододвинула свое кресло-качалку ближе к коридору, прямо к луже натекшей воды, чтобы следить за его дыханием. Она села, расстегнула пуговицы мягкого домашнего кардигана и приложила Леона к груди. Малыш, почувствовав тепло матери, мгновенно присосался. В тишине маяка, прерываемой только завыванием шторма за метровыми стенами и тяжелым хрипом раненого солдата на полу, раздались громкие, ритмичные звуки. Леон чмокал, жадно, сосредоточенно глотая сладкое, теплое молоко. Его крошечная ручка, сжатая в пухлый кулачок, машинально упиралась Изабелле в грудь, а светлые, пепельно-русые пушки волос блестели в тусклом свете лампы. Он был точной, не испорченной войной копией человека, лежащего в двух метрах от них под шерстяным одеялом. Изабелла смотрела на хрипящего в беспамятстве Саймона, мерно покачиваясь в кресле в такт глоткам младенца. Сюрреализм этой сцены был абсолютным. Британский спецназовец, вернувшийся из ада, истекающий кровью на каменном полу своей параноидальной крепости. И его пленница, мать его четверых сыновей, сидящая рядом и кормящая его младенца, пока шторм отрезает их от всего остального мира. Она не знала, выживет ли Гоуст до утра. Она не знала, что будет, если он проснется. Но прямо сейчас, под громкое чмоканье Леона, она чувствовала себя единственным живым существом, которое держало эту изломанную, кровавую семью на плаву. Чмоканье Леона, ритмичное и успокаивающее, заполнило гулкое пространство каменного коридора. Малыш, насытившись, отвалился от груди Изабеллы, его веки потяжелели, а пухлые щеки порозовели. Он сыто вздохнул и провалился в глубокий, безмятежный младенческий сон, совершенно не замечая запаха крови и смерти, витающего в полуметре от него. Изабелла осторожно, чтобы не разбудить, застегнула кардиган. Она медленно поднялась с кресла-качалки, ее ноги затекли от долгого сидения. Она отнесла спящего Леона в детскую, положив его в кроватку рядом с тихо сопящими Аланом и Адамом. Дориан спал на верхней полке двухъярусной кровати, разметав руки во сне. Она постояла над своими четырьмя сыновьями несколько секунд. Четыре копии человека, умирающего в коридоре. Четыре якоря, приковавшие ее к этому монстру. Затем Изабелла развернулась и вернулась к Саймону. Гоуст лежал всё так же неподвижно под наброшенным шерстяным одеялом. Его дыхание стало более поверхностным, с хриплым бульканьем на выдохе. Под ним натекла темная лужа, впитывающаяся в швы между каменными плитами. Изабелла не испытывала к нему ни капли нежности. В ее груди, выжженной страхом и изоляцией, не осталось места для синдрома спасателя. Но прагматизм диктовал свои правила. Если Гоуст сдохнет от потери крови или заражения здесь, на полу маяка, электронные замки превратятся в их общую могилу. Никто не знал кодов. Никто не знал, как отключить систему безопасности, которая в случае его смерти или долгого отсутствия сигнала могла заблокировать шлюзы намертво. Она должна была вытащить его с того света. Не ради него. Ради детей. Изабелла принесла из ванной таз с горячей водой, несколько чистых полотенец, огромную армейскую аптечку Гоуста, доверху набитую антибиотиками, шовным материалом и коагулянтами, и острые медицинские ножницы. Она опустилась на колени в лужу талого снега и крови рядом с гигантом. Ее руки дрожали, когда она откинула одеяло и начала разрезать изорванный тактический флис и ремни разгрузки, пропитанные мазутом и грязью джунглей. Снять с него броню в одиночку было невозможно — он весил больше ста килограммов, поэтому Изабелла просто вскрывала его экипировку, как консервную банку. Под слоями кевлара открылась страшная картина. Левое плечо, старая рана из Магриба, было разорвано снова. Мясо вокруг нее воспалилось, края были неровными — судя по всему, пуля прошла по касательной, вырвав кусок плоти. Правый бок, под ребрами, представлял собой сплошной багрово-черный синяк, переходящий в рваную, кровоточащую рану, забитую землей и гнилой листвой. Но самым страшным было лицо. Изабелла замерла, сжимая в руках окровавленные ножницы. Балаклава с черепом, его вторая кожа, была разорвана на левой щеке, обнажая глубокий, гноящийся шрам, пересекающий линию челюсти и уходящий в грязную бороду. Она никогда не видела его лица. За шесть лет он ни разу не снял маску в ее присутствии. Изабелла потянулась дрожащими пальцами к краю разорванной ткани, чтобы стянуть балаклаву и промыть рану на щеке. Но в ту секунду, когда ее кожа коснулась его подбородка, рука Саймона, тяжелая и неповоротливая, как чугунная болванка, метнулась вверх. Его пальцы в грязной перчатке вцепились в запястье Изабеллы мертвой, стальной хваткой, выжимая крик боли из ее горла. Глаза Гоуста, мутные от лихорадки и боли, распахнулись. В них полыхнул первобытный, загнанный в угол ужас животного, с которого пытаются содрать шкуру. — Нет... — прохрипел он, его голос был едва слышен за гулом генератора, но в нем вибрировала смертельная угроза. — Не трогай... лицо. Изабелла замерла, ее сердце заколотилось в горле. Даже на пороге смерти, истекая кровью на полу собственного маяка, Призрак защищал свою маску агрессивнее, чем свою жизнь. — Хорошо, — выдохнула она, стараясь не делать резких движений. — Я не трону. Отпусти. Мне нужно промыть раны. Саймон медленно, с трудом разжал пальцы. Его голова бессильно откинулась на каменный пол, и он снова провалился в тяжелое, лихорадочное полузабытье. Следующие два часа превратились для Изабеллы в кровавую, тошнотворную работу мясника. Она стиснула зубы, обтирая его огромное, изрезанное шрамами тело горячей водой с антисептиком. Она вымывала грязь из раны на боку, засыпала ее кровоостанавливающим порошком из аптечки и туго бинтовала, стараясь не думать о том, что эти же руки когда-то вколачивали ее в кухонный стол. Она вколола ему в бедро лошадиную дозу антибиотиков широкого спектра и обезболивающее, которое нашла в красном пластиковом кейсе. Ее руки, одежда и пол вокруг были залиты его кровью, но раны перестали сочиться. Изабелла тяжело поднялась на затекших ногах. Спина гудела. Она принесла с кухни кружку обжигающе горячего, крепкого сладкого чая. Она снова опустилась на колени рядом с Гоустом. Приподняв его тяжелую голову, она осторожно, по капле начала вливать жидкость ему в рот сквозь прорези балаклавы. Саймон глотал инстинктивно, жадно, давясь и кашляя. Чай смешивался с запекшейся кровью на его губах. Изабелла поила монстра, который держал ее в плену. Поила отца своих четверых детей. Поила человека, который спустился в ад колумбийских джунглей, чтобы купить им право жить в этом проклятом маяке. И в этот момент, вслушиваясь в завывание шторма за метровыми стенами, она осознала, что они оба были заложниками друг друга, связанными не только страхом, но и необходимостью выжить. Следующие две недели слились для Изабеллы в один бесконечный, изматывающий кошмар наяву. Шторм за толстыми стенами маяка не утихал, отрезая их от всего мира воем ветра и ледяным дождем. А внутри каменной башни разворачивалась битва за жизнь человека, которого Изабелла ненавидела и от которого зависела целиком и полностью. Саймон Гоуст Райли горел в лихорадке. Инфекция, занесенная в рваную рану на боку в джунглях Колумбии, и общее истощение организма дали о себе знать. Температура подскочила под сорок. Гигант, обычно контролирующий каждый свой вдох, теперь метался в бреду на расстеленном прямо на полу коридора толстом матрасе — Изабелла физически не смогла перетащить его стокилограммовое тело в спальню. Его бросало то в жар, то в ледяной пот. Он хрипел, скрежетал зубами и иногда, в самые темные часы ночи, когда генератор гудел особенно уныло, начинал отдавать приказы мертвым товарищам на непонятном сленге или глухо, утробно рычать, отбиваясь от невидимых врагов. Изабелла спала урывками по двадцать-тридцать минут, сидя прямо на полу рядом с его матрасом. Ее жизнь превратилась в сумасшедший конвейер. Утро начиналось с крика трехмесячного Леона, требовавшего грудь. Пока младенец жадно чмокал, Изабелла одной рукой пыталась сварить овсянку для шестилетнего Дориана и трехлетних близнецов Алана и Адама. Мальчишки, лишенные привычного строгого контроля отца, сходили с ума в замкнутом пространстве маяка. Они носились по жилой зоне, сбивая стулья, ссорились из-за игрушек и постоянно требовали внимания матери. Дориан, как старший, чувствовал напряжение. Он видел окровавленного, неподвижного гиганта в коридоре и, насупив светлые брови, то и дело подходил к матрасу. — Папа спит? — спрашивал он шепотом, глядя на тяжело вздымающуюся грудь Гоуста. — Да, солнышко. Папа очень устал на работе. Ему нужно много спать, чтобы поправиться, — Изабелла механически гладила сына по голове, отгоняя его подальше от запаха гноя и пота. — Иди, поиграй с братьями. Построй им базу из лего. А затем она возвращалась к своему пациенту-тюремщику. Изабелла меняла ему повязки дважды в день. Это была тошнотворная, кровавая работа. Она стискивала зубы, промывая гноящуюся рану на боку антисептиком из бездонной армейской аптечки Саймона, закладывала свежие тампоны и туго бинтовала его массивный, бугристый торс. Она колола ему антибиотики и жаропонижающие, ориентируясь на инструкции, найденные в аптечке, и молясь, чтобы не ошибиться с дозировкой для такой горы мышц. Изабелла отпаивала его бульоном и сладким чаем. Вливала жидкость по капле сквозь прорези его неизменной балаклавы — даже в глубоком бреду, как только ее рука приближалась к краю маски, чтобы поправить ее или стереть пот со лба, пальцы Гоуста рефлекторно, мертвой хваткой впивались в ее запястье. Он защищал свое изуродованное лицо инстинктивно, как животное защищает горло. Она вытирала его горячее, покрытое шрамами тело влажными полотенцами, стараясь сбить температуру. Ее руки, когда-то нежные и тонкие, загрубели от постоянной стирки окровавленных бинтов и простыней в ледяной воде — система подогрева в маяке барахлила. Однажды ночью, на исходе первой недели, лихорадка достигла пика. Саймон начал задыхаться. Его огромная грудная клетка ходила ходуном, он судорожно хватал ртом воздух сквозь маску. Глаза под козырьком кепки (которую Изабелла так и не решилась снять) распахнулись, но они были мутными, невидящими. Он явно был не в маяке. Он был где-то в аду. Изабелла, только что уложившая плачущего Леона, бросилась к матрасу. Она упала на колени, схватив полотенце, смоченное в ледяной воде, и прижала его к горячему лбу Саймона, прямо поверх ткани балаклавы. Гоуст резко дернулся. Его левая, здоровая рука взметнулась вверх и стальной клешней сомкнулась на горле Изабеллы. Она захрипела, выронив полотенце. Воздух мгновенно перекрыло. Пальцы лейтенанта вдавливались в ее трахею с пугающей, безумной силой человека, убивающего врага в рукопашном бою. — Саймон... — попыталась прохрипеть Изабелла, вцепившись ногтями в его жесткую перчатку. В ее глазах потемнело. Паника, животная и острая, ударила в мозг. Он задушит ее прямо сейчас, в бреду, оставив четверых детей умирать с голоду рядом с его трупом. Она из последних сил, задыхаясь, ударила его кулаком по простреленному левому плечу. Боль, острая и реальная, прошила воспаленный мозг Гоуста. Он глухо зарычал, его хватка на ее горле ослабла на долю секунды. Этого хватило. Изабелла вырвалась, отшатнувшись назад, кашляя и судорожно втягивая воздух. На ее шее мгновенно начали проступать багровые синяки в форме его пальцев. Саймон тяжело, со свистом выдохнул. Его мутный взгляд медленно, мучительно сфокусировался на Изабелле, сидящей на полу и растирающей горло. В его глазах мелькнуло что-то похожее на осознание. Он понял, где он. И он понял, что только что чуть не убил своего единственного врача и мать своих детей. Лейтенант бессильно откинул голову на матрас. Он не стал извиняться. У него не было сил. Он просто отвернулся к стене, закрыв глаза, и снова провалился в тяжелый, лихорадочный сон. Изабелла сидела на холодном камне, прижимая руки к саднящему горлу, слушая, как в соседней комнате во сне чмокает губами Леон, а Алан и Адам бормочут что-то на своем птичьем языке. Она выхаживала монстра, который мог убить ее одним движением даже в полубессознательном состоянии. Она стирала его кровь, кормила его с ложечки и колола ему лекарства. Потому что этот монстр был единственным щитом между ее сыновьями и тем миром, который хотел их уничтожить. И если он сдохнет, ее золотая клетка рухнет, похоронив их всех под обломками. К исходу третьей недели лихорадка, сжигавшая Гоуста изнутри, начала медленно, неохотно отступать. Его организм — бронированная, модифицированная тренировками и годами выживания в экстремальных условиях машина — оказался сильнее колумбийской инфекции и потери крови. Саймон выкарабкивался. Дыхание, которое раньше вырывалось из-под маски с сиплым, предсмертным бульканьем, стало ровным и глубоким. Глаза под козырьком грязной, пропитанной потом кепки прояснились, сменив мутную пелену бреда на привычный, тяжелый и холодный фокус. Он больше не метался по матрасу, не рычал на невидимых врагов и не пытался инстинктивно перерезать Изабелле горло, когда она меняла ему повязки. Но он всё еще был слишком слаб, чтобы подняться. Стокилограммовый гигант, способный выломать дверь с одного удара ботинка, оказался прикован к матрасу в коридоре маяка, полностью зависимый от женщины, которую он держал в плену последние четыре года. Изабелла не произносила ни слова. Она превратилась в безмолвную, механическую сиделку. Ее лицо окончательно утратило остатки эмоций, превратившись в бледную, непроницаемую маску усталости. Темные круги под глазами залегли так глубоко, что казались синяками, а на шее, под воротником свитера, всё еще цвели желто-зеленые следы от его пальцев. Она кормила его теплой овсянкой и бульоном с ложки. Саймон принимал еду молча, едва приподнимая край разорванной балаклавы, стараясь не встречаться с ней взглядом. Это было унизительно для него — быть настолько беспомощным перед своим же якорем. Но он глотал всё, что она давала, потому что его тело требовало калорий для регенерации. Она поила его сладким чаем. Она обтирала его липкое от холодного пота тело влажной губкой, старательно обходя покрытое шрамами лицо и не задавая вопросов о том, откуда взялись новые, свежие рубцы на его торсе, помимо пулевого и ножевого ранений. Каждое ее движение было выверенным, сухим и лишенным малейшей искры человеческого тепла. Она мыла его так, как моют грязный пол — по необходимости, чтобы не разводить заразу в доме, где ползают ее дети. В одно из таких серых, промозглых шотландских утр, когда за стенами маяка выл ветер, Изабелла сидела на коленях рядом с матрасом. Она только что закончила перевязку его правого бока, туго затянув бинт вокруг массивных ребер. Саймон лежал на спине, тяжело дыша. Его глаза, темные и цепкие, следили за каждым ее движением. Он видел синяки на ее шее. Он видел ее трясущиеся от недосыпа руки. Он слышал, как в соседней комнате Дориан пытается успокоить плачущего Леона, потому что Изабелла была занята отцом. Она собрала окровавленные бинты в пластиковый пакет, поднялась с колен и, не взглянув на Гоуста, потянулась за тазом с мыльной водой. Ее молчание было громче любого крика или обвинения. Оно било по нервам Саймона сильнее, чем пуля в Магрибе или пытки в Мексике. Оно констатировало факт: она спасла его не из любви или милосердия. Она спасла его как деталь механизма, обеспечивающего работу электронных замков маяка. Гоуст медленно, с хрустом в суставах, поднял левую, здоровую руку. Его пальцы, затянутые в чистую кевларовую перчатку, которую Изабелла нашла в его запасах, слабо сжались на краю ее свитера, когда она проходила мимо. Хватка была слабой. Она могла бы легко вырваться. Но Изабелла замерла. Таз с водой в ее руках слегка дрогнул. Она медленно повернула голову и посмотрела на него сверху вниз. В ее серых, измученных глазах плескалась абсолютная, звенящая пустота. Саймон не отпустил ткань свитера. Он сглотнул сухой ком в горле. Его манкунианский акцент прозвучал глухо, хрипло, сорванным шепотом человека, который забыл, как разговаривать с людьми, а не отдавать приказы. — Дориан... — Гоуст запнулся, собирая силы, чтобы произнести слова, которые никогда не произносил. — Пацаны. Они в порядке? Это был вопрос командира, проверяющего статус своего отряда. Вопрос отца, чья паранойя даже в полуобморочном состоянии требовала отчета о безопасности его крови. Изабелла смотрела на него секунду, две. Затем ее губы, искусанные в кровь во время родов Леона, искривились в горькой, пустой усмешке. — Они живы, — ровно, ледяным тоном ответила она, не пытаясь вырвать свитер из его пальцев. — Они заперты в этой бетонной коробке. Дориан разучился улыбаться, потому что боится шуметь, когда ты спишь. Близнецы дерутся из-за одной машинки, потому что новых нет. А Леон... Леон даже не знает, что такое небо. Но они живы, Гоуст. Твоя армия в порядке. Она не назвала его Саймоном. Она назвала его позывным. Гоуст медленно разжал пальцы. Ткань свитера выскользнула из его руки. Он закрыл глаза, отворачиваясь к стене. Его челюсти под маской сжались так, что скрипнули зубы. Изабелла не стала дожидаться ответа. Она развернулась и пошла в ванную выливать грязную воду. Молчание между ними стало еще тяжелее, пропитанное ядом взаимной зависимости и осознанием того, что эта тюрьма теперь стала их единственным миром навсегда.