Stunde Null

Оперативно-тактическая группа 141 всегда была сплоченным, закрытым механизмом, где каждый винтик знал свое место и функцию. В этом механизме Саймон «Гоуст» Райли играл роль тяжелого, безотказного молота. Он был нелюдимым, жестоким в бою, спал по три часа в сутки и жил исключительно ради следующей миссии. Но после того как он вернулся из своей неофициальной, одиночной «командировки» на Сицилию с докладом о том, что свидетельница Елена Ковальски была успешно ликвидирована при попытке бегства, молот начал давать странные сбои. Изменения были микроскопическими, незаметными для обычного глаза, но в мире спецназа, где жизнь зависит от чтения языка тела напарника, они кричали громче сирены. Первым это заметил сержант Джон «Соуп» Мактавиш. Они сидели в полутемной оружейной комнате базы, перебирая снаряжение после изматывающего тренировочного рейда в Уэльсе. Пахло порохом, оружейным маслом и крепким черным чаем. Соуп, насвистывая какую-то шотландскую мелодию, методично чистил свою штурмовую винтовку, периодически бросая взгляды на Гоуста. Саймон сидел за соседним металлическим столом. На нем была привычная черная флисовая кофта и балаклава с черепом. Он разбирал свой Glock. Обычно Гоуст делал это с пугающей, механической скоростью, доведенной до мышечного рефлекса, ни на секунду не отрывая пустого взгляда от стены или чертежей. Но сейчас лейтенант замедлился. Его пальцы, затянутые в тактические перчатки с обрезанными пальцами, замерли на возвратной пружине. Взгляд Саймона был расфокусирован, устремлен куда-то сквозь металлический стол. Он словно выпал из реальности оружейной комнаты, погрузившись в мысли, которых у него раньше просто не было. — Эй, Эл-Ти (Лейтенант), — окликнул его Соуп, отложив ветошь. — Ты с нами или уже на пенсии в Испании? Гоуст не вздрогнул, но его пальцы мгновенно, с громким щелчком вогнали пружину на место. Он медленно повернул голову к сержанту. Взгляд из-под маски снова стал тяжелым и холодным. — Я здесь, Джонни, — ровно, с привычной манкунианской хрипотцой отозвался Саймон. — А ты слишком много болтаешь для человека, который сегодня промазал по мишени на триста ярдов. Соуп усмехнулся, принимая подколку, но его голубые глаза сузились. — Да ладно тебе. Просто ты в последнее время... какой-то загруженный, — шотландец пожал плечами, делая глоток остывшего чая. — Раньше ты из оружейки не вылезал, а теперь после отбоя постоянно куда-то сваливаешь с базы на своем байке. И телефон проверяешь. Я никогда не видел, чтобы ты смотрел на гребаный экран смартфона чаще, чем раз в месяц. Гоуст отложил собранный пистолет. Внутри него всё напряглось, но внешне он остался монументально спокоен. — Личные дела, сержант, — ледяным тоном отрезал Саймон. — Тебя они не касаются. — Личные дела у Гоуста? — Соуп хмыкнул, но, увидев, как потемнели глаза лейтенанта, решил не развивать тему. — Понял, сэр. Вопросов нет. Саймон отвернулся к своему столу. Соуп был прав. Раньше у Гоуста не было «личных дел». У него не было защищенного криптографическим ключом мессенджера на отдельном телефоне, который он купил на подставное лицо. У него не было потребности каждые двенадцать часов получать короткое, сухое текстовое сообщение от Изабеллы: «Всё тихо. Он поел». Он спрятал их в арендованном, изолированном доме в пригороде Кардиффа. Высокий забор, глухие окна, система видеонаблюдения, замкнутая на его личный сервер. Он приезжал туда раз в неделю, ночью, как вор. Привозил продукты, детскую одежду, игрушки. Изабелла встречала его ледяным молчанием, сжимаясь в комок, а двухлетний Дориан с радостным криком бежал к гиганту в маске, обхватывая его за ногу. Саймон не снимал маску даже в этом доме. Он не разучился быть монстром. Он не спал с Изабеллой — между ними стояла стена ненависти и страха. Но он часами сидел в кресле, глядя, как его сын строит башни из лего, и это ломало его психику сильнее любой пытки. В дверь оружейной постучали. На пороге появился капитан Прайс. С сигарой в зубах и тяжелым, изучающим взглядом. — Райли. В мой кабинет, — коротко бросил Прайс, выпустив облако дыма. — Есть разговор. Гоуст поднялся, его габариты заполнили комнату. Он прошел мимо Соупа, чувствуя спиной его подозрительный взгляд. Если Прайс что-то разнюхал о Кардиффе, если МИ-6 нашла хвосты от фальшивых паспортов Изабеллы, то Саймону придется сделать выбор, которого у него никогда не было: между верностью Короне и своей кровью. И Призрак знал, что выберет второе, даже если для этого придется перерезать горло каждому в этой комнате. Саймон Гоуст Райли шагнул в кабинет Прайса бесшумно, как тень, плотно прикрыв за собой дверь. В помещении пахло крепким табаком, старыми бумагами и кофе. Джон Прайс стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на серый, моросящий уэльский дождь. На столе капитана лежала открытая тонкая папка с грифом секретности. Гоуст остановился в центре комнаты, его массивная фигура в черном флисе и балаклаве с черепом казалась вырубленной из цельного куска угля. Он не отдал честь, не стал вытягиваться по стойке смирно. Он просто ждал, скрестив руки на груди. В его пустых, темных глазах не отражалось ни малейшего напряжения, хотя внутри него, как сжатая пружина, пульсировала готовность к броску. Если Прайс узнал про Кардифф. Если Прайс нашел Изабеллу и Дориана. Капитан медленно обернулся. Его лицо, изрезанное морщинами и обрамленное густой бородой, было хмурым, но без привычной командирской жесткости. Он подошел к столу, затушил сигару в медной пепельнице и посмотрел на своего лучшего лейтенанта. — Присаживайся, Саймон, — глухо, неформально предложил Прайс, кивнув на жесткий стул для посетителей. Гоуст не шелохнулся. — Я постою, капитан, — его низкий, манкунианский голос прозвучал из-под маски сухим скрежетом. — О чем разговор? Прайс тяжело вздохнул, опираясь костяшками пальцев о край стола. Он знал Саймона слишком давно, чтобы не замечать того, что видел Соуп. Призрак изменился. Он стал отсутствующим, закрытым даже для своих, параноидальным в мелочах, которых раньше просто не замечал. — Разговор о тебе, Гоуст, — прямо, без предисловий начал Прайс. — Ты работаешь на износ. Последние два месяца, после той зачистки на Сицилии, ты как будто... не здесь. Соуп докладывает, что ты спишь еще меньше обычного. Ты срываешься с базы по выходным. Ты отклонил два предложения на совместные тренировки с SAS. Капитан сделал паузу, его проницательный взгляд впился в прорези балаклавы лейтенанта. — У тебя появились секреты от отряда, Саймон? — вопрос прозвучал не как обвинение, а как попытка пробить брешь в бетонной стене. Мышцы под тактической кофтой Гоуста рефлекторно напряглись, но его поза осталась монументально расслабленной. — Никаких секретов, влияющих на боеспособность, сэр, — ледяным, отчеканенным тоном ответил лейтенант. Ложь давалась ему так же легко, как дыхание. — Личные вопросы. Прайс усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Личные вопросы у Призрака? — капитан покачал головой. — Саймон, я знаю тебя. У тебя нет никого вне этой базы. У тебя нет семьи, нет собаки, нет даже долбаного хобби, кроме чистки стволов. Твоя жизнь — это ОТГ-141. Если ты начал обзаводиться «личными вопросами», значит, ты либо нашел себе женщину, либо вляпался в неприятности, которые не хочешь нести в отряд. Гоуст молчал. Каждое слово Прайса было правдой. И каждое слово было мимо цели. У него не было женщины в нормальном смысле. У него была пленница, ненавидящая его за то, что он разрушил ее жизнь. И у него был сын, ради которого он пошел на государственную измену, подделав рапорт о ликвидации. — С женщинами у меня проблем нет, капитан, — грубо, с долей цинизма отрезал Саймон, уводя разговор в сторону от главного. — А неприятности я решаю сам. Прайс долго смотрел на него. Он знал, что давить на Гоуста бесполезно. Если Саймон решил закрыться, из него не вытянешь ни слова даже под пытками. Но капитан чувствовал, что за этой стеной кроется что-то тяжелое, уязвимое. Что-то, что может стоить лейтенанту жизни, если он вовремя не прикроет спину. Прайс взял со стола папку, захлопнул ее и бросил в ящик. — Хорошо. Личные так личные, — сухо подытожил капитан. — Но помни одно, Саймон. Если то, что ты прячешь в Кардиффе, станет угрозой для тебя или для отряда... я узнаю об этом. И я не буду задавать вопросов. Гоуст замер. Взгляд под козырьком кепки вспыхнул темным, опасным огнем. Кардифф. Прайс знал город. Он не знал деталей, не знал имен, но он отследил его маршруты. Британская разведка не дремлет даже за своими. Сердце Саймона забилось ровными, тяжелыми ударами. Его рука рефлекторно, почти незаметно дернулась в сторону бедра, где висел табельный пистолет, но он тут же подавил этот инстинкт. Прайс не враг. Прайс — командир. Но если командир перейдет черту... — В Кардиффе у меня нет ничего, что угрожало бы отряду, Джон, — впервые за долгое время Саймон назвал капитана по имени, понизив голос до глухого, предупреждающего рыка. — Это моя территория. Не лезь туда. Прайс кивнул, принимая границу. Он не стал давить. Он получил подтверждение, что Призрак не предал их, а просто завел себе тайну, которую готов защищать любой ценой. — Принято, лейтенант. Свободен, — отрезал капитан, отворачиваясь к окну. Гоуст развернулся и вышел из кабинета так же бесшумно, как и вошел. Дверь закрылась. Саймон шел по коридору базы, и его мозг уже просчитывал новые логистические схемы. Кардифф скомпрометирован. Прайс знает город. Значит, Изабеллу и Дориана нужно перевозить. Снова. Призрак не собирался ждать, пока МИ-6 или любопытный Соуп копнут глубже. Он должен был защитить свою собственность любой ценой. Даже если для этого придется вырвать их из теплого дома и снова бросить в неизвестность. Саймон Гоуст Райли вошел в дом бесшумно, отключив сигнализацию своим уникальным кодом. Время близилось к трем часам ночи. На улице выл пронизывающий уэльский ветер, швыряя в темные окна пригоршни колючего снега с дождем. В доме было тепло, пахло детским мылом и свежим хлебом — запахами нормальной жизни, которую Изабелла отчаянно пыталась выстроить для Дориана внутри их золотой клетки. Лейтенант не стал включать свет. Он двигался в кромешной тьме, ориентируясь по памяти и тепловизионному визору, который он не снимал даже в гражданской одежде. Его габариты заполнили узкий коридор. На нем по-прежнему была черная маска и флисовая кофта, пахнущая сыростью и адреналином после разговора с Прайсом. Кардифф был скомпрометирован. У них было меньше часа на сборы. Саймон толкнул дверь в спальню Изабеллы. Она спала на широкой кровати, свернувшись калачиком под тяжелым одеялом. Рядом, в приставной детской кроватке, мирно сопел Дориан, раскинув пухлые ручки. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь щель в плотных шторах, Гоуст видел ее размеренное дыхание и спокойное лицо. Он подошел к кровати. Его огромная рука в кевларовой перчатке легла на ее плечо. — Вставай, — скомандовал он низким, рокочущим шепотом, который не терпел возражений. — У нас мало времени. Собирай вещи. Только необходимое. Изабелла вздрогнула, резко вырванная из сна. Она распахнула глаза, непонимающе хлопая ресницами в темноте, пытаясь сфокусировать зрение на гигантской черной фигуре, нависшей над ней. Спросонья она не сразу поняла, где находится и что происходит. — Что... Саймон? Что случилось? — пробормотала она, ее голос был хриплым, дезориентированным. Она инстинктивно потянулась к кроватке Дориана, проверяя, на месте ли сын. — Кардифф скомпрометирован. Мой командир знает город, — сухо, как отчет, отчеканил Гоуст, отступая на полшага, давая ей возможность подняться. — Я не буду ждать, пока они пришлют сюда наружку. Машина у черного хода. У тебя десять минут. Буди пацана. Слова дошли до ее сознания с задержкой в несколько секунд. А затем остатки сна испарились, сменившись ледяным, обжигающим гневом. Скомпрометирован. Снова бежать. Снова посреди ночи, как преступники. Снова вытаскивать двухлетнего ребенка из теплой постели в неизвестность, потому что паранойя этого монстра не знала границ. Изабелла села на кровати, натянув одеяло до подбородка. В ее груди, где годами копился страх и покорность, внезапно, с оглушительным треском лопнула пружина терпения. — Нет, — ее голос задрожал, но не от испуга. Он задрожал от ярости. Чистой, концентрированной ненависти к человеку, который сломал ее жизнь. Гоуст замер в дверях. Он не ожидал сопротивления. Он привык, что она подчиняется его приказам ради безопасности сына. — Я сказал — собирайся, Изабелла. Это не обсуждается, — рыкнул лейтенант, его тон стал опасно низким. — Я сказала — нет! — выкрикнула она, отбрасывая одеяло. Она вскочила с кровати, не обращая внимания на холодный пол. На ней была только старая, растянутая футболка. Изабелла шагнула к нему, ее глаза в темноте горели тем самым диким, загнанным в угол огнем, который Гоуст видел у террористов перед смертью. — Мы никуда не поедем! — ее голос сорвался на истеричный, звенящий шепот, чтобы не разбудить Дориана. — Ты обещал нам дом! Ты обещал, что мы будем в безопасности! А теперь ты снова тащишь нас в какую-то бетонную дыру, потому что твой командир просто знает город?! Она ударила его кулаком в грудь. Удар был слабым, жалким для бронированного торса гиганта, но для Изабеллы это был прорыв. — Всё! Хватит! Пошел вон отсюда! — кричала она, задыхаясь от собственных слов. Слезы ярости катились по ее щекам. — Я ненавижу тебя! Ты чудовище! Ты изнасиловал меня! Ты забрал мою жизнь! Ты держишь нас здесь, как своих ручных животных! Она снова ударила его. И снова. Ее маленькие кулаки бессильно, отчаянно колотили по его твердым, как камень, мышцам под флисом. Изабелла выплескивала на него всю боль, всю скопившуюся за три года ненависть, весь стыд за то, что она родила ребенка от своего палача. — Оставь нас в покое! Убирайся! Ты не отец! Ты психопат, которому просто нужна игрушка! — она сорвалась, вцепившись ногтями в воротник его кофты, пытаясь причинить ему хоть какую-то боль, докричаться до того человеческого, что, как она надеялась, в нем еще осталось. Саймон не защищался. Он стоял неподвижно, принимая ее удары, как гранитная скала принимает удары волн. Ее слова резали его слух больнее ножей. Она била по самым уязвимым, гниющим ранам его психики. Он не был отцом. Он был психопатом. Она была права во всем. Но он не собирался отступать. Когда ее истерика достигла пика, Гоуст молниеносным, грубым движением перехватил оба ее тонких запястья одной своей огромной рукой в кевларовой перчатке. Он безжалостно, но контролируя силу, завел ее руки за спину и впечатал Изабеллу грудью прямо в свой бронированный торс. Она тихо вскрикнула, попытавшись вырваться, но он сдавил ее так, что выбил воздух из легких. Саймон наклонился, его лицо в маске оказалось в миллиметре от ее уха. — Я знаю, что ты меня ненавидишь, Изабелла, — прохрипел он, его дыхание обжигало ее кожу. Голос был ровным, ледяным и абсолютно безжалостным. — Я знаю, что я чудовище. Но если Прайс или МИ-6 найдут этот дом, они заберут Дориана. Они сделают из него рычаг давления на меня. А тебя просто сотрут из баз данных. Он чуть сильнее прижал ее к себе, подавляя ее бьющееся в панике тело своими габаритами. — Я не отдам им своего сына. И я не отдам им тебя, — процедил Гоуст, и в этом собственническом рыке было столько темной, больной одержимости, что Изабелла зажмурилась. — Ты можешь бить меня, можешь проклинать, но ты поедешь со мной. Либо на своих ногах, либо я вырублю тебя и понесу на плече. Выбирай. Детская кроватка скрипнула. Дориан, разбуженный шумом и криками матери, сел, сонно потирая глаза. — Мамма? — испуганно, тоненьким голоском позвал малыш в темноту. Саймон резко отпустил запястья Изабеллы. Она пошатнулась, судорожно глотая воздух, и инстинктивно бросилась к кроватке, закрывая собой сына от гиганта в маске. Гоуст развернулся к выходу из спальни. — Пять минут, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. И Призрак растворился в коридоре, оставляя ее собирать осколки их жизни. Черный внедорожник, за рулем которого сидел Гоуст, пожирал мили мокрого асфальта под проливным дождем. Дворники ритмично смахивали воду со стекла, работая как метроном, отсчитывающий секунды их нового побега. На заднем сиденье, укутанный в плед, спал Дориан. Мальчик, привыкший к ночным переездам за последние годы, просто отключился, доверившись теплу машины и присутствию матери. Изабелла сидела рядом с ним, обняв его так крепко, что у нее свело мышцы спины. Она смотрела в окно на мелькающие огни встречных машин, но видела лишь бесконечный тоннель, в который превратилась ее жизнь. Ее нервы, натянутые до звона еще в спальне кардиффского дома, сейчас грозили лопнуть, как перетянутые струны. Она ненавидела каждый дюйм этого огромного, молчаливого человека за рулем. Ненавидела его спокойствие, его паранойю, его маску, за которой он прятал не только лицо, но и свою бесчеловечность. Он вырвал их из теплой постели, снова превратив в беглецов, только потому, что его командир «знал город». Это было безумие. ПТСР-ный бред солдата, который не умел жить в мире. Саймон вел машину ровно, не отрывая взгляда от дороги. В салоне стояла удушливая тишина, пропитанная невысказанным гневом Изабеллы. К утру они свернули на глухую, проселочную дорогу, ведущую к заброшенной ферме на краю национального парка Брекон-Биконс. Очередная «безопасная точка» Гоуста. Очередная золотая клетка с решетками на окнах и генератором в подвале. Внедорожник остановился у обшарпанного амбара. Двигатель затих. — Приехали, — сухо бросил Саймон, не оборачиваясь. Изабелла молча открыла дверь, выбравшись в ледяной уэльский туман. Она бережно, стараясь не разбудить, взяла спящего Дориана на руки. Мальчик лишь глухо вздохнул, утыкаясь носом в ее куртку. Гоуст достал из багажника сумки и открыл тяжелую дубовую дверь фермерского дома. Внутри пахло сыростью и старым деревом. Он включил рубильник, и тусклый свет озарил пыльную прихожую. — Детская комната налево. Я разложу вещи, — буднично, словно ничего не произошло, сказал лейтенант, направляясь вглубь дома. Изабелла отнесла Дориана в спальню, положила на кровать и заботливо укрыла толстым ватным одеялом. Она постояла над сыном минуту, прислушиваясь к его ровному дыханию. Внутри нее всё клокотало. Страх за ребенка боролся с животной, разрушительной яростью на его отца. Она вышла в коридор. Гоуст стоял на кухне, спиной к ней, выкладывая консервы из пакета на грубый деревянный стол. На нем всё еще была черная флисовая кофта и неизменная маска с черепом. Он даже здесь, в этой глуши, не снимал свою броню. Этот вид — спокойный, методичный, контролирующий всё — сорвал предохранители в голове Изабеллы. Она шагнула на кухню, ее шаги были тяжелыми, гневными. — И долго мы будем жить в этом дерьме? — процедила она, ее голос дрожал от напряжения, переходя на истеричный шепот. — Месяц? Два? Пока твоему капитану не приснится эта ферма? Саймон замер, но не обернулся. Его широкие плечи напряглись. — Столько, сколько потребуется для безопасности, — глухо, механически ответил он. — Безопасности от кого?! — Изабелла подошла вплотную, встав у него за спиной. Ее трясло от бессилия и ненависти. — От террористов? От МИ-6? Или от тебя самого, Саймон? Ты сумасшедший! У тебя паранойя! Ты запер нас в своем больном мозгу и таскаешь за собой, как чемоданы! Она схватила его за рукав флисовой кофты, с силой дернув на себя. — Посмотри на меня! — закричала она, теряя контроль над громкостью. — Ты прячешься за этой чертовой маской, потому что ты трус! Ты боишься жизни больше, чем смерти! Ты даже перед собственным сыном боишься показать лицо! Гоуст медленно развернулся. Его глаза под козырьком кепки были черными, ледяными провалами. В них не было ни гнева, ни обиды. Только пустая, смертоносная усталость машины, которую заставляют чувствовать. — Я ношу маску, потому что под ней нет ничего, что тебе захотелось бы увидеть, Изабелла, — ровно, с пугающим спокойствием ответил лейтенант. — А теперь иди к пацану. И успокойся. Он попытался отстраниться, но Изабелла, ослепленная истерикой, сделала то, чего не делал никто, даже под пытками. Она рванулась вперед, вскинув руки, и попыталась сорвать с его лица черную медицинскую маску. Для Гоуста маска не была просто куском ткани. Она была его кожей. Его последним рубежом обороны между изувеченным разумом Саймоном Райли и машиной для убийств Призраком. Покушение на нее было покушением на его инстинкт самосохранения. Рефлексы спецназовца, годами вбиваемые в подкорку, сработали быстрее мысли. Мозг не успел осознать, что перед ним Изабелла, мать его ребенка. Мозг зафиксировал угрозу в ближнем бою. Рука Гоуста, тяжелая, как кувалда, взметнулась вверх. Удар не был акцентированным или полноконтактным — это было инстинктивное отмахивание, блок. Но для хрупкой, нетренированной Изабеллы, весящей в два раза меньше, даже этот рефлекторный тыльной стороной ладони в кевларовой перчатке оказался сокрушительным. Громкий, глухой хлопок плоти о плоть разнесся по кухне. Изабеллу отбросило назад. Она отлетела на метр, больно ударившись плечом и затылком о деревянный косяк дверного проема. Девушка сдавленно вскрикнула, сползая по стене на пол. Во рту мгновенно появился солоноватый, металлический привкус крови — зуб рассек внутреннюю сторону щеки. В голове зазвенело. Она сидела на полу старой фермы, прижимая руку к горящей щеке, и сквозь пелену слез и боли смотрела на гиганта, застывшего посреди кухни. Саймон Гоуст Райли стоял с поднятой рукой. Его пальцы, только что ударившие ее, мелко, судорожно подрагивали. Глаза под маской расширились от шока. Он не хотел ее бить. Впервые за свою карьеру он потерял контроль над собственными рефлексами вне поля боя. Призрак, который никогда не ошибался, только что ударил женщину, которую поклялся защищать. Тишина в доме стала оглушительной, густой и абсолютно мертвой. Звон в ушах Изабеллы медленно сменялся глухим, ритмичным стуком собственного пульса. Она сидела на холодном деревянном полу, прижимая ладонь к горящей щеке. Кровь из рассеченной губы тонкой струйкой стекала по подбородку, капая на воротник свитера. Затылок, которым она приложилась о дверной косяк, пульсировал тупой, тошнотворной болью. Но физическая боль была ничто по сравнению с абсолютной, звенящей пустотой, которая образовалась внутри. Она не смотрела на Гоуста. Она смотрела сквозь него, сквозь грязные окна фермы, куда-то в никуда. Иллюзия того, что она может до него докричаться, что за этой маской скрывается человек, способный на сострадание, рассыпалась в прах от одного удара кевларовой перчатки. Он был машиной. И она, ослепленная гневом, попыталась сломать ее шестеренки. Машина сработала так, как была запрограммирована — ударила в ответ. Саймон стоял посреди кухни, замерев, как статуя. Его поднятая рука медленно, деревянно опустилась вдоль тела. Пальцы, спрятанные в перчатку, сжались в кулак так сильно, что затрещали суставы. В его пустых, темных глазах под козырьком кепки впервые за долгие годы промелькнуло нечто похожее на ужас. Не страх за свою жизнь, а леденящее осознание того, что травмы окончательно сожрали его контроль. Он ударил мать своего ребенка. Инстинктивно, рефлекторно, но он сделал это. Грань между Призраком-защитником и Призраком-палачом оказалась тоньше бритвенного лезвия. Гоуст сделал полшага к ней, его тяжелый ботинок глухо стукнул по половице. — Изабелла... — его голос, обычно низкий и властный, сейчас прозвучал хрипло, сорвано, словно в горло насыпали битого стекла. Это было начало фразы, которую он никогда в жизни не произносил. Начало извинения. Но она не дала ему закончить. Изабелла медленно, пошатываясь, поднялась на ноги. Она опиралась о стену, чтобы не упасть, ее колени предательски дрожали. Девушка вытерла кровь с подбородка тыльной стороной ладони, размазав красный след по бледной коже. Она не стала на него кричать. Не стала плакать или проклинать. Она даже не подняла на него взгляд. В этом молчании, в этой тупой, механической покорности сломанного человека было больше ненависти и презрения, чем в любых проклятиях. Она просто приняла свое место в его извращенной пищевой цепи. Пленница, которую тюремщик ставит на место. Изабелла отвернулась от гиганта, застывшего посреди кухни, и, слегка волоча ногу, побрела по темному коридору в сторону детской спальни, где спал Дориан. Она вошла в комнату, тихо прикрыв за собой скрипучую дверь, и сползла по стене на пол рядом с кроваткой сына. Мальчик мирно сопел, укутанный в ватное одеяло, не зная, что в соседней комнате его отец только что окончательно разрушил остатки их хрупкого мира. Изабелла обхватила колени руками и замерла в темноте, ожидая, когда монстр принесет им еду. Потому что больше ей ничего не оставалось. Холод старой детской комнаты пробирал до костей сквозь тонкий свитер. Изабелла сидела на голом деревянном полу, прижав колени к груди, в метре от кроватки, где мирно, с тихим свистом дышал Дориан. За окном, забранным пыльным стеклом, шумел уэльский ветер, швыряя капли ледяного дождя. В доме стояла мертвая, густая тишина. Изабелла не плакала. Слез не осталось. Только тупая, пульсирующая боль в рассеченной губе, отдающаяся в затылок при каждом ударе сердца, и металлический привкус крови во рту. Она обхватила себя руками за плечи, медленно, ритмично поглаживая предплечья сверху вниз. Это движение — простое, животное, инстинктивное — было единственным способом успокоить бьющееся в панике сердце. Единственным суррогатом объятия в мире, где ее больше никто не обнимет. Некому было гладить ее по волосам, как это делала синьора Кармела. Некому было шептать, что всё будет хорошо. «Дура», — билась в воспаленном мозгу одна-единственная мысль, тяжелая и безжалостная, как удар кевларовой перчатки. «Что ты от него хотела? Чего ты ждала?» Она закрыла глаза, и темнота под веками вспыхнула красными пятнами от контузии. Саймон Гоуст Райли не был героем из кино, спасающим дев в беде. Он был покалеченным, изуродованным войной человеком. Машиной, чьи инстинкты были заточены на выживание и уничтожение угрозы. А она, ослепленная истерикой и усталостью, потянулась к его лицу. К маске, за которой он прятал своих демонов. Это было равносильно тому, чтобы сунуть руку в клетку к бешеному псу и удивляться, что он откусил пальцы. Он не хотел ее бить — она видела этот секундный шок в его пустых глазах после удара. Но рефлексы ПТСР оказались быстрее его разума. Он сломан. Непоправимо, безнадежно сломан. И самое страшное заключалось в том, что она, Изабелла, была привязана к этому сломанному механизму стальной цепью. Ради Дориана. Ради того, чтобы мальчик, мирно сопящий на кровати, не стал мишенью для неонацистов или рычагом давления для МИ-6. Она продолжала ритмично поглаживать себя по плечам, раскачиваясь из стороны в сторону в темноте детской комнаты. Губа пульсировала. Щека горела. В коридоре послышались тяжелые, глухие шаги. Саймон приближался к спальне. Шаги были медленными, лишенными привычной хищной пружинистости. Он остановился по ту сторону старой деревянной двери. Изабелла замерла, перестав дышать, ее руки крепче сжали плечи. Она ждала, что он войдет. Что он начнет оправдываться или, что еще хуже, снова приказывать. Но дверь не открылась. Раздался тихий стук чего-то твердого о деревянные половицы. Затем шаги Гоуста начали удаляться обратно в сторону кухни, пока не стихли совсем. Изабелла выждала еще минуту, прислушиваясь к гудению генератора в подвале. Затем она медленно, стараясь не скрипеть досками, поднялась на ноги и приоткрыла дверь спальни. В тусклом свете коридора, прямо у порога, лежал портативный пластиковый контейнер. Внутри лежала упаковка льда, влажная марлевая салфетка, тюбик антисептика и пара обезболивающих таблеток. А рядом стояла нетронутая бутылка воды. Саймон не зашел. Он не мог посмотреть ей в глаза после того, как его тело сработало как оружие против нее. Изабелла смотрела на этот жалкий, нелепый в своей функциональности набор первой помощи от палача. Монстр, который ее ударил, принес лед. Она не стала пинать контейнер. Не стала швырять его в стену. Она просто опустилась на корточки, забрала лед и воду, тихо закрыла дверь и прижала холодный пластик к разбитой губе. Боль немного отступила, но пустота внутри стала только шире. Призрак запер их в этой ферме, и теперь они оба знали, что клетка может быть смертельно опасной не только снаружи, но и изнутри. После той ночи на кухне фермерский дом превратился в склеп, разделенный невидимой, но осязаемой линией фронта. Изабелла перестала выходить из спальни. Она заперлась там вместе с Дорианом, превратив детскую комнату в единственный безопасный периметр. Еду, которую Гоуст молча оставлял под дверью на пластиковых подносах, она забирала только тогда, когда слышала, что его тяжелые шаги удалялись в сторону гостиной или на улицу. Рассеченная губа заживала медленно, оставив после себя крошечный, но глубокий шрам — физическое напоминание о том, что границы дозволенного были очерчены кевларом. Синяк на затылке от удара о дверной косяк пульсировал каждый раз, когда она наклонялась. Она часами сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела на бесконечный, серый уэльский дождь, смывающий остатки снега с полей. В такие моменты Изабелла ловила себя на страшной, удушающей мысли: лучше бы Уве убил ее тогда, в Берлине. Смерть от взрыва в квартире была бы быстрой. Она бы ничего не поняла, думая, что ее любят. А сейчас она была жива, но ее существование превратилось в бесконечную пытку страхом, паранойей и изоляцией рядом с человеком, чья психика была бомбой замедленного действия. Единственным связующим звеном между ее склепом и миром Гоуста оставался Дориан. Двухлетний ребенок, запертый в четырех стенах, не мог долго сидеть на одном месте. Сицилийский темперамент и отцовская упрямая энергия требовали выхода. Ему было скучно с матерью, которая целыми днями молчала и смотрела в окно пустым взглядом. Как только Изабелла отвлекалась или засыпала от изнеможения, мальчик тихонько открывал скрипучую дверь спальни и вышмыгивал в коридор. Он бежал на кухню или в гостиную — туда, где пахло ружейным маслом, кофе и мужским потом. Туда, где сидел огромный, молчаливый дядя в маске. Саймон не выгонял его. Гоуст, человек, который не переносил шума и суеты, позволял этому пепельно-русому урагану нарушать свой периметр. Он сидел в старом, продавленном кресле, чистя оружие или изучая карты на планшете, а Дориан ползал у его тяжелых ботинок, играя с пластиковыми машинками, привезенными еще из Кардиффа. Мальчик быстро понял, что итальянский язык здесь не работает. Гигант не отвечал на его сицилийские стишки. И Дориан, как губка, начал впитывать английский. — Кар (Машина), — звонко произнес Дориан однажды днем, сидя на ковре в гостиной, и ткнул игрушечным внедорожником в носок армейского ботинка Саймона. Малыш поднял на него свои темные, серьезные глаза и насупил брови. — Брум-брум. Гоуст замер. Планшет в его руках опустился на колени. Это было первое английское слово его сына. Короткое, неправильно произнесенное, но адресованное ему. Лейтенант медленно, словно боясь спугнуть ребенка или сделать резкое движение, которое снова сработает как рефлекс ПТСР, наклонился вперед. Он не стал брать машинку. Его огромная рука в кевларовой перчатке опустилась на ковер рядом с Дорианом, и он постучал толстым указательным пальцем по красному пластику. — Да, — его манкунианский акцент прозвучал глухо из-под медицинской маски. Голос был хриплым от долгого молчания, но в нем не было угрозы. Только тяжелая, неуклюжая попытка контакта. — Красная машина. Ред кар. Дориан просиял. Ямочка на его щеке, так похожая на ту, что скрывалась под маской Саймона, углубилась. Мальчик радостно повторил, коверкая звуки: — Ред кар! Брум! Он подкатил машинку ближе к руке Гоуста, приглашая гиганта в свою игру. Саймон смотрел на эту крошечную, пухлую ладошку, касающуюся его кевларовой перчатки. В груди Призрака, изуродованной войной, предательствами и собственными демонами, что-то болезненно сжалось. Он ударил мать этого ребенка. Он запер их в этой глуши. Он был чудовищем. Но для Дориана он был просто большим дядей, который умел говорить по-английски. Дверь в коридоре скрипнула. Изабелла, обнаружив пропажу сына, вышла из спальни. Она застыла на пороге гостиной, бледная, как призрак, с заживающим шрамом на губе. В ее глазах плескался страх, что Гоуст может сорваться и на ребенке. Саймон поднял на нее тяжелый, пустой взгляд из-под козырька кепки. Он не стал извиняться. Он не стал объяснять, почему играет с сыном. Он просто медленно убрал руку от пластиковой машинки, выпрямился в кресле и взял планшет, возвращаясь в свое состояние холодной машины. Изабелла подбежала к Дориану, схватила его на руки и почти бегом унесла обратно в спальню, захлопнув дверь. Саймон остался один в тишине уэльской фермы. Он посмотрел на красную машинку, брошенную у его ботинка, и понял, что эта война за контроль и безопасность медленно, но верно разрушает то единственное, ради чего он ее начал. Холодное уэльское утро встретило Изабеллу густой, давящей тишиной. Обычно она просыпалась от глухого звука шагов Гоуста на кухне, щелчка затвора его табельного пистолета или шипения газовой горелки, на которой он варил свой черный кофе. Но сегодня в доме было тихо, как в склепе. Только ветер завывал в трубе старого камина. Она осторожно, стараясь не скрипеть половицами, приоткрыла дверь детской спальни. Коридор был пуст. Дверь в гостиную, где Саймон обычно спал на продавленном диване, не снимая бронежилета, была распахнута настежь. Его там не было. На кухонном столе лежала записка, придавленная тяжелым армейским фонарем. Короткий, рубленый почерк, написанный черным маркером на клочке бумаги. «Уехал. Вернусь через месяц. Продуктов в подвале хватит на полгода. Двери заблокированы снаружи. Если попытаешься выбить окна — сработает глушилка и сирена. Не высовывайся. Сиди тихо. Г.» Изабелла медленно опустилась на табурет, сжимая в руках этот клочок бумаги. Один месяц. Тридцать дней абсолютной, оглушающей изоляции в запертом фермерском доме посреди заснеженного национального парка Брекон-Биконс. Без связи, без интернета, без возможности даже выйти на крыльцо подышать свежим воздухом. Только она, двухлетний Дориан и решетки на окнах. С одной стороны, ее накрыла волна истеричного, почти физического облегчения. Монстр, который ударил ее и сломал ее жизнь, исчез. Воздух в доме перестал быть пропитанным запахом пороха, холодного пота и постоянной, пульсирующей угрозой. Ей больше не нужно было вздрагивать от каждого его шага или прятать глаза, боясь спровоцировать очередную вспышку ПТСР. Но с другой стороны... Она подошла к окну, затянутому толстой металлической сеткой, и посмотрела на серые сугробы, завалившие двор. Куда он уехал? Капитан Прайс вызвал его на миссию? МИ-6 нашла их след? Или «Stunde Null» добралась до Кардиффа и теперь Гоуст ушел зачищать концы, чтобы они не пришли сюда? Саймон Райли был солдатом, который жил в окопах и умирал сотни раз. Что, если он не вернется? Что, если он сгниет в какой-нибудь безымянной канаве на Ближнем Востоке или словит пулю от неонацистов в Берлине? Эта мысль, холодная и липкая, заставила Изабеллу судорожно сглотнуть. Она ненавидела его всем сердцем. Она желала ему смерти в ту ночь, когда он разбил ей губу. Но сейчас, глядя на толстые стальные двери фермы, которые можно открыть только снаружи его уникальным кодом, она поняла одну страшную, уродливую правду. Она и Дориан были полностью, тотально зависимы от Призрака. Если Саймон сдохнет на задании, они останутся запертыми в этой глуши. Никто не знает, где они. Ни одна живая душа в МИ-6 или на Сицилии не придет им на помощь. Еды хватит на полгода, но потом они просто умрут от голода в этой бетонной мышеловке, пока снег заметает крышу фермы. — Мамма? — сонный, хриплый голосок Дориана вырвал ее из оцепенения. Мальчик стоял в дверях кухни, потирая глаза пухлыми кулачками. На нем была слишком большая флисовая кофта, которую Саймон привез ему в прошлый раз. — Дов'э... ункл? (Где дядя?) Дориан насупил светлые, отцовские брови, обводя взглядом пустую кухню. В его тоне не было страха. Было лишь детское недоумение. Он привык к этому молчаливому гиганту в маске, который делился с ним печеньем и учил английским словам про машины. Изабелла подошла к сыну, опустилась перед ним на колени и крепко, до хруста в ребрах, обняла его, уткнувшись лицом в его пепельно-русые волосы. — Дядя уехал, Пикколо, — прошептала она, и по ее щекам покатились слезы бессилия, перемешанные со страхом за их будущее. — Он уехал на работу. — Ред кар? (Красная машина?) — с надеждой спросил Дориан, переходя на ломаный английский, вспоминая их последнюю игру. — Да, мой хороший. Он уехал за красной машиной, — Изабелла зажмурилась, раскачиваясь вместе с сыном из стороны в сторону на холодном полу уэльской фермы. Ей оставалось только ждать. Тридцать дней паранойи, тишины и молитв о том, чтобы монстр, сломавший ее жизнь, оказался достаточно живучим, чтобы вернуться и открыть эти проклятые двери. Потому что без него они были мертвы