Stunde Null

Дориан спал. Мальчик, уставший после долгого дня, проведенного в гостиной с пластиковыми машинками и блокнотами для рисования, свернулся калачиком на своей кроватке в детской. Тихое, мерное сопение доносилось из-под полуприкрытой двери. В доме стояла удушающая, наэлектризованная тишина, которую Изабелла научилась распознавать безошибочно. Это была тишина перед бурей. Саймон собирался. В гостиной, превращенной им в подобие оружейной и командного пункта, на столе были разложены карты, портативные рации, запасные магазины и аптечки. Гоуст методично, с пугающей скоростью распихивал снаряжение по подсумкам тактического жилета. На нем уже были черные армейские штаны, тяжелые ботинки и флисовая кофта. Балаклава с черепом, как всегда, скрывала нижнюю половину лица. Он уезжал. Снова. МИ-6, Прайс, ОТГ-141 — кто-то из них снова дернул за поводок, вызывая Призрака из его параноидальной бирмингемской норы на очередную кровавую бойню. Изабелла стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. На ней была простая, выцветшая серая футболка и джинсы. За последние полгода изоляции она похудела, ее лицо осунулось, но в серых глазах, смотрящих на Саймона, больше не было той животной, бьющейся в истерике паники, как в первые дни на уэльской ферме. В них застыла тупая, выматывающая покорность пленницы, которая знает все повадки своего тюремщика. Она знала каждый его жест. Каждый скрип кевлара. И она знала этот взгляд. Гоуст защелкнул последний фастекс на разгрузке и медленно выпрямился. Его огромная фигура заполнила собой пространство гостиной. Он повернул голову в ее сторону. Из-под козырька кепки, из темных прорезей маски на Изабеллу смотрели глаза, горящие тяжелым, темным, голодным огнем. Это был не холодный расчет снайпера. Это была первобытная, физиологическая жажда человека, который отправлялся туда, где мог сдохнуть, и которому требовалось заземлиться перед прыжком в ад. Он смотрел на нее так же, как смотрел тогда, на кухне заброшенной фермы, после возвращения из Магриба. Тяжело. Собственнически. Раздевая взглядом до костей. Изабелла судорожно сглотнула. Ком в горле стал размером с кулак. Внизу живота предательски, унизительно потянуло холодным спазмом фантомного страха. Она знала, что сейчас произойдет. Он не скажет ей ласковых слов. Не поцелует на прощание. Не будет спрашивать, хочет ли она этого. Он просто возьмет то, что ему нужно, чтобы напитаться адреналином и доказать себе, что он еще жив. Вколотит себя в ее тело, как гвоздь в стену, выжимая из нее свой животный страх смерти. Гоуст сделал шаг в ее сторону. Его тяжелые ботинки глухо стукнули по паркету. Изабелла инстинктивно отшатнулась, вжавшись спиной в косяк кухонной двери, скрестив руки на груди в защитном, жалком жесте. Ее дыхание участилось, сбиваясь на короткие, рваные всхлипы. — Саймон... нет, — прошептала она. Голос дрожал, но в нем не было силы сопротивляться. Это была мольба о пощаде, на которую она не имела права рассчитывать. — Пожалуйста... не надо. Дориан спит в соседней комнате. Гоуст остановился в полуметре от нее. Он навис над Изабеллой монументальной, непроницаемой скалой. Запах оружейного масла, крепкого кофе и его пота ударил ей в ноздри, вызывая приступ тошноты и головокружения. Он не стал слушать ее оправдания про ребенка. Его левая рука в тактической перчатке с обрезанными пальцами, покрытая старыми шрамами, медленно, с пугающей неотвратимостью поднялась и легла на стену прямо над ее головой, отрезая пути к отступлению. Правая рука жестко, по-хозяйски обхватила ее за талию, сминая ткань выцветшей футболки, впиваясь пальцами в ее худые ребра. Он притянул Изабеллу к себе вплотную. Она тихо пискнула, когда ее живот уперся в его бронированный торс. Сквозь слои кевлара и тактических штанов она мгновенно, с унизительной ясностью почувствовала его твердое, раскаленное возбуждение, пульсирующее животной потребностью. Оно было агрессивным, тяжелым, готовым разорвать ее на части. — Он спит, — низко, хрипло, с угрожающей вибрацией манкунианского баса прорычал Саймон прямо ей в макушку. Горячий пар его дыхания обжег ее кожу сквозь прорези балаклавы. — А я уезжаю, Изабелла. Его пальцы на ее талии сжались так сильно, что синяки были гарантированы. — И мне нужно забрать с собой гарантию того, что я вернусь, — процедил Гоуст, грубо, собственнически вжимаясь своим пахом в ее бедра. Трение его жесткой плоти о ее джинсы заставило Изабеллу закрыть глаза и прикусить губу до крови. Он не просил ее тела. Он брал его в аренду на ближайшие пятнадцать минут, чтобы выжить в командировке, из которой мог не вернуться. И Изабелла, парализованная его силой и своим статусом пленницы, могла лишь стоять, вжавшись в дверной косяк, пока монстр готовился выкачать из нее свой страх перед смертью. Воздух в коридоре сгустился до состояния липкой, удушающей смолы. Саймон не тратил время на разговоры. Слова были привилегией живых людей, умеющих выражать чувства. Гоуст же общался на языке животной, первобытной силы. Каждое движение его огромного, закованного в кевлар тела транслировало одну-единственную, безжалостную мысль: «Ты принадлежишь мне. И я беру то, что мне нужно для выживания». Изабелла не пыталась кричать или вырываться. За эти полгода она усвоила урок уэльской фермы: борьба лишь провоцировала его ПТСР, делая хватку еще жестче, а боль — острее. Она стояла, вжавшись спиной в деревянный косяк кухонной двери, и просто отвернула лицо в сторону, уставившись невидящим взглядом на выключенную плиту в полумраке кухни. Она не хотела смотреть на белую маску с черепом. Не хотела видеть пустые, темные глаза под козырьком кепки, в которых не было ни капли человеческого тепла — только темный, пульсирующий голод смертника перед боем. Ее покорность, ее отказ смотреть на него не остановили Саймона. Напротив, для его извращенного, поломанного сознания это было зеленым светом. Молчаливая капитуляция жертвы перед хищником. Его правая рука, мертвой хваткой сжимающая ее талию, грубо дернула Изабеллу на себя, отрывая от спасительного косяка. Она тихо, сдавленно пискнула, когда он впечатал ее живот в свою бронированную разгрузку. Подсумки с запасными магазинами больно впились в ее ребра, но это было ничто по сравнению с тем, как обжигающе-твердо и требовательно его раскаленная плоть уперлась в ее пах сквозь слои грубой тактической ткани. Саймон дышал тяжело, со свистом втягивая воздух сквозь балаклаву прямо ей в шею. Щетина под маской царапала ее кожу, оставляя красные следы. Запах оружейной смазки, крепкого кофе и агрессивного мужского пота забивал ей легкие, вызывая приступ фантомной тошноты и животного ужаса. Левая рука лейтенанта, до этого опиравшаяся о стену, переместилась на ее затылок. Пальцы в тактической перчатке с обрезанными фалангами жестко, собственнически зарылись в ее волосы, фиксируя голову. Он не заставлял Изабеллу смотреть на него — ему не нужен был зрительный контакт. Ему нужна была ее шея. Ему нужен был ее пульс. Ему нужно было физическое подчинение. — Снимай, — низко, хрипло, на самом дне своего манкунианского баса приказал Гоуст. Это было не предложение. Это был рык, от которого вибрировали кости. Он не стал сам возиться с пуговицей на ее джинсах. Он стоял, нависая над ней темной скалой, сжимая ее волосы и талию, ожидая, пока она сама обнажит себя для его вторжения. Это было еще одной формой его извращенного контроля — заставить ее участвовать в собственном унижении. Изабелла судорожно сглотнула ком, размером с кулак. По ее щеке покатилась одинокая, холодная слеза, но она не издала ни звука. Дрожащими, непослушными пальцами она потянулась к поясу своих джинсов. Металлическая пуговица звякнула в тишине спящего дома. Звук расстегиваемой молнии показался ей оглушительным. Она стянула джинсы и белье до колен, оставаясь в одной выцветшей серой футболке, чувствуя себя абсолютно, жалко беззащитной перед этим гигантом. Ночной сквозняк коснулся ее голых бедер, покрываясь мурашками. Саймон не дал ей времени на стыд. Его рука мгновенно скользнула с ее талии вниз. Лязгнул тяжелый тактический ремень, сухо вжикнула молния его армейских штанов. В ту же секунду Изабелла почувствовала, как его горячая, грубая, покрытая мозолями ладонь обхватила ее за обнаженное бедро, с силой раздвигая ей ноги. Он не утруждал себя подготовкой. Он не пытался ее возбудить. Он просто подвел свою огромную, пульсирующую от притока крови головку, влажную от скользкой предсеменной жидкости, к ее не готовому, сухому входу. — Блядь... — выдохнул Саймон сквозь зубы манкунианское ругательство. В этом слове была вся тяжесть его ПТСР, весь страх перед предстоящей командировкой. И с глухим, звериным стоном он одним мощным, безжалостным толчком своих бедер вогнал себя в нее до самого основания. Наживую. Распарывая ее тесноту своим объемом. Изабелла не смогла сдержать крика боли. Звук вырвался из ее горла, но Гоуст мгновенно, рефлекторно заглушил его, грубо прижав ее лицо к своему бронированному плечу, вжимая ее крик в ткань флисовой кофты. Она задохнулась, ее внутренние мышцы спазматически сжались вокруг его раскаленного члена мертвой хваткой. Ощущение было обжигающим, разрывающим, но для Гоуста это было именно тем, что нужно. Он чувствовал ее боль, ее сопротивление, ее бьющееся в панике сердце, и это тепло вытесняло из его мозга холодную пустоту ожидания смерти. Он замер на секунду, тяжело дыша, позволяя ей привыкнуть к его размеру, а затем начал двигаться. Саймон вколачивал себя в Изабеллу с механической, поршневой силой, отбивая рваный, эгоистичный ритм выживания. Каждый его толчок снизу вверх заставлял ее хрупкое тело содрогаться, а грудь биться о его кевлар. В тишине коридора, перекрывая тихое сопение Дориана в соседней комнате, раздались непристойные, мокрые звуки соприкасающейся плоти. Сквош. Шлеп. Чавк. Гоуст не произносил ни слова. Его дыхание стало прерывистым, сиплым. Он брал ее сзади, вжимая в косяк, используя ее как живой щит от своих демонов, выкачивая из ее тела свой животный страх перед командировкой, из которой Призрак мог не вернуться. Воздух в коридоре сжался до размеров удушающей, липкой камеры пыток. Саймон Гоуст Райли вколачивал себя в Изабеллу с безжалостной, механической силой отбойного молотка. Его массивная грудь, защищенная кевларом и разгрузкой, с каждым глубоким, выворачивающим толчком тяжело билась о ее сгорбленную спину. Он не произносил ни слова. Тишина, прерываемая лишь тихим сопением Дориана за стеной, разорвалась оглушительными, мокрыми шлепками плоти о плоть. Шлеп. Сквош. Чавк. Звуки грубого, агрессивного секса эхом отскакивали от обоев. Для Изабеллы этот акт был квинтэссенцией ее кошмара и абсолютного, тотального унижения. Мужчина был внутри нее. Она чувствовала его огромный размер, раскаленный, пульсирующий адреналином член, который распирал ее не готовое тело до болезненного предела. Она чувствовала его пот, его жесткую щетину сквозь балаклаву, царапающую ее затылок, когда он тяжело, со свистом выдыхал ей в шею. Но при этом человеческого контакта не существовало. Он не обнимал ее. Его руки, закованные в тактические перчатки, лишь жестко, собственнически фиксировали ее бедра и талию, оставляя на коже багровые синяки-клейма. Он не прижимал ее к себе так, как прижимают живого человека — он вжимал ее в деревянный косяк двери, используя как упор. И самое страшное: она до сих пор не знала, как он выглядит. Три года назад он изнасиловал ее в темноте заваленного подвала в маске. Сегодня он брал ее в полумраке коридора, всё в той же гребаной маске с черепом. Для него она не заслуживала даже взгляда на его шрамы. Не заслуживала поцелуя. Не заслуживала иллюзии близости. Обида, горькая, едкая и черная, как мазут, захлестнула Изабеллу с головой. Даже проституткам клиенты заглядывают в глаза или платят деньги. Изабелла же была просто дыркой. Функция. Тепловой мешок для снятия стресса перед командировкой. Инструмент, который Гоуст вытащил из ящика, попользовался и скоро бросит обратно, чтобы уехать убивать. Слезы, горячие и унизительные, прорвались сквозь крепко зажмуренные веки. Она закусила губу до крови, чтобы не издать ни звука, не доставить ему удовольствия слышать ее всхлипы. Сквош. Шлеп. Твердые, тяжелые бедра Саймона в армейских штанах ритмично, с силой стучали о ее обнаженные ягодицы. Каждый его поршневой выпад снизу вверх выбивал из ее легких остатки кислорода. Что она могла сделать? Ничего. Попытаться вырваться означало спровоцировать его ПТСР, как это было на ферме. Закричать — разбудить Дориана и показать сыну, во что превратилась его мать. Ударить монстра ножом — остаться запертой в этой квартире навсегда. Она была абсолютно, жалко беспомощна. И ее молодое тело, вопреки разуму, вопреки ненависти и боли, начало предавать ее. Грубое, непрерывное трение его огромной головки о ее сухие стенки, жестокая стимуляция нервных окончаний заставили организм включить защитный, биологический механизм. Изабелла почувствовала, как против ее воли ее внутренние мышцы судорожно сократились, выделяя естественную смазку. Влага сделала чавкающие звуки еще громче, еще непристойнее в тишине коридора. Гоуст почувствовал это. Его дыхание, вырывающееся сквозь прорези маски, стало сиплым, рваным. Он воспринял ее физиологическую реакцию не как слабость, а как капитуляцию. Как доказательство того, что она всё еще жива под ним, что ее тело реагирует на его силу. Он ускорил темп, переходя на животную, эгоистичную скорость. Его пальцы на ее талии сжались мертвой хваткой. Саймон наклонился еще ниже, вдавливая Изабеллу грудью в косяк, и начал делать короткие, максимально глубокие толчки, втираясь жестким основанием прямо в ее клитор. — Держись, — низко, угрожающе прорычал лейтенант ей в ухо. В этом рыке не было заботы, только предупреждение о приближающейся лавине. Мышцы его живота под разгрузкой превратились в стиральную доску. Саймон запрокинул голову, скрытую кепкой, и с глухим, звериным стоном, завибрировавшим в его широкой груди, сделал последний, выворачивающий выпад. Обжигающий, густой поток семени ударил в нее изнутри, заполняя ее лоно горячим свинцом. Один спазм. Второй. Третий. Гоуст изливался в нее долго, судорожно, выкачивая из себя весь яд и страх перед неизвестностью. Он не оставлял ничего себе. Саймон замер, тяжело, со свистом глотая воздух. Он не выходил из нее. Он просто навалился на спину Изабеллы всем своим огромным, бронированным весом, придавив ее к деревянному косяку. В коридоре воцарилась тишина, нарушаемая лишь их сбитым, хриплым дыханием двух людей, разделенных бесконечной пропастью обиды и страха. Тяжесть огромного, закованного в кевлар тела Гоуста медленно исчезла со спины Изабеллы. Саймон качнул бедрами назад, с мокрым, хлюпающим звуком разрывая их физиологическую связь. Холодный сквозняк из щели под дверью мгновенно ударил по разгоряченной, липкой коже. Девушка тихо, судорожно втянула воздух и инстинктивно осела на подгибающихся ногах, всё еще цепляясь побелевшими пальцами за косяк, чтобы не рухнуть на пол. Густая, горячая сперма струйкой потекла по внутренней стороне ее бедер, обжигая кожу унизительным напоминанием о ее роли дырки для снятия стресса. Гоуст не обратил на нее внимания. Он получил то, зачем пришел. Саймон быстро, механическими движениями заправил свой быстро опадающий член обратно в тактические штаны. Щелчок тяжелой пряжки ремня, застегнутой одной рукой, прозвучал в тишине коридора как выстрел. Он бросил на Изабеллу короткий, пустой взгляд из-под козырька кепки — она стояла, сгорбившись, натягивая на себя белье и джинсы, пряча заплаканное лицо. Лейтенант не стал извиняться или помогать. Он развернулся и молча прошел на кухню. Щелкнул чайник. Запах растворимого кофе смешался с запахом секса и оружейной смазки. Саймон выпил кружку обжигающего напитка в три глотка, не снимая балаклавы, лишь чуть приподняв ее край. Он поставил пустую посуду на стол, проверил рацию на разгрузке, подхватил тяжелую спортивную сумку и вышел в коридор. — Двери заблокированы. Сиди тихо, — глухо, буднично бросил он через плечо. Хлопнула входная бронированная дверь. Щелкнули электронные замки. Призрак ушел на войну. Его не было четыре месяца. Сто двадцать дней абсолютной, оглушающей изоляции в бирмингемской квартире. Изабелла жила в режиме автопилота, готовя еду для Дориана из бесконечных запасов в морозилке и пытаясь не сойти с ума от тишины. Связи с внешним миром не было. Телевизор показывал только записанные Саймоном на жесткий диск мультики и старые фильмы. Она не знала, жив ли Гоуст. Не знала, вернется ли он когда-нибудь, чтобы открыть эти проклятые замки, или они с сыном просто сгниют здесь, как крысы в лабиринте. Но спустя шесть недель после его отъезда ее тело начало подавать знакомые, пугающие сигналы. Сначала пропал аппетит. Потом появилась утренняя тошнота, выворачивающая наизнанку от запаха жарящегося бекона. А когда старые, выцветшие джинсы перестали застегиваться на талии, Изабелла поняла, что тот грубый, животный акт в коридоре перед командировкой не прошел бесследно. Монстр снова оставил в ней свое семя. У нее не было тестов на беременность. Не было врачей. Только растущий, округляющийся живот, который к четвертому месяцу стал невозможно скрыть под безразмерными футболками. Она носила под сердцем второго ребенка от человека, чьего лица никогда не видела. Конец октября выдался дождливым. В тот вечер Изабелла стояла у плиты, помешивая овсянку для Дориана. Трехлетний мальчик сидел за столом, раскрашивая мелками альбом, который Саймон привез ему перед отъездом. Она не услышала, как подъехала машина. Не услышала писка электронного замка. Тяжелая входная дверь открылась с тихим, металлическим скрипом. Гоуст стоял в коридоре. Он вернулся. Живой, но похожий на призрака больше, чем когда-либо. Его флисовая кофта была изорвана, на тактических штанах запеклась чужая кровь и грязь. Он похудел, его огромная фигура казалась еще более угловатой, резкой. Операция на Ближнем Востоке была тяжелой, затяжной, вымотавшей из него все силы. Саймон бросил сумку на пол. Звук заставил Изабеллу вздрогнуть и обернуться. Половник с глухим стуком упал в кастрюлю. Лейтенант сделал шаг на кухню, его взгляд из-под грязной кепки привычно сканировал помещение на предмет угроз, пока не остановился на Изабелле. Гоуст замер. Его дыхание, тяжелое и сиплое, внезапно оборвалось. Мышцы под грязным кевларом напряглись так, словно он увидел перед собой растяжку гранаты. Она стояла у плиты. Бледная, осунувшаяся, с темными кругами под глазами. Но его взгляд был прикован не к ее лицу. Его взгляд, как лазерный прицел, остановился на ее животе. На ней была та же самая серая, выцветшая футболка, в которой он брал ее четыре месяца назад в коридоре. Но теперь ткань плотно, отчетливо обтягивала заметно округлившийся, тяжелый живот четвертого месяца беременности. Тишина на кухне стала звенящей. Дориан перестал рисовать, подняв голову на огромного дядю в маске. Саймон не моргал. В его голове, выжженной ПТСР, взрывами и кровью, со страшным скрежетом перестраивались все логические цепочки. Он уходил на войну, оставляя запертую пленницу и одного сына. А вернулся в дом, где его ждало второе живое доказательство того, что он не окончательно сдох. Изабелла инстинктивно, защитным жестом обхватила свой живот руками, отступая на шаг назад, ближе к плите. В ее глазах не было радости. Только затравленный, животный страх перед реакцией монстра, который мог воспринять эту беременность как угодно — от уязвимости до новой формы контроля над ней. Воздух на крошечной кухне сгустился до состояния бетона, в котором завязли звуки закипающей овсянки и дождя за зашторенным окном. Саймон Гоуст Райли стоял в дверном проеме, как изваяние из грязи, кевлара и запекшейся чужой крови. Его дыхание под прорезями черной балаклавы было настолько тихим, что казалось, он вообще перестал дышать. Взгляд темных, пустых глаз из-под козырька кепки был намертво прикован к округлившемуся, обтянутому серой футболкой животу Изабеллы. Четыре месяца. Вторая жизнь, зачатая в грубости, страхе и адреналиновой ломке перед боем. Изабелла не произнесла ни слова. Она инстинктивно вжалась спиной в кухонный гарнитур, обхватив свой живот обеими руками — классический, первобытный жест волчицы, защищающей нерожденного детеныша от хищника. В ее глазах плескался чистый, затравленный ужас. Она не знала, как этот изуродованный ПТСР гигант воспримет новость. Как обузу? Как еще один повод закрутить гайки контроля? Или как сбой в его идеальной, параноидальной логистике? Тишину, тяжелую и звенящую, разорвал звонкий, не обремененный страхом детский голос. Дориан, отбросив восковой мелок, соскользнул со стула и вприпрыжку, радостно смеясь, подбежал к Гоусту. Трехлетний мальчишка, в отличие от матери, не видел перед собой покрытого грязью и кровью убийцу. Он видел огромного дядю, который привез ему новые карандаши в прошлый раз. — Папа! — на чистом, звонком английском, впитанном за месяцы изоляции, крикнул Дориан, обхватывая пухлыми ручками тяжелый, грязный армейский ботинок Саймона. — Ты приехал! Гоуст вздрогнул. Рефлексы спецназовца, настроенные на мгновенное устранение любой угрозы, столкнулись с крошечным, теплым тельцем, прижимающимся к его ноге. Лейтенант медленно, деревянно опустил взгляд на сына. На ямочку на щеке, на упрямые, светлые брови. Дориан, не обращая внимания на каменную позу гиганта, развернулся и тыкнул перепачканным в мелках пальчиком в сторону сжавшейся у плиты Изабеллы. — Смотри! — мальчик гордо выпятил грудь, его глаза заблестели от предвкушения. — Там братик! Мама сказала, братик или сестричка... Но это братик! Теперь мы будем играть в машинки вдвоем! Слова ребенка, простые, невинные и наполненные абсолютным, безоблачным счастьем, прозвучали в тишине бирмингемской квартиры как взрыв светошумовой гранаты. «Братик. Будем играть». Мозг Саймона, перегруженный четырехмесячной мясорубкой на Ближнем Востоке, где он спал по три часа в сутки в окопах и стирал кровь с ножа, сейчас пытался обработать эту информацию. В его системе координат не было файлов для таких понятий. Семья, игры в машинки, братья. Он был Призраком. Он был ходячим мертвецом. А теперь перед ним стоял его сын, радостно сообщающий, что Смерть скоро станет отцом во второй раз. Гоуст медленно, с пугающей осторожностью, чтобы не испачкать Дориана грязью и кровью, опустился на одно колено. Суставы хрустнули под тяжестью разгрузки. Он оказался на одном уровне с лицом мальчика, но его взгляд поверх детской головы снова метнулся к Изабелле. Ее лицо было белее мела. Она всё еще держала руки на животе, судорожно глотая воздух. Монстр смотрел на нее. В его глазах под козырьком кепки не было гнева. Не было раздражения. В них плескалась темная, тяжелая, собственническая одержимость человека, который только что понял, что его якорь в реальности стал в два раза тяжелее. Саймон не сказал ей ни слова. Не извинился за грубость в коридоре четыре месяца назад. Не спросил, как она себя чувствует. Он протянул огромную, закованную в грязную кевларовую перчатку руку и тяжело, неуклюже, но бережно положил ее на плечо Дориана, пряча мальчика от всего мира под своей тенью. — Я привез тебе новую красную машину, пацан, — низко, хрипло, на самом дне своего манкунианского баса произнес Гоуст, глядя при этом только на Изабеллу. Его голос вибрировал от сдерживаемой, пугающей силы. — Она в сумке. Дориан радостно пискнул и бросился в коридор, к брошенному баулу, не замечая напряжения, искрящего между родителями. Саймон медленно выпрямился. Его массивная фигура снова заполнила собой дверной проем. Он шагнул на кухню, сокращая дистанцию между ним и Изабеллой. Запах пота, пороха и адреналина накрыл ее удушающей волной. Он остановился в полуметре от нее. Его взгляд опустился на ее округлившийся, обтянутый серой футболкой живот, на котором дрожали ее тонкие пальцы. Гоуст не поднял рук. Он не пытался дотронуться до нее или до ребенка, понимая, что испачкан в грязи войны. Но его присутствие было тяжелее любого прикосновения. — Вы больше не переедете, Изабелла, — глухо, безапелляционно отрезал лейтенант. Каждое слово падало в тишину как свинцовая гиря. — Эта квартира — временная. Я купил дом. На окраине Йоркшира. Глухой лес, камеры по периметру, подземный бункер. Завтра вы собираете вещи. Он чуть наклонился к ней, его дыхание обдало ее лоб сквозь ткань маски. — Я обеспечу врачей. Я обеспечу безопасность. Но вы будете там, где я скажу, и делать то, что я скажу. И если ты попытаешься сбежать с ними двумя... я найду тебя быстрее, чем Прайс или МИ-6. Это была не угроза. Это был констатируемый факт. Призрак забирал свою разрастающуюся собственность в новый, более надежный склеп. И теперь Изабелла была привязана к нему не одной, а двумя неразрывными кровными цепями. Воздух на кухне, пахнущий закипевшей овсянкой и въевшимся в кевлар Гоуста порохом, казался Изабелле ядовитым. Его слова — «Я купил дом. Я обеспечу врачей. Если попытаешься сбежать...» — били по ней тяжелыми, ритмичными ударами, забивая последние гвозди в крышку ее личного гроба. Она стояла у плиты, обхватив руками свой округлившийся живот, и чувствовала, как внутри нее гаснет последняя искра сопротивления. Ей было двадцать четыре. Она носила второго ребенка от человека, чьего лица никогда не видела. От человека, который за всё это время ни разу не назвал ее по имени с нежностью, ни разу не обнял ее просто так, чтобы успокоить. Все его прикосновения были продиктованы либо грубой физиологической жаждой перед боем, либо жестким контролем. Она была для него инкубатором. Базой данных его генов. Якорем, который не давал ему сорваться в бездну ПТСР. Изабелла смотрела на огромную, грязную фигуру Саймона, нависшую над ней. В его пустых, темных глазах под козырьком кепки не было ни любви, ни радости от предстоящего отцовства. В них горела только тяжелая, параноидальная собственническая одержимость. Он строил для них бункер в Йоркшире не потому, что хотел семью. Он строил его, потому что Призрак защищал свое имущество. — Завтра, — ее голос прозвучал слабо, надломленно, словно шелест сухих листьев. Она опустила голову, не в силах больше выдерживать его подавляющий взгляд. — Мы соберем вещи завтра. Это была капитуляция. Абсолютная, безоговорочная сдача. У нее больше не было сил кричать, что он монстр. У нее не было сил пытаться сорвать с него маску. У нее не было сил даже плакать. Она была слишком уязвима. Четыре месяца беременности. Трехлетний Дориан, радостно вопящий в коридоре над новой машинкой. Куда она побежит с ними в холодном, дождливом октябре без документов и денег? МИ-6, террористы, Прайс — все эти угрозы, о которых Гоуст постоянно твердил, казались ей теперь менее страшными, чем сама реальность: она навсегда привязана к безликому палачу. Саймон не изменился в лице. Он не стал торжествовать или произносить победных речей. Он просто получил подтверждение того, что механизм контроля всё еще работает. Лейтенант медленно отстранился от нее, забирая с собой свой тяжелый, удушающий запах войны. — В холодильнике есть еда. Я поем позже, — сухо бросил он, разворачиваясь к двери. — Мне нужно в душ. И связаться с подрядчиками по системе безопасности нового дома. Он ушел, даже не взглянув на нее на прощание. Его тяжелые ботинки гулко простучали по коридору. Дверь ванной захлопнулась, и вскоре раздался шум воды. Изабелла осталась одна на кухне. Она медленно сползла по дверце шкафчика на пол, не обращая внимания на выкипающую овсянку. Она сидела на холодном линолеуме, обхватив руками свой живот, в котором билась новая, ни в чем не повинная жизнь. Она закрыла глаза, и темнота под веками показалась ей милосерднее той реальности, в которой она оказалась. Она была матерью двух детей Призрака. Женщиной без прошлого и будущего. И ей оставалось только смириться с тем, что ее жизнь теперь — это вечное ожидание звука открывающихся электронных замков и шагов гиганта в маске черепа, который никогда не станет ей настоящим мужем. Горячая, обжигающая вода хлестала по широким, изрезанным шрамами плечам Саймона Гоуста Райли. В тесной ванной комнате стоял густой, едкий пар, пахнущий дешевым мылом и смывающейся в сток кровью Магриба. Саймон стоял под тугими струями душа, упершись огромными, мозолистыми руками в кафельную стену. Вода барабанила по его коротко остриженным русым волосам, стекала по жестким, тяжелым чертам лица, впервые за четыре месяца обнаженным перед зеркалом. Балаклава с белым черепом — его вторая кожа, его броня, его спасение от взглядов живых людей — лежала мокрой, грязной тряпкой на краю раковины. Он смотрел прямо перед собой, в запотевшее стекло, не видя своего отражения. В его голове, гудящей от адреналинового отходняка и недосыпа, раз за разом прокручивалась одна и та же немая сцена на кухне. Изабелла, вжавшаяся в плиту. Ее бледное, осунувшееся лицо. Ее расширенные от животного страха серые глаза. И ее руки, судорожно обхватывающие округлившийся, четырехмесячный живот. Второй ребенок. Эта мысль, тяжелая и неотвратимая, как пуля 50-го калибра, пробила его броню ПТСР. Он уходил на эту бойню в Африку, чтобы защитить Дориана и Изабеллу от хвостов «Stunde Null» и любопытства Прайса. Он убивал там, стирал кровь с ножа и не спал неделями, зная, что в бирмингемской клетке его ждет якорь. А теперь этот якорь стал в два раза тяжелее. Саймон зажмурился, его челюсти сжались так сильно, что желваки заходили ходуном. Мышцы на его шее и спине напряглись, превратившись в стальные канаты. Вода смывала с него грязь пустыни, но она не могла смыть осознание того, кем он стал для этой женщины. Он был монстром. Он видел ее капитуляцию в глазах на кухне. Он слышал ее надломленный, безжизненный голос: «Завтра». Она сдалась. Она больше не кричала, что он психопат. Не пыталась сорвать маску. Она просто приняла свое положение бесправной инкубаторной функции, привязанной к нему страхом за детей. И самое страшное — его это устраивало. Его больной, изломанный войной мозг кричал, что только так он может контролировать ситуацию. Только держа ее в ежовых рукавицах страха и изоляции, он может гарантировать, что его кровь не прольется на асфальт от рук неонацистов или картелей. Он не мог дать ей нежность. Он не умел любить. Он не мог быть нормальным отцом, который читает сказки на ночь и целует жену утром. Он был Призраком. И его любовь выражалась в бетонных бункерах, бронированных дверях и пулевых ранениях, которые он получал за их безопасность. Но где-то очень глубоко, под слоями цинизма и секретных протоколов МИ-6, крошечная, гниющая часть души Саймона Райли корчилась от отвращения к самому себе. Он вспомнил, как четыре месяца назад, перед отъездом, вколотил себя в нее в коридоре. Как использовал ее тело, чтобы выкачать свой животный страх смерти, даже не заглянув ей в глаза. Как оставил ее липкой от своей спермы, запер двери и ушел убивать. И вот результат его эгоизма. Новая жизнь, зачатая в грубости и боли. Саймон ударил кулаком по кафелю. Звук глухо разнесся по ванной комнате. Боль в костяшках отрезвила его. Он не мог отмотать время назад. Не мог стереть шрамы. Не мог стать кем-то другим. Дом в Йоркшире, с глухим лесом и подземным бункером, был уже куплен на подставную фирму. Система камер заказана. Он выключил воду. Резко, рывком. Тишина в ванной стала оглушительной. Гоуст взял жесткое полотенце, быстро вытерся и натянул чистые спортивные штаны. Затем его рука потянулась к раковине. Он взял влажную, грязную балаклаву и, не колеблясь ни секунды, натянул ее на голову, скрывая лицо. Монстр вернулся в свою броню. Ему нужно было выйти на кухню, съесть остывшую овсянку и подготовить план эвакуации в Йоркшир. Изабелла должна была собрать вещи к утру. Сентиментальность — это роскошь для живых. А Призрак должен был продолжать строить свою непробиваемую, бетонную клетку для трех человек, даже если двое из них его ненавидели.