Stunde Null

Детский лепет и писклявая мелодия игрушечного телефона стихли через час пути. Сицилийское солнце, клонящееся к закату, окрасило салон арендованного «Фиата» в багровые, тревожные тона. Дориан, утомленный внезапным переездом и эмоциями, уснул. Его голова свесилась набок, щека, на которой только что играла отцовская ямочка, прижалась к ремню детского кресла. Мальчик дышал ровно, глубоко, изредка смешно причмокивая губами во сне. В машине повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным гулом двигателя и шорохом шин по асфальту. Саймон вел машину ровно, не превышая скорость, сливаясь с потоком возвращающихся с работы сицилийцев. Его огромные руки в черных перчатках безвольно, но уверенно лежали на руле. Взгляд темных, пустых глаз из-под козырька кепки был прикован к дороге, но каждые несколько минут он бросал короткий, оценивающий взгляд в зеркало заднего вида. Изабелла сидела рядом со спящим сыном, вжавшись в дверцу так сильно, словно пыталась слиться с обшивкой салона. Она смотрела в тонированное окно невидящим взглядом. Слезы больше не текли по ее щекам — они высохли, оставив после себя лишь соленые дорожки на бледной коже и тупую, пульсирующую боль в висках. Она не задавала вопросов. Не спрашивала, куда они едут. Не пыталась узнать, как долго продлится этот кошмар. Она знала, что спорить с Гоустом бесполезно. Три года назад она уже поняла, что этот человек не ведет переговоров — он просто забирает то, что ему нужно, ломая сопротивление. И сейчас ему был нужен ее сын. Для Изабеллы этот молчаливый переезд был возвращением в тот самый заваленный берлинский подвал. Запах мужского пота, пороха и сигарет, исходящий от гиганта за рулем, вызывал у нее фантомные спазмы ужаса и тошноты. Она физически ощущала его доминирующее, подавляющее присутствие, заполняющее каждый кубический сантиметр салона. Саймон чувствовал ее страх. Он заполнял машину не хуже бензиновых паров. Он не собирался ее успокаивать. Лейтенанту Райли было плевать на ее душевный комфорт. Его задача заключалась в том, чтобы вывезти угрозу секретности ОТГ-141 и своего кровного ребенка из зоны потенциального поражения неонацистами или британской разведкой. И он собирался сделать это максимально эффективно, даже если для этого придется везти в машине дрожащую, сломанную женщину. Впереди показались огни Мессины и порт, где их ждал паром через пролив. Гоуст сбавил скорость, съезжая на обочину, чтобы проверить фальшивые документы, которые он подготовил для них заранее. Он выключил фары, оставив только габаритные огни. Щелчок бардачка прозвучал в тишине как выстрел. Изабелла вздрогнула, инстинктивно прикрыв собой спящего Дориана. Саймон не обратил на это внимания. Он достал из бардачка пластиковую папку и, не оборачиваясь, протянул ей два синих паспорта через спинку сиденья. — Выучи имена, — его низкий, манкунианский бас разрезал тишину, заставив девушку съежиться. — До парома полчаса. Там будет контроль. Если начнешь истерить или сделаешь глупость — я вырублю тебя и провезу в багажнике. Изабелла дрожащей рукой взяла документы. Она не стала смотреть на фото. Ей было всё равно, как ее теперь зовут. Она лишь крепче прижала к себе спящего Дориана, уткнувшись носом в его пепельно-русые волосы, пытаясь найти в его тепле защиту от монстра, который вез их в неизвестность. Соленый ветер с пролива задувал в приоткрытое окно машины, принося с собой запах водорослей, дизельного топлива и сырости. Огромное чрево парома гудело от вибрации мощных двигателей, перекрывая плеск черных волн за бортом. Арендованный «Фиат» стоял в плотном ряду фур и легковушек на нижней грузовой палубе. Саймон заглушил мотор, оставив работать только тусклый свет приборной панели. Контроль на въезде они прошли без единой заминки. Фальшивые паспорта на имя британских туристов Морганов — Саймона, Элеоноры и их сына Дэвида — сработали безупречно. Карабинеры лишь мельком взглянули на гиганта в черной маске (Гоуст сухо кашлянул, изображая простуду) и на бледную женщину со спящим ребенком на заднем сиденье. Для пограничников это была обычная, уставшая семья, возвращающаяся из отпуска. Для Изабеллы это был акт окончательной капитуляции. Когда тяжелые металлические аппарели парома с грохотом поднялись, отрезая их от Сицилии, от траттории синьоры Кармелы и трех лет спокойной жизни, ее психика просто отключилась, не выдержав перегрузки. Адреналин, заставлявший ее сердце биться в горле последние несколько часов, спал, оставив после себя свинцовую, тягучую слабость. Она сидела на заднем сиденье, прижимая к себе Дориана. Ритмичная вибрация палубы и мерный гул корабельных дизелей сделали свое дело — глаза девушки закрылись, и она провалилась в тяжелый, изматывающий сон, похожий на обморок. Саймон сидел за рулем неподвижно. Он не собирался спать. Вражеская территория начиналась там, где заканчивался его контроль, а на этом пароме было слишком много слепых зон. Он выключил габаритные огни, погрузив салон в полумрак. Лишь тусклый желтый свет редких ламп на потолке грузовой палубы выхватывал очертания его массивных плеч и белые контуры черепа, нарисованного на тактической балаклаве, которую он носил под черной медицинской маской. Гоуст бросил взгляд в зеркало заднего вида. Изабелла спала, откинув голову на дверное стекло. Ее лицо было бледным, под глазами залегли глубокие, болезненные тени, а губы были искусаны. Она выглядела такой же сломанной и хрупкой, как в ту рождественскую ночь в берлинском подвале. Но теперь всё было иначе. Между ее руками, уткнувшись пухлой щекой в ее свитер, мирно сопел Дориан. Мальчик не чувствовал опасности. Его светлые, пепельно-русые волосы сливались в темноте с тенью матери. На его лице, даже во сне, читалось то упрямое, тяжелое выражение, которое Саймон видел в зеркале каждый раз, когда снимал маску перед бритьем. В груди лейтенанта, там, где обычно был только холодный расчет и протоколы ликвидации, снова шевельнулось что-то темное, собственническое и тяжелое. Это был его ребенок. Его кровь, вырванная из идеального итальянского рая и брошенная в мир теней, фальшивых паспортов и конспиративных квартир. Саймон не испытывал вины за то, что разрушил жизнь Изабеллы во второй раз. Для него ее итальянский рай был иллюзией, которая рано или поздно взорвалась бы ей в лицо. Он просто сделал это раньше, чем до нее добрались неонацисты или разведка. Он забрал свое. Гоуст медленно, чтобы не издать ни звука, потянулся к бардачку. Он достал оттуда свой тяжелый, модифицированный Glock с накрученным глушителем. Щелчок предохранителя — единственный звук, который он позволил себе издать в спящей машине. Саймон положил пистолет на пассажирское сиденье рядом с собой, положив поверх него руку в кевларовой перчатке. Он не собирался отпускать эту женщину и этого ребенка. Никогда. Они стали его личной, незадокументированной собственностью. Багажом Призрака, который он будет тащить за собой через ад, защищая от всего мира с той же пугающей, безжалостной жестокостью, с которой он этот мир уничтожал. Паром медленно рассекал черные воды пролива, неся их на континент, навсегда отрезая пути к возвращению. Мерная вибрация дизельных двигателей парома внезапно сменилась глухим, тяжелым лязгом. Судно пришвартовалось к материковой Италии. В трюме зажглись яркие флуоресцентные лампы, а воздух наполнился рокотом десятков заводящихся моторов фур и легковушек, готовящихся к выезду. Этот резкий, механический шум вырвал Дориана из сна. Мальчик завозился в своем детском кресле, сонно морщась от яркого света, бьющего сквозь тонированные стекла арендованного «Фиата». Он поднял пухлые кулачки и смешно, с силой потер глаза, широко зевая. Светлые, пепельно-русые волосы растрепались, стоя торчком. Изабелла всё еще спала тяжелым, изматывающим сном, прислонившись виском к холодному стеклу дверцы. Ее грудь едва заметно, судорожно вздымалась. Дориан моргнул, оглядываясь по сторонам. Вместо привычной, залитой солнцем комнаты с запахом базилика и свежего белья он увидел темный салон машины. Впереди, за рулем, неподвижной, пугающей скалой возвышался тот самый огромный дядя в черной кепке и маске, закрывающей половину лица. Малыш не испугался. Для его двухлетнего, сицилийского сознания мир всё еще был полон добрых людей и вкусной еды. Он просто не понял, куда делся его привычный уклад. — Нонна дов'э? (А где бабушка?) — звонко, с легкой хрипотцой после сна спросил Дориан, дергая мать за рукав свитера. Изабелла лишь слабо застонала сквозь сон, не просыпаясь. Мальчик насупил свои тяжелые, отцовские брови. Бабушки Кармелы нигде не было. В животе предательски заурчало — последний раз он ел тот самый надкусанный панини на пляже, который выронил в воду, когда мама начала плакать. Дориан перевел взгляд своих темных, серьезных глаз прямо в зеркало заднего вида, где они тут же встретились с ледяным, немигающим взглядом Гоуста. — О фаме, — требовательно, по-сицилийски непосредственно заявил ребенок гиганту за рулем, выпятив нижнюю губу. — Вольо манджаре. (Я хочу кушать.) Саймон Райли, лейтенант Оперативно-тактической группы 141, машина для убийств, замер. Его руки в кевларовых перчатках, покоящиеся на руле, рефлекторно сжались. Пистолет с глушителем лежал на пассажирском сиденье, готовый к бою, но против этого маленького, голодного противника на заднем сиденье у Призрака не было ни протоколов, ни оружия. В его мире дети плакали от ужаса, прятались по подвалам во время зачисток или служили живым щитом для террористов. В его мире дети не требовали еды у Смерти с таким возмущенным, упрямым выражением лица, которое было точной, уменьшенной копией его собственного лица под балаклавой. Саймон не знал, как реагировать на детей в бытовых ситуациях. Он не был отцом. Он был биологическим материалом, вброшенным в Изабеллу во время панической атаки. И сейчас этот материал сидел сзади и требовал ужина на итальянском. Гоуст медленно, чтобы не разбудить Изабеллу, повернул голову. Черная медицинская маска скрывала его плотно сжатые челюсти. Он смотрел на Дориана долгим, тяжелым взглядом, от которого любой взрослый солдат уже начал бы потеть. Но мальчишка не отводил глаз. Он смотрел исподлобья, скрестив пухлые ручки на груди, ожидая, когда этот большой дядя решит его проблему. В этом упрямстве было столько от самого Саймона, что лейтенант почувствовал странный, почти болезненный укол где-то глубоко в груди. Гоуст не ответил по-итальянски. Он вообще не любил разговаривать без необходимости. Он молча, плавно потянулся к бардачку, стараясь не задеть пистолет. Щелчок пластика. Саймон достал оттуда армейский сухой паек — стандартный британский MRE, который всегда возил с собой в арендованных машинах. Он надорвал плотную фольгированную упаковку зубами, вытащил оттуда пакет с галетным печеньем и энергетическим батончиком, не имеющим ярко выраженного вкуса, но содержащим тысячу калорий. Саймон развернулся в кресле и протянул пакет назад, прямо в пухлые ручонки Дориана. — Ешь, — коротко, хрипло скомандовал он по-английски, его манкунианский акцент прозвучал глухо из-под маски. Дориан непонимающе хлопнул ресницами, уставившись на серую, невзрачную упаковку, так не похожую на румяные пиццы и сладкие канноли синьоры Кармелы. Но голод взял свое. Мальчик осторожно, двумя пальчиками взял галету, понюхал ее, недоверчиво насупив отцовские брови, и откусил крошечный кусочек. Жуя сухую армейскую еду, Дориан продолжал буровить гиганта за рулем своими темными глазами. Саймон отвернулся, завел двигатель «Фиата» и начал медленно выкатываться с аппарели парома на материковую Италию. Впервые в жизни Призрак покормил кого-то, кроме себя. И это был его собственный сын, уплетающий британский сухпаек на заднем сиденье машины, увозящей их в темноту. Дорога от Мессины до заснеженных вершин Австрии заняла трое суток. Семьдесят два часа изматывающей езды по серым, бетонным артериям автострад. Гоуст вел «Фиат» без сменщика, останавливаясь лишь для заправки и короткого, тревожного сна на глухих стоянках. Он был машиной, и его выносливость пугала. Изабелла почти всё время молчала. Она превратилась в тень, механически ухаживая за Дорианом: кормила его купленной на заправках едой, водила в туалет, убаюкивала, когда он капризничал от усталости. Ее взгляд был прикован к проносящимся мимо окнам пейзажам, словно она пыталась запомнить каждый километр, отделяющий ее от сицилийского солнца и нормальной жизни. Дориан же, напротив, был полон энергии. Первоначальный испуг от долгой дороги сменился детским любопытством. Он больше не спрашивал про бабушку Кармелу, поняв своим маленьким умом, что мама грустит, когда он о ней заговаривает. Мальчик переключил свое внимание на огромного, молчаливого дядю в черной маске за рулем. Он то и дело пытался заговорить с Саймоном на своем ломаном, чирикающем итальянском, предлагал ему свои игрушки, тыкал пухлым пальчиком в стекло, показывая на проезжающие фуры или коров на лугах. Гоуст не отвечал. Он лишь изредка, коротко и тяжело смотрел на сына в зеркало заднего вида, и от этого взгляда у Изабеллы каждый раз холодело внутри. Наконец, на исходе третьих суток, асфальт сменился гравийной дорогой, петляющей среди густого, темного хвойного леса. Воздух за окном стал колючим, морозным. Сицилийское тепло осталось в другой жизни. «Фиат» затормозил перед тяжелыми, ржавыми железными воротами, скрытыми за деревьями. Никаких вывесок. Никаких камер наблюдения. Только глухой забор с колючей проволокой под напряжением. Гоуст опустил стекло, впустив в салон ледяной альпийский ветер, и ввел длинный код на скрытой панели у ворот. С тяжелым, натужным лязгом створки медленно поползли в стороны. Машина въехала на территорию секретного объекта МИ-6 — старой, заброшенной метеостанции, переоборудованной под конспиративную базу. Мрачное, серое бетонное здание с маленькими окнами-бойницами возвышалось среди сугробов, как средневековая крепость. Саймон заглушил двигатель. Щелчок ключа зажигания прозвучал в абсолютной, звенящей тишине гор как выстрел. Он повернулся к заднему сиденью. Изабелла инстинктивно вжалась в спинку, обхватив Дориана руками. Мальчик, закутанный в слишком большую для него куртку, купленную Гоустом на одной из заправок, удивленно хлопал темными глазами, разглядывая снег за окном. — Приехали, — коротко, хрипло скомандовал Саймон, его дыхание белым паром вырвалось из-под черной маски. — На выход. Изабелла не стала спорить. Она молча отстегнула сына, взяла свою единственную дорожную сумку и вышла из машины, ежась от пронизывающего холода. Ее легкие джинсы и свитер не спасали от альпийского мороза. Гоуст, не обращая на нее внимания, подошел к тяжелой металлической двери здания, провернул ключ в нескольких замках и с силой толкнул створку. Внутри пахло сыростью, пылью и застоявшимся воздухом. Длинный, тускло освещенный коридор вел вглубь базы. Никакого уюта. Только голый бетон, железные двери и абсолютная, оглушающая изоляция от внешнего мира. — Ваша комната — вторая по коридору налево, — бросил Саймон через плечо, направляясь к дальней двери, за которой, судя по всему, находился командный пункт или оружейная. — Кухня и санузел общие, в конце коридора. Из здания не выходить. Окна не открывать. Связи здесь нет. Изабелла стояла в полумраке коридора, сжимая руку Дориана, и смотрела в широкую спину монстра, который привез их в эту ледяную тюрьму. Она поняла, что он не собирался их убивать. По крайней мере, пока. Но он и не собирался давать им свободу. Он запер их в золотой клетке МИ-6, скрыв от Прайса и от неонацистов, но превратив в своих личных, незадокументированных пленников. Дориан, поежившись от холода, дернул мать за руку. — Фреддо, мамма... (Холодно, мама...) — тихо пролепетал он, его зубки стучали. Изабелла судорожно сглотнула, подавляя слезы, подхватила сына на руки и, спотыкаясь от усталости, побрела в указанную комнату. Впереди была долгая, ледяная зима в компании Призрака. И она не знала, кто из них выйдет из этой крепости живым, а кто окончательно сломается под тяжестью его пугающей, собственнической опеки. Комната, которую выделил им Гоуст, оказалась больше похожей на камеру предварительного заключения, чем на жилое помещение. Серые бетонные стены, тусклая лампа под потолком, забранная металлической решеткой, двухъярусная армейская койка с тонкими матрасами и узкое, запыленное окно-бойница, за которым выл альпийский ветер. Из мебели был только привинченный к полу железный стол и пара табуретов. Воздух был спертым, пахло застоявшейся пылью и дешевым чистящим средством. Батареи под окном едва теплились. Изабелла опустила тяжелую дорожную сумку на пол с глухим стуком, эхом разнесшимся по пустой комнате. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь от пронизывающего холода, пробирающегося сквозь тонкий свитер. Дориан стоял посреди комнаты, закутанный в слишком большую для него куртку, рукава которой приходилось подворачивать трижды. Мальчик, привыкший к просторной, залитой солнцем траттории, запаху свежей выпечки и крикам чаек, недоуменно озирался по сторонам. Его темные, серьезные глаза изучали серые стены, железную кровать, решетку на лампе. Он подошел к маленькому окну, встав на цыпочки, и попытался выглянуть наружу. Стекло было мутным от грязи и изморози. За ним не было видно ничего, кроме кружащегося в темноте снега и черных силуэтов елей. Малыш нахмурил светлые, отцовские брови. Его маленькое личико вытянулось от разочарования. Он повернулся к Изабелле, которая безуспешно пыталась найти в сумке хотя бы еще одну кофту. — Мамма... дов'э иль маре? (Мама... а где море?) — тихо, с искренним детским непониманием спросил Дориан по-итальянски. Его голос дрогнул, в нем послышались первые нотки надвигающейся истерики от усталости, холода и потери привычного мира. — Нон че иль соле. Нон че нонна Кармела. (Тут нет солнца. Нет бабушки Кармелы.) Слова сына ударили Изабеллу под дых сильнее, чем любой приказ Гоуста. Она зажмурилась, судорожно сглатывая ком в горле. Как объяснить двухлетнему ребенку, что их море забрал монстр в черной маске? Что солнца больше не будет, потому что они прячутся в бетонной коробке от людей, которые хотят их убить? Изабелла опустилась перед Дорианом на колени прямо на холодный пол, притягивая его к себе. Она обняла его так крепко, словно пыталась спрятать от этих серых стен внутри собственного тела. — Моря здесь нет, мой хороший... — прошептала она, ее голос сорвался на жалкий, хриплый всхлип. Она зарылась лицом в его пепельно-русые волосы, пахнущие дорожной пылью. — Мы... мы поехали в горы, Пикколо. Здесь снег. — Фреддо... (Холодно...) — пожаловался Дориан, шмыгнув носом и утыкаясь ледяными щеками в ее шею. Мальчик обхватил ее пухлыми ручками, ища защиты, которую она не могла ему дать. Изабелла укачивала его, глотая беззвучные слезы. Она чувствовала себя абсолютно беспомощной, жалкой, раздавленной. Она не смогла защитить свой сицилийский рай. Не смогла защитить сына от его собственного отца-палача. Дверь в комнату открылась без стука. Саймон Гоуст Райли заполнил собой весь дверной проем. На нем по-прежнему была черная маска, скрывающая нижнюю половину лица, и надвинутая на глаза кепка. В руках он держал два толстых, тяжелых армейских спальных мешка, рассчитанных на минусовые температуры, и портативный газовый обогреватель. Он молча, не обращая внимания на всхлипывающую на полу Изабеллу, прошел в комнату. Тяжелые ботинки гулко стучали по бетону. Саймон бросил спальники на нижнюю койку, поставил обогреватель в угол и щелкнул пьезоподжигом. Синее пламя с тихим гудением начало лизать керамическую решетку, наполняя стылую комнату спасительным теплом. Гоуст развернулся, чтобы уйти, но его взгляд скользнул по Дориану, прижимающемуся к матери. Мальчик поднял голову от плеча Изабеллы. В его темных глазах блестели невыплаканные слезы обиды на этот холодный, серый мир. — Дов'э иль маре? — упрямо, с вызовом повторил Дориан, обращаясь уже не к матери, а к этому огромному дяде, который привез их сюда. Малыш насупился, его подбородок, точная копия подбородка лейтенанта, воинственно выдвинулся вперед. Саймон замер в дверях. Он смотрел на своего сына, требующего у него Средиземное море в заснеженных австрийских Альпах. В груди Призрака, там, где годами царил лишь холодный расчет, снова шевельнулось что-то болезненное, неправильное. Он не умел утешать. Он не умел объяснять. — Моря нет, — сухо, жестко, на английском ответил Гоуст, его манкунианский акцент прозвучал глухо из-под маски. Он не собирался врать ребенку, даже если тот не понимал языка. — Привыкай к снегу, пацан. Он вышел из комнаты, захлопнув за собой тяжелую железную дверь с оглушительным металлическим лязгом, отрезая Изабеллу и Дориана от остального здания. Щелкнул замок. Они были заперты. В тепле, с обогревателем и спальными мешками, но заперты. Монстр обеспечил их выживание, но забрал их свободу, оставив Изабеллу один на один с плачущим сыном в бетонной альпийской тюрьме. Первая неделя в бетонной крепости превратилась в изматывающее испытание на выносливость. Для Изабеллы это было возвращением в подвал. Запертые двери. Тусклый свет. Холод, пробирающийся сквозь щели, несмотря на гудящий обогреватель. И постоянное, давящее присутствие Саймона. Гоуст появлялся трижды в день: приносил еду, воду и молча забирал мусор. Он двигался бесшумно, его лицо всегда было скрыто маской, а глаза под козырьком кепки оставались непроницаемыми. Он не задерживался в их камере дольше необходимого, словно само их присутствие вытягивало из него кислород. Но хуже всего было Дориану. Мальчик, выросший на сицилийском солнце, купавшийся в море и зацелованный шумной бабушкой Кармелой, оказался заперт в четырех серых стенах. Его мир сузился до железной двухъярусной кровати и мутного окна, за которым выл ветер и кружился снег. Он перестал быть тем улыбчивым, открытым ребенком с ямочкой на щеке. Дориан стал капризным, раздражительным, плаксивым. Он отказывался есть безвкусные армейские пайки и разогретые консервы, которые приносил Саймон. Он постоянно требовал макароны с томатным соусом, пиццу и панини, которых здесь не было. Он часами сидел у холодной батареи, уставившись в стену, и на его маленьком лице всё чаще появлялось то самое тяжелое, хмурое отцовское выражение. На восьмой день изоляции нервы Изабеллы сдали. Дориан в очередной раз оттолкнул пластиковую тарелку с серой кашей, перевернув ее на пол, и зашелся в громком, надрывном плаче, уткнувшись в матрас. Изабелла, не спавшая нормально уже неделю, с красными, воспаленными глазами, попыталась его успокоить, но малыш лишь отмахивался. Дверь с лязгом открылась. На пороге стоял Гоуст. Он пришел забрать пустую посуду. Его взгляд скользнул по размазанной по бетону каше и плачущему ребенку. Саймон молча, не меняясь в лице, прошел в комнату, нагнулся и начал собирать куски пластиковой тарелки. Изабелла не выдержала. Она вскочила с кровати, преграждая ему путь к мусорному ведру. Ее руки сжались в кулаки. В ней не осталось страха — только отчаяние загнанной в угол матери, видящей, как ее ребенок угасает на глазах. — Посмотри на него! — ее голос сорвался на крик, эхом отразившийся от бетонных стен. Она указала дрожащим пальцем на всхлипывающего Дориана. — Посмотри, что ты с ним сделал! Гоуст медленно выпрямился. Его массивная фигура нависла над ней, но Изабелла не отступила. — Без солнца... без моря... без нормальной еды и бабушки он чахнет! — выплюнула она ему в лицо, ее серые глаза сверкали от ярости и бессилия. — Он заперт здесь, как животное в клетке. Он не ест это армейское дерьмо! Он не спит, потому что ему холодно и страшно! Саймон стоял неподвижно. Его дыхание под маской было ровным. Он не пытался ее перебить или заткнуть. Он просто слушал, как она выливает на него свою боль. — Если ты думаешь, что так будет лучше... если ты думаешь, что спасаешь нас, заперев в этом склепе, то ты ошибаешься! — кричала Изабелла, и по ее щекам снова покатились слезы. — Ребенок здесь зачахнет! Ты просто убиваешь его медленнее, чем это сделали бы неонацисты! Ты не отец... ты его тюремщик! Слово «отец», брошенное ею как оскорбление, повисло в холодном, спертом воздухе камеры. Это был первый раз, когда она произнесла это вслух. Первый раз, когда она признала их биологическую связь. Дориан, услышав крик матери, перестал плакать и испуганно забился в угол нижней койки, натянув на голову спальный мешок, глядя на гиганта огромными, влажными глазами. Гоуст перевел взгляд с Изабеллы на сжавшегося в комок сына. В груди лейтенанта, затянутой в тактический флис, что-то болезненно, с отвратительным хрустом провернулось. Он умел выживать в любых условиях. Он мог питаться подножным кормом, спать на снегу и неделями сидеть в засаде, не сходя с ума. Его психика, изувеченная ПТСР, адаптировалась к аду. Но психика двухлетнего сицилийского ребенка — нет. Саймон посмотрел на размазанную по полу серую кашу. На бледное, осунувшееся лицо Изабеллы. На упрямо сжатые губы Дориана, прячущегося в спальнике. Он был Призраком. Он был машиной. Но он не был слепым. Она была права. Это была не безопасность. Это была медленная смерть для ребенка, который привык к солнцу и любви. Гоуст не стал с ней спорить. Он не стал оправдываться или рычать, как сделал бы это раньше. Он молча, не произнеся ни слова, развернулся и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Изабелла сползла по стене на пол, закрыв лицо руками, захлебываясь рыданиями бессилия. Она была уверена, что ее слова ничего не изменят. Монстр останется монстром. Но она ошиблась. Через три часа дверь снова лязгнула. Саймон вошел в комнату. В одной руке он держал планшет, а в другой... пластиковый контейнер, от которого исходил одуряющий, густой запах горячей томатной пасты, базилика и плавленого сыра. Он поставил контейнер на железный стол перед опешившей Изабеллой. Внутри лежала огромная порция настоящей, горячей пасты болоньезе — не из армейского пайка, а приготовленная из свежих продуктов, которые Гоуст, судя по всему, добыл в ближайшей австрийской деревне, рискуя засветиться. Дориан, почуяв знакомый запах, мгновенно высунул нос из спальника. Его глаза округлились. Саймон бросил на стол вилку и положил рядом планшет, на экране которого светилась загруженная на паузе серия итальянских мультиков про забавного мышонка. — Ешьте, — коротко, хрипло бросил лейтенант по-английски, не глядя на Изабеллу. Его голос звучал глухо, почти смущенно. — Завтра я привезу обогреватель помощнее. И нормальные продукты. Он развернулся и быстро вышел в коридор, оставив Изабеллу смотреть то на горячую пасту, то на закрывшуюся дверь. Призрак, машина для убийств, поехал за макаронами и скачал мультики для своего двухлетнего сына, потому что не мог вынести его слез. Монстр в маске начал давать сбои. Прошел месяц. Бетонная крепость в горах постепенно обросла следами присутствия ребенка. В углу камеры Изабеллы теперь стоял мощный масляный обогреватель, вытеснивший стылый альпийский холод. На железном столе лежали цветные карандаши и блокноты, а в маленьком холодильнике на общей кухне появились свежие овощи, фрукты, настоящее молоко и куски пармезана. Саймон Гоуст Райли, офицер с правом на ликвидацию без суда, превратился в логиста для двухлетнего сицилийца. Он совершал ночные, рискованные вылазки в ближайшие австрийские городки, стирая номера с арендованных машин, чтобы привезти Дориану макароны нужной формы, игрушки и одежду по размеру. Мальчик ожил. Он снова начал улыбаться, хотя его улыбка стала более сдержанной, взрослой. Он привык к огромному дяде в маске. Дориан больше не боялся Гоуста. Наоборот, малыш с детским упрямством пытался вовлечь гиганта в свои игры, периодически подкатывая к его тяжелым ботинкам пластиковые машинки или предлагая кубики. Саймон никогда не играл. Он просто стоял в дверях, скрестив руки на груди, и молча смотрел на сына из-под козырька кепки. Но он перестал захлопывать дверь их комнаты на замок в дневное время. Изабелла чувствовала эти изменения. Острый, парализующий страх перед Гоустом притупился, сменившись тяжелой, выматывающей неопределенностью. Она видела, что он не причинит вреда Дориану. Она видела, как этот монстр, не умеющий выражать эмоции, ломает свои же протоколы безопасности ради горячей пасты для ребенка. Но она не могла простить ему то, что он сделал с ней в Берлине. Она не могла забыть, чья кровь течет в венах ее сына. И она не могла смириться с тем, что их жизнь теперь — это вечная прятка в бетонных стенах. Однажды вечером, когда Дориан уснул на нижней койке, укрытый двумя толстыми одеялами, Изабелла вышла на общую кухню. Саймон сидел за металлическим столом, чистя свой Glock в свете единственной тусклой лампы. На нем была черная футболка, обнажающая мощные, покрытые шрамами руки. Балаклава привычно скрывала нижнюю половину лица. Он собирал и разбирал оружие вслепую, механическими, отработанными движениями. Запах ружейного масла смешивался с запахом черного кофе в его кружке. Изабелла остановилась в дверях. Она больше не дрожала, как на сицилийском пляже. В ее серых глазах появилась та жесткость, которая выковывается только в изоляции. — У меня в Америке есть знакомая, — негромко, но твердо произнесла она, нарушив тишину, прерываемую лишь металлическим лязгом пистолетного затвора. — В Чикаго. Мы вместе работали в Харькове до войны. Она вышла замуж, у нее свое кафе. Гоуст замер. Его пальцы, вставляющие пружину в пистолет, остановились. Он медленно поднял голову, посмотрев на нее пустыми, темными глазами. — Я с сыном можем выехать туда, — продолжила Изабелла, делая шаг в кухню, ближе к свету. — Ты умеешь делать документы. Сделай нам паспорта. Билеты в один конец. Я сменю имя, внешность, всё, что скажешь. МИ-6 не будет искать официантку из Чикаго. И неонацисты тоже. Она обхватила себя руками за плечи, выдерживая его тяжелый взгляд. — Ты не можешь держать нас здесь вечно, Гоуст, — впервые она назвала его по позывному, бросив его как вызов. — Дориану нужно солнце. Ему нужны дети, школа, нормальная жизнь, а не решетки на окнах и дядя, который чистит пистолеты на кухне. Рано или поздно Прайс вызовет тебя на базу. Ты не сможешь сидеть с нами в Альпах до конца жизни. Отпусти нас. Саймон не ответил сразу. Он с сухим, резким щелчком вогнал магазин в рукоять пистолета и положил оружие на стол. Металл звякнул о металл. Америка. Чикаго. Идеальный план побега для женщины, которая хочет исчезнуть. Логичный, безопасный выход из тупика, в который он сам их загнал. Британской разведке плевать на Штаты, а «Stunde Null» не имеет там влияния. Это было бы грамотным тактическим решением — обрубить концы, спрятать угрозу на другом континенте и вернуться к своей работе в ОТГ-141. Но рациональность давно покинула чат, когда дело касалось этого пепельно-русого мальчишки с ямочкой на щеке. Саймон медленно поднялся со стула. Его монументальная фигура заполнила кухню, отбрасывая длинную тень на Изабеллу. Он подошел к ней вплотную, заставив ее запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Знакомая в Чикаго, — повторил он низким, вибрирующим шепотом. В его манкунианском акценте зазвучали нотки ледяного, собственнического бешенства, которое он так долго подавлял. — Новый муж. Новое кафе. Идеальная жизнь для тебя. Он наклонился, его горячее дыхание коснулось ее лба сквозь ткань маски. — А я? — процедил Призрак. Этот вопрос, вырвавшийся из его сломанной психики, прозвучал эгоистично, дико и пугающе откровенно. — Я должен просто посадить своего сына на самолет и смотреть, как его будет воспитывать какой-то хрен в Америке, пока я гнию в окопах? Изабелла отшатнулась, словно от удара. — Он... он не твой сын в нормальном смысле этого слова! — выкрикнула она, и ее голос сорвался на истерику. — Ты его не хотел! Ты изнасиловал меня! Ты использовал меня, как кусок мяса, чтобы не сойти с ума, а потом выбросил! Ты не отец, Саймон! Ты палач! Имя, которое она бросила ему в лицо, вычитанное когда-то в поддельных документах или случайно услышанное, ударило его сильнее пули. Саймон резко, одной рукой схватил ее за подбородок, грубо, но без желания причинить боль, фиксируя ее лицо. Его пальцы в кевларовых перчатках вдавились в ее щеки. — Я знаю, что я сделал в том подвале, Изабелла, — прорычал он прямо ей в губы, его глаза потемнели от ярости и болезненной правды. — Я знаю, что я монстр. И я знаю, что ты меня ненавидишь. Он чуть сильнее сжал ее лицо, не давая отвернуться. — Но этот мальчик — моя кровь. Он — единственное живое доказательство того, что я не окончательно сдох. И я не отдам его ни в какое гребаное Чикаго, — чеканил Гоуст, вбивая каждое слово в ее сознание. — Вы останетесь со мной. Я найду способ спрятать вас так, чтобы никто не нашел, но вы будете под моим контролем. Я буду видеть, как он растет. Он отпустил ее так же резко, как и схватил, отступив на шаг. — Тема с Америкой закрыта, — холодно, безапелляционно отрезал лейтенант, разворачиваясь к столу. — Иди спать. Завтра я уезжаю на два дня. Нужно подготовить новый маршрут. Если попытаешься сбежать с пацаном в снег — вы замерзнете насмерть через час. Саймон сунул пистолет в кобуру. Он принял решение. Он не мог быть нормальным отцом. Но он мог быть идеальным, безжалостным стражем своей собственности. И Изабелле придется с этим смириться, потому что Призрак не отпускает то, что принадлежит ему. Тишина на бетонной кухне альпийской базы стала густой и звенящей, как перед взрывом. Слова Гоуста — «Тема с Америкой закрыта» — упали между ними тяжелыми свинцовыми плитами. Изабелла стояла, прижимая руки к груди, на которой всё еще горели следы от его жесткой хватки. В ее глазах, полных слез, больше не было только страха. В них горела обреченная, отчаянная злость женщины, понимающей, что ее вместе с ребенком замуровали заживо в паранойе этого гиганта. — И как долго мы будем бегать? — ее голос сорвался, прозвучав жалко, но пронзительно в пустом помещении. Она сделала шаг за ним, не желая отступать, пока он стоял к ней спиной, проверяя снаряжение. Саймон замер, его огромные плечи под черной футболкой напряглись. Он не обернулся, но его молчание было красноречивее слов. — Год? Пять лет? До тех пор, пока Дориан не спросит, почему мы живем за железными дверями и почему его отец носит маску даже за завтраком? — Изабелла наступала, выплескивая всю боль и бессилие, накопившиеся за месяцы изоляции. — Ты думаешь, ты защищаешь нас, Саймон? Ты просто строишь для нас новую тюрьму. Больше, теплее, с итальянскими макаронами, но это тюрьма! Она остановилась в метре от его широкой спины, задыхаясь от собственных слов, бьющих в самую суть его изломанного существования. — Ты не живешь, — выплюнула она горькую, жестокую правду, глядя на шрамы, покрывающие его руки. — Ты существуешь от приказа до приказа. Ты прячешься в тени, потому что боишься света больше, чем пуль. И теперь ты решил посадить меня с сыном на цепь рядом с собой? Чтобы мы сидели в темноте и ждали, пока тебя убьют на очередной миссии или пока нас не найдут твои враги? Стук тактического ножа, который Гоуст с силой, не контролируя себя, вогнал в железную столешницу, оборвал ее истерику. Лезвие со скрежетом пробило металл, завибрировав в тишине. Лейтенант медленно развернулся. Его лицо, скрытое балаклавой и медицинской маской, было абсолютно непроницаемым, но темные, пустые глаза под козырьком кепки горели темным, разрушительным огнем. Он не мог отрицать ее слов. Каждое слово, брошенное Изабеллой, было точным, безжалостным диагнозом его жизни. Он был ходячим мертвецом, цепляющимся за ребенка, как за единственную живую искру в своем аду. И он понимал, что его паранойя, его мир крови и секретности — это не место для Дориана. Но отпустить их означало признать свое окончательное, бесповоротное одиночество. Означало отдать часть себя чужому человеку в Чикаго. Саймон шагнул к ней вплотную. Его габариты подавляли, заставляя Изабеллу инстинктивно вжаться в стену коридора. Он навис над ней, опираясь одной рукой о бетон рядом с ее головой, отрезая пути к отступлению. — Я не живу, — низко, хрипло, с угрожающим манкунианским акцентом согласился Гоуст. В его голосе звучала пугающая, ледяная искренность человека, смирившегося со своей природой. — Я выживаю. И я убиваю тех, кто мешает выживать мне и моему отряду. Это то, что я умею делать лучше всего, Изабелла. Он наклонился ближе, его дыхание белым паром коснулось ее бледного лица. — И ты права. Бегать вечно нельзя. Мои враги ищейки. И МИ-6 тоже. Если я посажу вас на самолет до Чикаго, вы исчезнете с радаров на пару лет. А потом кто-то найдет ниточку. Фотографию. Сбой в системе фальшивых документов. И тогда к тебе в кафе придут не за кофе. Они придут за головой пацана, чтобы выслать ее мне в коробке. Саймон чуть сильнее сдавил бетонную стену, костяшки его пальцев побелели. В его глазах мелькнула темная, собственническая одержимость. — Я не посажу вас на цепь в Альпах, — процедил Призрак, чеканя каждое слово. — Я найду вам место. Я обеспечу вас всем. Дом. Охрана. Легенда, которую не пробьет ни один хакер. Но это будет мое место. Под моим контролем. И я буду приезжать. Он не спрашивал ее мнения. Он устанавливал новые правила своей извращенной, поломанной семьи. — Дориан — моя кровь, — рыкнул Гоуст, и в этом рыке было столько первобытной, животной тяжести, что Изабелла закрыла глаза. — И пока я дышу, никто, кроме меня, не будет иметь права решать, где он спит, что он ест и кто его защищает. И если для этого мне придется держать тебя на коротком поводке, скрывая от всего мира — я это сделаю. Ты поняла меня? Изабелла судорожно кивнула, не в силах открыть глаза. Слезы бессилия потекли по ее щекам. Сделка с дьяволом была заключена окончательно. Монстр не собирался ее отпускать. Он строил для них новую, золотую клетку, в которой он будет и тюремщиком, и отцом. И ей оставалось только молиться, чтобы эта клетка не стала их общей могилой. Изабелла стояла, прижатая к холодной бетонной стене коридора огромным телом Гоуста. Слезы бессилия текли по ее щекам, впитываясь в воротник старого свитера. Она закрыла глаза, не в силах выносить тяжелый, подавляющий взгляд темных глаз из-под козырька его кепки. Ей было всего двадцать три. В этом возрасте девушки в нормальном мире заканчивали университеты, ходили на свидания, строили карьеры и танцевали в клубах. Ее юность сгорела в Харькове под бомбежками, а то, что осталось, было растоптано в берлинском подвале человеком, который сейчас нависал над ней, диктуя условия ее вечного плена. Саймон был старше ее на десять лет. Тридцать три года непрерывной войны, крови, секретных операций и ПТСР. Он был изломанным, циничным гигантом, чье лицо превратилось в карту шрамов, а душа — в выжженную пустыню. Рядом с ним Изабелла казалась хрупкой, почти прозрачной фарфоровой куклой, которую он мог раздавить двумя пальцами. Она была красивой — той естественной, свежей красотой, которую не смогли стереть ни стресс, ни сицилийское солнце, ни холодные Альпы. Золотистая кожа, мягкие, женственные черты лица, густые волосы. Контраст между ними был чудовищным, режущим глаз: Смерть в черной маске и жизнь, трепещущая в его стальной хватке. Гоуст смотрел на ее дрожащие ресницы и слезы. Его дыхание, со свистом вырывающееся сквозь ткань балаклавы, обжигало ее лоб. Он чувствовал запах ее дешевого шампуня и страха. Он видел, как сильно колотится жилка на ее тонкой шее. И он прекрасно понимал, какую чудовищную, эгоистичную сделку он сейчас с ней заключает. Он отбирал у нее молодость. Отбирал право на нормальную семью, на мужчину, который будет любить ее, а не просто охранять, как ценный груз. Он привязывал эту двадцатитрехлетнюю красавицу к себе, к монстру, который никогда не снимет перед ней маску и никогда не назовет ее любимой. И самое страшное — его это устраивало. В его изломанной психике не было места для романтики или благородства. Была только собственность и контроль. Она родила ему сына. Она вытащила его из панической атаки. Она стала его якорем. И Призрак не отпускал свои якоря, даже если они тонули вместе с ним. Саймон медленно, почти нехотя, убрал руку от стены рядом с ее головой. Его пальцы в кевларовой перчатке на секунду задержались в воздухе, словно он боролся с желанием грубо стереть слезу с ее щеки, но он сжал ладонь в кулак и опустил ее вдоль тела. Проявление нежности было для него сродни слабости. — Завтра утром я уезжаю на разведку, — голос Гоуста стал тише, но не потерял своей ледяной, командирской твердости. — Меня не будет двое суток. В холодильнике полно еды. Двери будут заблокированы электроникой. Если включится сирена — хватай пацана и спускайтесь в бункер под кухней. Код — дата его рождения. Он сделал шаг назад, позволяя ей наконец-то вдохнуть полной грудью. Изабелла открыла глаза. Она смотрела на него с обреченной, тупой покорностью. Борьба была окончена. Она поняла, что этот человек скорее убьет ее и заберет Дориана силой, чем позволит им улететь в Чикаго. — И куда... куда ты нас повезешь потом? — ее голос был едва слышен, сорванный от крика и слез. — В другую бетонную коробку? В подвал в Лондоне? Саймон развернулся к ней полубоком, его профиль под маской казался вырубленным из камня в тусклом свете лампы. — Я найду вам дом, Изабелла, — глухо, с хриплым манкунианским акцентом произнес лейтенант. — С забором, за который не проникнет ни одна крыса, и с садом, где пацан сможет бегать. Не Сицилия. Но и не Альпы. Он не стал обещать ей счастья или свободы. Он обещал только безопасность и золотую клетку. — А пока, — Гоуст бросил на нее последний, тяжелый, собственнический взгляд из-под козырька кепки, — сиди тихо. И не забивай голову Дориану сказками про Америку. Он останется со мной. Саймон развернулся и тяжелыми, гулкими шагами ушел по коридору, оставив Изабеллу одну в полумраке. Она сползла по стене на корточки, обхватив голову руками. В двадцать три года ее жизнь окончательно превратилась в засекреченное дело МИ-6, а ее судьба теперь всецело принадлежала Призраку.