Stunde Null

В грузовом отсеке транспортника C-130 Hercules стоял оглушительный рев четырех турбовинтовых двигателей. Воздух был пропитан запахом авиационного керосина, оружейной смазки и сухого, напряженного мужского пота. Оперативно-тактическая группа 141 летела на задание. Саймон Гоуст Райли сидел на жесткой брезентовой скамье вдоль борта, зажатый между Соупом и Гасом. На нем была полная боевая экипировка: бронежилет, разгрузка с десятками подсумков, набедренная кобура с Glock и штурмовая винтовка, зажатая между колен. Балаклава с черепом, скрывающая нижнюю половину лица, была натянута до самых глаз, а на голове сидел тактический шлем с креплением для ПНВ. Он был готов к войне. Он был в своей стихии. Но внутри Призрака, под слоями кевлара и цинизма, зияла пустота, холоднее, чем воздух за бортом. Он ехал молча. Соуп, сидевший справа, периодически проверял магазины и что-то кричал в гарнитуру Гасу, пытаясь перекричать гул двигателей. Они травили армейские байки, сбрасывая адреналиновое напряжение перед десантированием. Гоуст не участвовал в разговоре. Его взгляд, пустой и сфокусированный, был устремлен на стальной пол транспортника. Капитан Прайс вызвал его три дня назад. Срочная миссия в Магрибе. Ликвидация лидера радикальной группировки, тесно связанной с остатками «Stunde Null». Это был шанс обрубить еще одну ниточку, которая могла потянуться к Кардиффу или Уэльсу. Это был шанс защитить их. Но цена этой защиты сводила Саймона с ума. Он запер Изабеллу и Дориана на заброшенной ферме, заблокировав двери электронными замками, код от которых знал только он. Он оставил их в изоляции, с решетками на окнах и генератором в подвале. С точки зрения безопасности это было идеально. Ни одна живая душа не знала, где находится свидетельница Елена Ковальски и ее незадокументированный ребенок. Но с точки зрения человечности... он поступил как чудовище. Память подкидывала ему картинки, которые он отчаянно пытался заблокировать перед боем. Изабелла, сползающая по стене кухни после того, как он ударил ее тыльной стороной руки. Вкус крови на ее разбитой губе. Ее пустой, полный ненависти и покорности взгляд. И Дориан. Мальчишка с упрямыми, светлыми бровями и отцовской ямочкой на щеке, который тыкал пластиковым джипом в его армейский ботинок и ломано произносил: «Ред кар». Саймон сжал цевье штурмовой винтовки так сильно, что скрипнул пластик. Если он не вернется из этой командировки. Если он словит шальную пулю в голову на пыльных улицах Магриба или подорвется на СВУ. Эта мысль, острая и холодная, как хирургический скальпель, вспорола его паранойю. Они умрут там. От голода, холода или отчаяния. Изабелла не сможет взломать его электронные замки. Она не сможет разбить бронированные стекла с решетками. Она будет смотреть, как Дориан угасает в темноте фермерского дома, пока не сойдет с ума от горя. А всё потому, что Гоуст, пытаясь спасти свою кровь, превратил эту ферму в их общий, идеальный гроб. Он не оставил запасного плана. Он никому не передал коды. Ни Прайсу, ни Соупу. Потому что доверие в его мире равнялось смерти. Но теперь его паранойя стала оружием, направленным против его собственного сына. — Эй, Эл-Ти! — голос Соупа в гарнитуре вырвал Саймона из темного водоворота мыслей. Шотландец хлопнул его по бронированному плечу. — Пять минут до сброса! Готов к прогулке по пустыне? Гоуст медленно повернул голову к сержанту. Его темные глаза из-под прорезей балаклавы были ледяными, непроницаемыми, как и всегда. Он не показал ни грамма той паники, которая только что разрывала его грудь. — Всегда готов, Джонни, — сухо, с механической хрипотцой ответил Саймон, передергивая затвор винтовки. Транспортник накренился, готовясь к открытию грузовой рампы. Вспыхнул красный свет. Гоуст встал, пристегивая карабин десантного фала к тросу. Он должен выжить в этой командировке. Не ради Короны. Не ради Прайса или ОТГ-141. Он должен выжить, чтобы вернуться на ту проклятую ферму в Уэльсе и открыть двери. Потому что если Призрак сдохнет в песках Африки, он утащит за собой в могилу единственное светлое, что он когда-либо создал. Двадцать восемь дней. Для Изабеллы время на ферме превратилось в тягучее, монотонное желе. Дни сливались с ночами, нарушаемые лишь криками Дориана, гудением генератора в подвале и завыванием зимнего ветра за заблокированными окнами. Она страдала от жесточайшей бессонницы. Страх, что Гоуст не вернется, и они сгниют в этой бетонной коробке, не давал ей сомкнуть глаз. В ту ночь Изабелла стояла на кухне. Было около трех часов. Она включила только слабую настольную лампу, чтобы не разбудить спящего в соседней комнате сына. На плите тихо булькала кастрюля — она варила куриный бульон из замороженных запасов, механически помешивая его половником и едва слышно, монотонно напевая какую-то старую украинскую колыбельную, которую пела ей в детстве мать. Это было ее собственное, жалкое подобие транса, чтобы не сойти с ума. Она не услышала, как во дворе бесшумно припарковался внедорожник. Не услышала электронного щелчка разблокируемой входной двери. Тяжелая дубовая створка открылась и закрылась без единого скрипа. Саймон Гоуст Райли стоял в коридоре. Он вернулся из ада. Операция в Магрибе стала мясорубкой. Трижды он был на волосок от смерти: от пули снайпера, просвистевшей у виска, от растяжки, которую Соуп обезвредил в последнюю секунду, и от РПГ, разорвавшейся слишком близко. Его левое плечо пульсировало горячей, дергающей болью — осколок пробил кевлар и глубоко распорол мясо. Врач на базе зашил рану наживую, накачав его антибиотиками, но Гоуст отказался от госпитализации. Он подписал рапорт и гнал машину до Уэльса, не смыкая глаз почти двое суток. Адреналиновый отходняк накрыл его уже на пороге фермы. Тело, лишенное химического топлива войны, начало бить крупной дрожью. Перед глазами плясали красные пятна, а в ушах стоял непрерывный звон стрельбы. Ему нужно было заземлиться. Срочно. Иначе ПТСР разорвет его изнутри прямо здесь, в коридоре. Он услышал тихий женский голос, напевающий незнакомую, тягучую мелодию. Саймон шагнул на кухню. Изабелла стояла спиной к нему, в безразмерной домашней футболке и свободных спортивных штанах. Ее волосы были небрежно собраны на затылке. Она была жива. И Дориан был жив. Гоуст не произнес ни слова. Инстинкт выживания, первобытный и темный, потащил его к ней. Он приблизился бесшумно. Его огромные руки в тактических перчатках, всё еще пахнущих порохом и чужой кровью, внезапно, с пугающей силой обхватили Изабеллу со спины. Она вздрогнула так сильно, что едва не выронила половник в кипящий бульон. Колыбельная оборвалась жалким, сдавленным писком. Изабелла инстинктивно попыталась вырваться, но он сдавил ее талию железным кольцом, намертво пригвождая к своему бронированному, покрытому дорожной грязью торсу. — Тихо, — прохрипел он прямо ей в макушку. Голос был сорванным, низким, вибрирующим от сдерживаемой дрожи. — Просто стой. Саймон не целовал ее. В этом акте не было ни капли романтики или нежности. Он дышал тяжело, со свистом, утыкаясь лицом в маске в ее шею, вдыхая запах домашней еды и ее кожи. Щетина под балаклавой царапала ее плечо. Изабелла замерла, боясь пошевелиться. От гиганта несло потом, адреналином, кровью и чем-то неуловимо медицинским. Она чувствовала, как его массивное тело бьет мелкая, неконтролируемая дрожь, передающаяся ей через прикосновение. Он был на грани срыва. Его руки скользнули с ее талии ниже, на бедра, сминая ткань спортивных штанов. Пальцы Гоуста, грубые и мозолистые, жадно, собственнически впились в ее плоть. Он искал физического подтверждения реальности. Саймон подался вперед, грубо, тяжело вжимаясь своим пахом в ее ягодицы. Сквозь слои тактической одежды и ее тонкие штаны Изабелла мгновенно почувствовала его твердое, пульсирующее возбуждение. Оно было агрессивным, животным — реакцией перегруженного организма, который после близости смерти требовал грубого доказательства того, что он еще функционирует. Она тихо всхлипнула, зажмурившись, когда он качнул бедрами, втираясь в нее с жестким, глухим стоном, вырвавшимся из-под маски. — Не дергайся... — снова прохрипел он, его хватка на ее бедрах стала почти болезненной. Левое плечо прострелило адской болью от напряжения, но он проигнорировал ее. Для него она была живым щитом от его собственных демонов. Он использовал тепло ее тела, ее страх и даже ее запах, чтобы вытащить себя из пустыни Магриба обратно в Уэльс. Он вжимался в нее, тяжело дыша ей в затылок, забирая ее покой, чтобы залатать свои пробитые пулями и психические раны. И Изабелла, парализованная его возвращением, могла лишь стоять у плиты, пока монстр заземлялся о ее тело. Дрожь, колотившая огромное тело Гоуста, начала спадать, но напряжение не уходило — оно просто трансформировалось, концентрируясь в самом низу живота. Адреналиновый срыв после близости смерти всегда требовал грубого, физиологического выхода. Саймон дышал загнанно, со свистом втягивая воздух сквозь плотную ткань маски, упираясь лбом в затылок Изабеллы. Запах кипящего куриного бульона смешивался с едким запахом его пропотевшей тактической экипировки и спекшейся крови под бинтами на плече. Его руки, сжимающие ее бедра, пришли в движение. Саймон грубо, без малейшей нежности провел ладонями вверх по ее животу, задирая край безразмерной домашней футболки. Его пальцы, холодные и жесткие, легли на ее голую кожу, впиваясь в талию. Он прижал Изабеллу к кухонной столешнице, так что край раковины больно уперся ей в живот. Она судорожно выдохнула, когда он снова качнул бедрами. Трение его раскаленной, твердой как камень плоти о ее ягодицы сквозь спортивные штаны стало невыносимо острым, требовательным. — Раздвинь ноги, — прохрипел Гоуст, его голос вибрировал от сдерживаемой, темной похоти. Для Изабеллы это было сюрреалистично. Она чувствовала жар его тела, его тяжесть, его животное возбуждение, готовое разорвать ее. Но при этом между ними не было абсолютно никакого человеческого контакта. Он не развернул ее к себе лицом. Он не заглянул в ее глаза. И он, разумеется, не целовал ее. Его рот был наглухо скрыт балаклавой, а душа — закрыта на бронированные засовы. Он брал ее сзади, как безликую куклу, как инструмент для снятия стресса, даже не пытаясь создать иллюзию близости. Это было унизительно, но парализующий страх перед его силой заставил ее подчиниться. Изабелла послушно расставила ноги, упираясь дрожащими руками в столешницу рядом с кипящей кастрюлей. Гоуст не стал тратить время на прелюдии. Ему нужно было войти. Ему нужно было почувствовать тесноту живой плоти, чтобы окончательно вырвать себя из объятий костлявой. Одной рукой он жестко фиксировал ее за талию, прижимая к столу, а другой — рывком стянул с нее спортивные штаны вместе с бельем, опустив их до колен. В тусклом свете кухонной лампы раздался громкий лязг его собственного тактического ремня, за которым последовал звук расстегиваемой молнии. Холодный ночной сквозняк коснулся голой кожи Изабеллы, но мгновение спустя его сменил обжигающий жар. Саймон не стал готовить ее. Он просто подвел свою огромную, пульсирующую от притока крови головку к ее сухому, не готовому входу и, стиснув зубы, одним мощным, безжалостным толчком вогнал себя внутрь. Изабелла глухо вскрикнула, до боли закусив заживающую губу. Она была слишком узкой для него, и это грубое, силовое вторжение наживую обожгло ее болью. Саймон утробно зарычал сквозь маску. Раненое левое плечо прострелило адской болью от резкого движения, но он лишь сильнее впился пальцами в ее бедра. Ее тугие, спазмированные от страха мышцы сжали его с такой силой, что перед глазами лейтенанта вспыхнули красные пятна. Он замер на секунду, тяжело дыша ей в шею, позволяя своему раскаленному члену привыкнуть к обжигающей тесноте. Дрожь, колотившая огромное тело Гоуста, начала спадать, но напряжение не уходило — оно просто трансформировалось, концентрируясь в самом низу живота. — Fuck... — выдохнул он, замер на секунду, тяжело дыша ей в шею, позволяя своему раскаленному члену привыкнуть к обжигающей тесноте. Холод уэльской ночи отступил перед обжигающим, животным жаром, заполнившим тусклую кухню. Саймон Гоуст Райли вколачивал себя в Изабеллу с безжалостной, механической силой отбойного молотка. Его массивная грудь, защищенная кевларом, с каждым глубоким, выворачивающим толчком тяжело билась о ее сгорбленную спину. Он не произносил ни слова. Тишина, прерываемая лишь тихим бульканьем кипящего на плите бульона, разорвалась оглушительными, мокрыми шлепками плоти о плоть. Звуки грубого, агрессивного секса эхом отскакивали от обшарпанных деревянных стен фермы. Изабелла не могла сделать нормальный вдох. Каждый его поршневой выпад снизу вверх выбивал из ее легких остатки кислорода, заставляя ее издавать жалкие, сдавленные писки, которые она отчаянно пыталась заглушить, кусая костяшки своих пальцев. Она намертво вцепилась в край кухонной столешницы, чтобы просто не рухнуть на пол под тяжестью гиганта, насаживающего ее на свою раскаленную, пульсирующую пульсом адреналина плоть. Его руки в тактических перчатках, жесткие и холодные, мертвой хваткой сжимали ее талию, оставляя темнеющие синяки. Боль в его простреленном плече пульсировала в такт толчкам, но Гоуст игнорировал ее, полностью отдавшись физиологическому экзорцизму. Ему нужно было стереть из памяти пески Магриба. Ему нужно было доказать себе, что он еще жив. Для Изабеллы этот акт был воскрешением ее кошмара. Мужчина был внутри нее. Она чувствовала его огромный размер, растягивающий ее до предела, чувствовала его пот, его жесткую щетину сквозь балаклаву, царапающую ее затылок. Но при этом человеческого контакта не существовало. Он не развернул ее к себе лицом. Не заглянул в глаза, чтобы увидеть ее боль или страх. Не прикоснулся губами ни к одному миллиметру ее кожи. Маска-череп оставалась на его лице непроницаемым, мертвым барьером. Он был здесь, разрывая ее тело своей животной потребностью, и в то же время его не было. Он был Призраком. Фантомом, который брал свое, не оставляя взамен ничего, кроме синяков и пустоты. Она была просто функцией. Тепловым мешком для снятия стресса. Саймон ускорил темп, переходя на рваный, эгоистичный ритм. Его дыхание, вырывающееся сквозь прорези маски, стало прерывистым, сиплым, как у загнанного зверя. Он наклонился еще ниже, вдавливая Изабеллу животом в холодный край раковины, и начал делать глубокие, короткие толчки, втираясь основанием своего жесткого члена прямо в ее сверхчувствительный клитор. Несмотря на унижение и страх, молодое тело Изабеллы предало ее во второй раз. Обильная, скользкая смазка, выделяемая организмом в ответ на грубое, непрерывное трение, сделала чавкающие звуки еще более непристойными и громкими в тишине кухни. — Держись, мать твою, — низко, хрипло прорычал Гоуст ей прямо в ухо. Это были первые слова за весь акт. В них не было заботы, только предупреждение о скором, разрушительном финале. Саймон сжал ее бедра так, что хрустнули суставы ее таза. Его мышцы под флисом превратились в гранит. Он запрокинул голову, скрытую кепкой, и с глухим, звериным рыком, завибрировавшим в груди, сделал последний, самый глубокий выпад. Обжигающий, густой поток семени ударил в нее изнутри, заполняя ее лоно горячим свинцом. Гоуст изливался в нее долго, судорожно, выкачивая из себя весь яд и страх последних недель. Каждый спазм его разрядки отдавался в теле Изабеллы, заставляя ее слабо, безвольно вздрагивать. Саймон замер, тяжело, со свистом глотая воздух. Он не выходил из нее. Он просто навалился на Изабеллу всем своим огромным весом, придавив ее к столешнице, словно мешок с песком. Тишину кухни снова нарушало лишь кипение бульона и их сбитое, хриплое дыхание двух людей, разделенных бесконечной пропастью, но связанных одной грязной, бетонной тюрьмой... Тяжесть огромного тела Гоуста, навалившегося на Изабеллу, медленно исчезла. Саймон качнул бедрами назад, с мокрым, хлюпающим звуком разрывая их физиологическую связь. Холодный сквозняк мгновенно ударил по разгоряченной, липкой коже. Изабелла тихо, жалко пискнула, когда он вышел, и инстинктивно осела на подгибающихся ногах, всё еще цепляясь побелевшими пальцами за край кухонной столешницы, чтобы не рухнуть на пол. Густая, горячая сперма тонкой струйкой потекла по внутренней стороне ее бедер, обжигая кожу унизительным напоминанием о том, что только что произошло. Гоуст не обратил на нее внимания. Он получил свое. Демоны, разрывающие его череп после Магриба, были временно накормлены и загнаны в темный угол сознания. Тепло ее тела заземлило его, вернув в реальность. Функция выполнена. Саймон быстро, механическими движениями застегнул тактические штаны. Щелчок тяжелой пряжки ремня прозвучал очень громко в тишине кухни. Он бросил на Изабеллу короткий, пустой взгляд из-под козырька кепки — она стояла, сгорбившись, натягивая на себя белье и спортивные штаны, пряча лицо. Лейтенант не стал извиняться или помогать. Он развернулся и молча вышел в коридор. Ему нужно было смыть с себя кровь, песок и пот. Он должен был быть чистым, чтобы зайти в детскую спальню и посмотреть на свою единственную живую кровь — Дориана. Дверь ванной захлопнулась, и вскоре раздался шум включенной воды. Изабелла осталась одна на кухне. Она медленно выпрямилась, чувствуя тупую, ноющую боль в тазу и саднящие синяки на талии от его стальной хватки. Бульон на плите начал выкипать. Она механически выключила газ. Ее взгляд упал на кухонный нож, лежащий на разделочной доске рядом с овощами. Мысль о том, чтобы взять его, подойти к двери ванной и попытаться всадить лезвие в широкую, покрытую шрамами спину монстра, мелькнула в ее голове яркой, соблазнительной вспышкой. Покончить с этим адом. Отомстить за Уве. За себя. За Дориана, запертого в этой бетонной клетке. Но Изабелла тут же отвела глаза. Она знала, что не сможет. Даже раненый и расслабленный, Призрак был быстрее и смертоноснее ее. Он перехватит лезвие, не моргнув и глазом, и тогда последствия будут страшными. И самое главное — если Гоуст умрет, электронные замки на дверях фермы никогда не откроются. Они с сыном останутся здесь гнить. Изабелла вытерла липкие бедра бумажным полотенцем, чувствуя к себе лишь глубокое, тошнотворное отвращение, и пошла в спальню. Саймон стоял под обжигающе горячим душем. Вода смывала с его кожи грязь африканской пустыни, смывала пот Изабеллы, но она не могла смыть ту зияющую пустоту внутри. Он посмотрел на свое отражение в запотевшем зеркале. Балаклава была снята, перекинута через край раковины. Из зеркала на него смотрело изуродованное шрамами лицо мертвеца. Мертвеца, который только что использовал мать своего ребенка как кусок мяса, потому что не знал другого способа почувствовать себя живым. Гоуст быстро, зло натянул маску обратно. Лицо было его главной уязвимостью. Вытеревшись насухо и накинув чистую футболку, скрывающую свежие бинты на простреленном левом плече, Саймон бесшумно пошел по коридору. Он приоткрыл скрипучую дверь детской спальни. В тусклом свете ночника он увидел Дориана. Мальчик спал на нижней койке, разметавшись во сне, откинув одеяло. Его светлые, пепельно-русые волосы разметались по подушке, а на щеке красовался след от высохшей слюны. Саймон подошел к кроватке. Его массивная тень накрыла спящего ребенка. Лейтенант опустился на одно колено, морщась от боли в плече. Его огромная, мозолистая рука медленно, с пугающей осторожностью протянулась к лицу мальчика. Гоуст не дотронулся до него. Он просто завис рукой в миллиметре от его щеки, там, где во сне пряталась ямочка. Призрак не умел любить. Но в этот момент, глядя на свое миниатюрное, не сломанное войной отражение, он чувствовал темную, первобытную, собственническую необходимость защищать этот кусок плоти от всего мира. Даже ценой свободы Изабеллы. Даже ценой своей собственной, гниющей души... Холодное утро после возвращения Гоуста началось для Изабеллы с тянущей, ноющей боли внизу живота. Она проснулась на узкой верхней койке детской спальни, свернувшись калачиком под колючим армейским одеялом. Спазмы скручивали внутренности жестким, болезненным узлом, отдаваясь в пояснице. Грубый, животный секс на кухонном столе — безжалостное вколачивание, растягивающее ее не готовое тело — сработал как физиологический триггер. Стресс и физическое насилие сломали ее цикл, и месячные начались на неделю раньше срока, обильные и болезненные. Изабелла тихо застонала, прикусив губу, чтобы не разбудить спящего внизу Дориана. Она осторожно спустилась с кровати, чувствуя, как по ногам течет предательское, липкое тепло, смешанное с остатками его спермы. В тесной ванной комнате, под тусклым светом флуоресцентной лампы, она с ужасом обнаружила, что ее скудные запасы гигиенических прокладок, которые Гоуст купил во время их первого приезда на ферму, подошли к концу. В упаковке оставалась всего одна, последняя штука. Паника, острая и унизительная, холодными пальцами сжала горло. У нее не было денег. Не было документов. И, самое главное, у нее не было ключей и кодов от бронированных дверей этой уэльской тюрьмы. Она была абсолютно, тотально зависима от монстра, который сидел в соседней комнате. От человека, который вчера ночью использовал ее как резиновую куклу, а сегодня она должна была идти к нему и просить о таких интимных, унизительных вещах, потому что иначе она просто истечет кровью на его бетонном полу. Изабелла натянула чистые спортивные штаны, плотно завязала шнурок на талии, поверх которой всё еще цвели свежие синяки от его пальцев, и, глубоко вздохнув, словно перед прыжком в ледяную воду, вышла из ванной. Гоуст сидел в гостиной. Он не спал. На нем была свежая черная футболка, сквозь которую проступали контуры свежей повязки на левом плече, и неизменная балаклава. Саймон сидел за столом, методично, одной здоровой рукой вбивая данные в защищенный ноутбук. Рядом лежала стопка карт и разобранный пистолет. Он был полностью погружен в работу, отгораживаясь от нее и от мира своим ледяным профессионализмом. Изабелла остановилась в дверях гостиной. Ее руки, спрятанные в карманы безразмерной кофты, дрожали. Она ненавидела свою беспомощность. Ненавидела то, что должна стоять перед ним и просить. — Саймон, — ее голос прозвучал тихо, надломленно, но в нем не было вчерашней истерики. Только глухая, болезненная покорность. Гоуст не поднял головы. Его пальцы продолжали отбивать ритм по клавиатуре. — Я работаю, Изабелла, — сухо, с угрожающим манкунианским акцентом бросил лейтенант, не отрывая взгляда от экрана. — Если пацан проснулся, накорми его. Еда в холодильнике. Она сделала шаг в комнату, преодолевая желание развернуться и спрятаться обратно в спальню. Спазм в животе скрутил ее так сильно, что она инстинктивно согнулась, обхватив себя руками. — Мне... мне нужны вещи, — выдавила она, глотая подступающие слезы унижения. — Из аптечки. Печатанье прекратилось. Гоуст медленно, словно нехотя, поднял взгляд от экрана. Его темные, пустые глаза под козырьком кепки впились в ее побледневшее, осунувшееся лицо. Он мгновенно, с профессиональной цепкостью сканера, отметил ее сгорбленную позу, бледность и дрожащие руки. Его мозг, настроенный на поиск угроз, тут же переключился в режим оценки повреждений. Он помнил, как жестко брал ее вчера на кухне. Помнил, что не контролировал силу, выжимая из нее свой адреналин. — Что болит? — голос Саймона стал на октаву ниже, превратившись в глухой, вибрирующий рык. Он чуть подался вперед, опираясь здоровой рукой о стол. В его тоне не было заботы — только требование отчета о состоянии его собственности. Изабелла отвела взгляд, ее щеки вспыхнули от жгучего, болезненного стыда. Объяснять этому гиганту в маске физиологию женского тела, сломанную его же грубостью, было пыткой хуже физической боли. — Мне нужны... мне нужны вата и бинты, — прошептала она, глядя на его тяжелые армейские ботинки. — Много. Или... или тебе придется съездить в магазин. Прямо сейчас. Саймон нахмурил скрытые маской брови. Его аналитический ум на секунду завис, обрабатывая запрос. Вата и бинты. Не антисептик, не обезболивающее. И она не просила вызвать врача. До него дошло. Взгляд Гоуста опустился ниже, на ее живот, который она так отчаянно обхватывала руками, и на ее спортивные штаны. Он понял, что именно спровоцировал его вчерашний, животный срыв на кухонном столе. Тишина в гостиной стала осязаемой, тяжелой, как свинец. Лейтенант медленно откинулся на спинку скрипучего стула. Его лицо под балаклавой оставалось непроницаемым, но желваки заходили ходуном. В его извращенной системе координат она была функцией, но он не привык ломать свои инструменты до такой степени, чтобы они истекали кровью, не имея возможности даже забинтовать себя. Эта бытовая, женская уязвимость, обнажившаяся перед ним так унизительно, пробила еще одну брешь в его броне. Саймон молча, не произнеся ни слова, захлопнул ноутбук. Он встал, его огромная фигура заслонила свет лампы, и прошел мимо сжавшейся Изабеллы в коридор, задев ее плечом. Через минуту он вернулся. В его руках был тяжелый, красный пластиковый чемоданчик расширенной армейской аптечки. Гоуст бросил его на стол перед ней с глухим стуком. Затем он вытащил из кармана джинсов ключи от внедорожника. — Я еду в город, — коротко, ледяным тоном отчеканил Саймон, не глядя ей в глаза. Он натягивал тактическую куртку поверх раненого плеча, морщась от боли, но его движения были быстрыми и резкими. — Возьми в аптечке абсорбирующие пакеты для ран. Их хватит на пару часов. Буду к обеду. Двери заблокированы. Он развернулся и ушел, хлопнув входной дверью так, что задрожали стекла. Изабелла осталась стоять над армейской аптечкой. Монстр уехал за прокладками для нее, оставив ей кровоостанавливающие пакеты, предназначенные для пулевых ранений, потому что сам же и спровоцировал эту кровь. В этом было столько больного, извращенного абсурда, что она закрыла лицо руками и тихо, бессильно разрыдалась. За последние три месяца жизнь Изабеллы превратилась в размытое, параноидальное пятно. Гоуст перевозил их дважды. Как только у него появлялось малейшее подозрение, что контур безопасности нарушен — чужая машина, припаркованная слишком близко к ферме, или странный звонок на его зашифрованный телефон — он срывал их посреди ночи, запихивал в багажник внедорожника и гнал по темным трассам к следующей бетонной коробке. Теперь они жили в безликом, кирпичном доме на окраине Бирмингема. Высокий забор, камеры наблюдения, бронированные двери и электронные замки. Золотая клетка сменила декорации, но решетки на окнах остались теми же. Изабелла всё больше замыкалась в себе. Она механически выполняла роль матери, готовя еду и стирая вещи, но внутри нее всё выгорело. Она ненавидела Саймона тихой, выматывающей ненавистью, но больше не кричала и не бросалась на него с кулаками. Она поняла, что бороться с Гоустом — всё равно что бить голыми руками по кевлару. Он был неотвратимым, подавляющим фактом ее существования. Зато Дориан адаптировался с пугающей, детской пластичностью. Мальчику исполнилось два с половиной года. Он рос крупным, крепким, с тяжелым отцовским подбородком и темными, серьезными глазами под светлыми бровями. Сицилийское солнце окончательно смылось с его кожи, сменившись бледностью постоянного пребывания в четырех стенах. И самое странное — Дориан начал тянуться к Гоусту. Детская психика, лишенная нормального общения со сверстниками, инстинктивно искала мужскую фигуру, точку опоры в этом нестабильном мире. И этой фигурой был гигант в маске черепа, который пах ружейным маслом, кофе и скрытой угрозой. Саймон не проявлял нежности. Он не играл с сыном в прятки и не читал ему сказки. Он мог часами сидеть в гостиной, чистя оружие или изучая карты, не произнося ни слова. Но для Дориана это молчаливое, монументальное присутствие стало нормой. Однажды вечером Изабелла стояла на кухне, нарезая овощи для ужина. В гостиной работал телевизор без звука — Саймон просматривал новости. Дориан сидел на ковре, строя башню из пластиковых блоков. Внезапно мальчик бросил кубики, поднялся на пухлые ножки и, смешно переваливаясь, потопал прямо к креслу, где сидел Гоуст. Саймон даже не шелохнулся. Его глаза из-под козырька кепки следили за приближающимся ребенком с холодной, оценивающей настороженностью. Дориан подошел вплотную к его тяжелым армейским ботинкам, остановился и задрал голову вверх, разглядывая черную балаклаву. — Ап, — требовательно, по-английски произнес малыш, вытягивая обе руки вверх, прямо к груди Призрака. — Ап, Дэди. (Вверх, папа.) Слово «папа», произнесенное звонким детским голоском в первый раз, ударило Саймона сильнее, чем пуля в Магрибе. В гостиной повисла абсолютная, звенящая тишина. Изабелла, услышавшая это с кухни, выронила нож. Он с грохотом упал на разделочную доску. Она замерла, прижав руку ко рту, не в силах поверить в то, что ее сын только что назвал этого монстра отцом. Саймон не моргал. Его мышцы под флисовой кофтой превратились в гранит. Он смотрел на вытянутые ручки Дориана, на его упрямые брови, на ямочку на щеке. Мозг лейтенанта, привыкший обрабатывать тактические данные, сейчас пытался переварить этот простой, невинный акт доверия. Ребенок, зачатый в насилии, запертый в клетке, просился к нему на руки. Он сам был инициатором. Ему хотелось внимания этого изувеченного человека. Гоуст медленно, словно преодолевая огромное сопротивление собственной паранойи, отложил планшет на край стола. Он наклонился вперед, его массивная фигура заслонила свет лампы. Его огромные руки в тактических перчатках, убившие десятки людей, осторожно, почти неуклюже обхватили пухлое тельце Дориана подмышки. Саймон поднял мальчика в воздух с легкостью, с которой поднимал пустой рюкзак. Дориан радостно пискнул, болтая ножками в джинсах. Гоуст посадил его к себе на широкое, твердое как камень колено. Малыш тут же уцепился ручонками за край тактического жилета Саймона, с любопытством разглядывая подсумки для магазинов. Он совершенно не боялся маски. Для него это было лицо его отца. — Папа, — снова, уверенно повторил Дориан, тыча пальчиком в белую нарисованную челюсть на балаклаве. Саймон судорожно, со свистом выдохнул сквозь ткань маски. Его левая рука инстинктивно, защитным жестом легла на спину ребенка, придерживая его. Это прикосновение было жестким, собственническим, но в нем не было агрессии. Изабелла стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку, и беззвучно плакала. Ее сердце разрывалось от отчаяния и абсурдности происходящего. Монстр, который сломал ей жизнь, который держал их в заложниках своей паранойи, сейчас сидел с ее сыном на коленях. И сын, ее светлый, добрый Дориан, тянулся к этой Смерти, впитывая ее в себя. Гоуст поднял тяжелый взгляд на Изабеллу. В его пустых, темных глазах на секунду промелькнуло что-то похожее на болезненный, извращенный триумф. Он не отдал своего сына МИ-6. Он не отдал его неонацистам. И он не отдаст его в Чикаго. Дориан назвал его отцом. И Призрак собирался защищать этот титул до последнего патрона.