Stunde Null

Сицилийское солнце слепило, но для Гоуста мир сузился до узкого, как прицел снайперской винтовки, сектора обзора. Мальчик сидел на мокром песке, не обращая внимания на испачканные в соли шорты. Он вскинул пухлую руку, сжимающую кусок надкусанного панини, и звонко, заливисто рассмеялся, указывая пальцем в небо. — Гуарда, мама! Гуарда! Учеллини! (Смотри, мама! Смотри! Птички!) — закричал он на детском, чистом итальянском, его голос был звонким, как серебряный колокольчик, перекрывая шум прибоя. Изабелла обернулась к нему, ее лицо озарилось той самой теплой, глубокой улыбкой, которую Саймон не мог представить на ней три года назад. — Да, мой хороший, вижу. Большие птички, — мягко ответила она по-итальянски, поправляя волосы, выбившиеся из пучка. — Иди сюда, Дориан. Не садись в лужу. Дориан. Имя ударило Гоуста под дых. Не итальянское. Не украинское. Имя без корней, без прошлого, как и фальшивый паспорт, который он сунул ей в руки. Имя, придуманное женщиной, которая стерла свою старую жизнь дотла. Мальчик, услышав голос матери, упрямо насупил светлые брови, выпятил тяжелый подбородок и, не поднимаясь, попытался отползти от набегающей волны на попе, всё еще смеясь и глядя исподлобья. Эта мимика была для Саймона как удар током. Его собственное, изломанное войной, скрытое маской лицо делало так же тысячи раз. Когда капитан Прайс отдавал идиотские приказы. Когда террористы пытались торговаться за жизнь. Это было не просто генетическое сходство. Это было эхо его самого, запертое в теле двухлетнего, счастливого ребенка. Грудь Гоуста, защищенная невидимой броней цинизма и профессионализма, внезапно, с пугающей ясностью сдавило чем-то, похожим на фантомную боль в ампутированной конечности. Он не знал, что делать с этой информацией. В его оперативной системе не было папок для отцовства. У него не было семьи. Его кровь, смешанная с порохом и грязью, не предназначалась для продолжения рода. Он был машиной для убийств, а не отцом, покупающим мороженое на пляже. Но этот малыш, смеющийся под сицилийским солнцем с его ямочкой на щеке, был самым живым, самым неопровержимым доказательством того, что Саймон Райли еще не полностью превратился в труп. Доказательством того грязного, животного акта выживания в берлинском подвале. Изабелла встала с пледа, отряхнула песок с коленей и подошла к сыну, подхватывая его под мышки. Мальчишка радостно завизжал, обхватив ее за шею, и звонко чмокнул в щеку, оставляя на ней липкий след от томатного соуса. Гоуст стоял в тени лодочной будки неподвижно, как гранитная колонна. Его дыхание под черной маской выровнялось, стало тихим, расчетливым. Мозг офицера разведки, переварив шок, снова включился в работу, но теперь с совершенно другими переменными. Угроза секретности ОТГ-141. Свидетельница из «Stunde Null». И его сын. Если Прайс узнает о ребенке, он применит к ним протокол защиты свидетелей или, что еще хуже, изымет мальчика для безопасности, превратив Изабеллу в инструмент давления на своего лучшего лейтенанта. Если «Stunde Null» или мафия доберутся до этой семьи... Саймон даже не стал додумывать эту мысль. В его голове мгновенно выстроился периметр обороны вокруг этой женщины и этого ребенка. Призрак не любил Изабеллу. Она всё еще была для него гражданской обузой. Но этот мальчик... Дориан. Он был его кровью. Его собственностью в самом темном, извращенном смысле этого слова. И никто, кроме самого Гоуста, не имел права решать его судьбу. Он должен был подойти к ней. Заговорить. Посмотреть, помнит ли она его голос. Понять, что она собирается делать дальше. Саймон медленно отделился от тени будки, надвигая кепку ниже на глаза. Его массивная фигура заскользила по песку в их сторону, черной, пугающей тучей надвигаясь на светлый, счастливый мир Изабеллы. Саймон Гоуст Райли двигался по песку с той хищной, стелющейся грацией, которая выдавала в нем профессионального убийцу. Его шаги были бесшумными, несмотря на тяжелые ботинки и габариты. Он пересекал полосу пляжа Сан-Джованни-ли-Кути, неотвратимо приближаясь к Изабелле и ребенку. Дориан всё еще сидел на руках у матери, увлеченно рассказывая ей какую-то историю на своем птичьем языке, активно жестикулируя. Изабелла смеялась, поправляя сползающую лямку купальника, и что-то ласково отвечала сыну. Она не чувствовала приближения Призрака. Ее инстинкты, доведенные до предела в Берлине, здесь, на Сицилии, окончательно уснули. Теплое солнце, запах лимонов, запах моря и, главное, абсолютная, всепоглощающая любовь к этому светловолосому мальчишке вылечили ее раны лучше любого психиатра. Гоуст смотрел на нее, и его холодный, аналитический мозг не мог не отметить трансформацию. Три года назад это был сломанный, дрожащий кусок мяса, истекающий слезами и соплями в бетонной пыли. Тощий, бледный, с синяками под глазами. Сейчас перед ним стояла молодая, потрясающе красивая женщина. Итальянский климат сделал ее кожу золотистой, волосы, выгоревшие прядами, тяжелой волной падали на округлые, женственные плечи. В ее фигуре появилась мягкая, соблазнительная плавность материнства. Но главное — это ее лицо. В нем не было больше жертвы. В нем светилась уверенность, спокойствие и счастье. И это счастье, иррационально и дико, раздражало Саймона. Она построила свой рай на том самом аду, из которого он ее вытащил, и в котором он сам остался навсегда. Она стерла его из своей жизни, оставив себе лишь лучшее — его ребенка. Саймон остановился в трех шагах от нее, заслонив своей гигантской фигурой заходящее сицилийское солнце. Длинная, уродливая тень легла на Изабеллу и Дориана. Воздух вокруг них внезапно стал тяжелым и холодным. Первым отреагировал мальчик. Дориан замолчал на полуслове, его смех оборвался. Он повернул голову и посмотрел прямо на Саймона. Взгляд двухлетнего ребенка скрестился со взглядом профессионального киллера. Светлые бровки Дориана упрямо сошлись на переносице. Он не заплакал, не спрятался. Он просто смотрел на этого огромного чужака в черном с тем самым тяжелым, отцовским выражением, которое Саймон видел в зеркале каждый день. Изабелла, почувствовав, как напрягся сын, обернулась, всё еще улыбаясь, готовясь извиниться перед случайным туристом, которому они, возможно, помешали. Улыбка сползла с ее лица медленно, мучительно, как сползает кожа с лица при ожоге. Она не узнала его лица, потому что никогда его не видела. Она не узнала его одежды. Она узнала габариты. Она узнала ширину плеч, эту пугающую, монументальную массивность. И она узнала глаза. Темные, пустые, мертвые глаза, смотрящие из-под козырька кепки и надвинутой черной маски. Взгляд Смерти, который она видела в прорезях белой балаклавы с черепом в заваленном подвале цветочного магазина. Ее дыхание сорвалось. Грудь судорожно вздымалась, но воздух не поступал в легкие. Золотистый загар мгновенно исчез, сменившись мертвенной бледностью. Изабелла инстинктивно, с животным ужасом прижала Дориана к себе так сильно, что мальчик недовольно крякнул. Три года терапии, солнца и спокойствия были стерты в пыль за одну долю секунды. Ад вернулся за ней на сицилийский пляж. — Изабелла, — произнес Гоуст. Он намеренно не назвал ее Еленой. Он назвал ее настоящим именем. Его голос — низкий, хриплый, вибрирующий угрозой манкунианский акцент, искаженный тканью маски — ударил ее, как кувалда. Это был тот самый голос, который шептал ей: «Я не собираюсь спрашивать разрешения... Раздвинь ноги». — Т-ты... — только и смогла выдавить она поперхнувшись, отступая на шаг назад, прямо в воду, не сводя с него расширенных от паники серых глаз. — Документы я делал качественные, — сухо, ледяным тоном констатировал Саймон, игнорируя ее ужас. Его взгляд скользнул с ее побледневшего лица на ребенка, вцепившегося в шею матери. — А вот контрацепция у нас, видимо, подвела. Он сказал это так буднично, так безразлично, словно речь шла о бракованном магазине к винтовке. Изабелла закрыла глаза, ее ноги подогнулись, и она бы упала прямо в прибой, если бы материнский инстинкт не заставил ее устоять ради сына. Монстр нашел их. И монстр знал. Парализующий, липкий ужас сковал Изабеллу. Она отступала в воду, прижимая к себе Дориана, пока ледяные волны Средиземного моря не обхватили ее лодыжки. В ее голове билась только одна мысль, пульсирующая в такт бешеному сердцу: Он пришел за ним. Он пришел забрать его. Для нее Гоуст был Смертью во плоти. Безжалостным палачом, который сломал ей шею Уве, а затем сломал ее саму в заваленном подвале, превратив в инструмент выживания. И теперь этот палач стоял перед ней на залитом солнцем пляже Сан-Джованни-ли-Кути, огромный, темный и абсолютно спокойный. Но Дориан не чувствовал того, что чувствовала мать. Мальчик, выросший в шумной, эмоциональной, пропитанной запахом томатов и любовью синьоры Кармелы траттории, не знал страха перед чужаками. Для него мир был безопасным и добрым местом, где каждый готов угостить его куском пиццы. Даже когда этот гигант в черной одежде и маске заслонил солнце, Дориан лишь на секунду насупил свои светлые, отцовские брови, оценивая габариты незнакомца. А затем, к немому ужасу Изабеллы, его маленькое личико снова озарилось широкой, беззубой улыбкой. На правой щеке отчетливо проступила та самая ямочка. Мальчик заерзал на руках остолбеневшей матери, пытаясь высвободиться, и, когда это не удалось, просто вытянул вперед пухлую, перемазанную соусом ручонку, в которой был зажат изрядно помятый, но всё еще аппетитный кусок сладкого панини с рикоттой. — Синьор! — звонко, на чистом, певучем итальянском с сицилийским акцентом окликнул он Гоуста. — Вуой панини? Миа нонна ло ха фатто! (Дядя, будешь панини? Мне бабушка испекла!) Голос ребенка был чистым, как горный ручей, прорезающим тяжелую, свинцовую тишину между двумя взрослыми. Саймон замер. Его взгляд, до этого холодный и цепкий, сканирующий реакцию Изабеллы, медленно, с легким, почти незаметным недоумением опустился на вытянутую руку малыша. Машина для убийств, британский лейтенант, чьи руки были по локоть в крови террористов и наркокартелей, смотрел на предложенный ему пожеванный кусок булки с рикоттой так, словно это была взведенная граната. В его мире ему предлагали взятки, угрожали ножами, умоляли о пощаде, но никто, никогда за последние пятнадцать лет не предлагал ему еду с такой искренней, обезоруживающей щедростью. Дориан, не дождавшись ответа, непонимающе склонил голову набок, разглядывая черную медицинскую маску, скрывающую нижнюю половину лица гиганта. — Нон хай кальдо кон ла маскера? (Тебе не жарко в маске?) — с искренним детским любопытством продолжил лепетать мальчик, тыча пальцем с остатками томатного соуса в свою собственную щеку. — Иль соле э форте! (Солнце же сильное!) Изабелла судорожно, со всхлипом втянула воздух, пытаясь прижать руку сына к его груди, чтобы он замолчал, не злил монстра. — Дориан, тише... пер фаворе, тише... — зашептала она, ее губы тряслись. Она не сводила расширенных глаз с Саймона, ожидая, что он сейчас взорвется от этого наглого детского щебетания, что он выхватит оружие или ударит. Но Гоуст не двигался. Он смотрел на своего сына. На эту ямочку. На эти упрямые брови. И на эту абсолютно, катастрофически неподходящую его генам сицилийскую открытость. В груди лейтенанта Райли, под броней цинизма и ПТСР, что-то дрогнуло. Не треснуло, но дало микроскопический, болезненный сбой. Этот мальчик был его плотью и кровью, зачатым в самом темном, уродливом акте выживания. И при этом он был... нормальным. Счастливым. Добрым. Он не был сломан, как его отец. Он не был жертвой, как его мать. Саймон медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать резких движений Изабеллы, опустился на одно колено прямо в мокрый песок прибоя. Габариты гиганта уменьшились, оказавшись на одном уровне с глазами ребенка на руках матери. Его огромная, мозолистая ладонь, покрытая застарелыми шрамами от ножевых ранений, плавно поднялась и зависла в миллиметре от предложенного куска панини. Изабелла перестала дышать. Сердце колотилось в горле. Саймон не взял булку. Он лишь едва заметно, двумя пальцами, отодвинул руку малыша в сторону. — Грацие, пикколо, — его итальянский был грубым, ломаным, с тяжелым английским акцентом, прозвучавшим сквозь маску глухо и низко. — Соно пьено. (Спасибо, малыш. Я сыт.) Дориан, ничуть не расстроившись отказом, тут же запихнул остатки панини себе в рот, довольно жуя и продолжая разглядывать странного дядю своими темными, отцовскими глазами. Гоуст перевел взгляд с жующего ребенка на Изабеллу. В ее серых глазах плескался чистый, первобытный ужас загнанного зверя. Она защищала детеныша. — Успокойся, — процедил Саймон по-английски, переходя на родной язык. Его голос снова стал ледяным и требовательным, отсекая детскую непосредственность. — Я пришел не за ним. Я пришел убедиться, что ты не трепешься о Берлине. Ложь. Полуправда, сгенерированная его оперативным мозгом за долю секунды. Он пришел с заданием Прайса. Но теперь, увидев ямочку на щеке Дориана, Призрак понял, что ни один протокол МИ-6 больше не имеет значения. Этот ребенок принадлежал ему по праву крови. И Гоуст собирался забрать эту женщину и этого мальчика под свой личный, тотальный и безжалостный контроль. Саймон Гоуст Райли стоял на одном колене в мокром сицилийском песке, его тяжелый армейский ботинок погружался в набегающие волны. Его лицо, скрытое черной медицинской маской и надвинутой кепкой, находилось на уровне глаз Изабеллы и жующего панини Дориана. Она дрожала. Ее грудь судорожно вздымалась под мокрым купальником, а руки, сжимающие пухлое тельце сына, побелели в костяшках. В ее серых глазах, еще пять минут назад лучившихся итальянским солнцем и безмятежностью, сейчас плескался чистый, первобытный, загнанный в угол ужас. Она не верила ни одному его слову. Для нее он был монстром из заваленного берлинского подвала, человеком без лица, который свернул шею ее первой любви и выпотрошил из нее саму жизнь, оставив взамен лишь фальшивый паспорт и вот этого ребенка. Изабелла сделала еще один крошечный, отчаянный шаг назад, глубже в воду, словно Средиземное море могло защитить ее от гиганта. — Я... я никому ничего не говорила, — прошептала она по-английски. Голос сорвался, превратившись в жалкий, хриплый писк, который перекрывал шум прибоя. В нем звучали слезы, которые она так отчаянно пыталась сдержать перед сыном. — Клянусь. Я забыла Берлин. Я забыла Уве. Я забыла всё. Она судорожно сглотнула, прижимая Дориана к себе так сильно, что мальчик недовольно замычал, пытаясь вырваться, чтобы доесть свою булку. — Теперь... теперь оставь нас, — выдавила она, ее подбородок предательски затрясся. Это была не команда. Это была жалкая мольба жертвы к палачу. — Пожалуйста. Уходи. Ты убедился. Нас здесь нет. Саймон не шелохнулся. Его темные, пустые глаза под козырьком кепки медленно скользнули с ее перекошенного от страха лица на перепачканную томатом щеку Дориана. На ту самую ямочку. На те самые тяжелые, светлые брови. Его кровь. Его гены. Его сын. Оставить их? Развернуться и уйти, как он сделал это три года назад, выгрузив сломанную девчонку из кузова фургона? Доложить капитану Прайсу, что свидетельница Ковальски безопасна, и вернуться в Манчестер к дешевому пиву и бесконечным командировкам ОТГ-141? Рациональный, выжженный войной мозг лейтенанта Райли кричал именно об этом. Это было бы профессионально. Это было бы по протоколу. Дети и женщины — балласт для Призрака. Слабое место. Мишень для картелей и террористов. У него не было права на семью. У него не было навыков быть отцом. Всё, к чему он прикасался, превращалось в пепел и кровь. Но тот, другой Саймон — сломанный, изувеченный ПТСР человек, который вцепился в Изабеллу в бетонной могиле, чтобы доказать Смерти, что он еще жив — сейчас восстал из пепла. Этот Саймон смотрел на смеющегося двухлетнего малыша с упрямым подбородком и понимал одну простую, первобытную вещь. Он не отдаст своего ребенка. Ни Прайсу, ни Изабелле, ни сицилийскому солнцу. Этот мальчик был доказательством того, что Гоуст может не только отбирать жизни, но и создавать их. Саймон медленно, плавно, чтобы не спровоцировать ее на истерику, поднялся с колена в полный свой монументальный рост. Он навис над Изабеллой темной, непреодолимой скалой, заслонив горизонт. — Ты не понимаешь, как работает этот мир, Изабелла, — его голос, низкий, скрежещущий манкунианский бас, прозвучал безжалостно ровно. Никаких эмоций. Только констатация фактов, от которой кровь стыла в жилах. — Тот, кто допрашивал логиста «Stunde Null» в Австрии, уже продал информацию о тебе. Твое имя в списках МИ-6. Капитан Прайс отправил меня сюда, чтобы я пустил тебе пулю в лоб, если ты окажешься болтливой угрозой. Изабелла вскрикнула, зажмурившись, и инстинктивно закрыла голову Дориана рукой, ожидая выстрела. Мальчик, почувствовав панику матери, наконец-то перестал жевать и тревожно заерзал, его темные глаза удивленно распахнулись. — А если тебя нашли британские спецслужбы, — продолжил Гоуст, делая полшага вперед, прямо в набегающую волну, сокращая дистанцию до минимума. — Значит, тебя найдут и недобитые друзья твоего ебаря Уве. Они отрежут голову тебе. И они перережут горло ему. Саймон грубо, безапелляционно ткнул пальцем в кевларовой перчатке в сторону Дориана. — Моему сыну, — впервые за всё время произнес Гоуст эти два слова. Они прозвучали не как признание в любви, а как клеймо собственности. Тяжелое, собственническое, леденящее душу утверждение факта. Изабелла распахнула глаза. Ужас в них смешался с абсолютным, парализующим шоком. Монстр не просто знал. Монстр назвал ребенка своим. — Ты не останешься здесь, — процедил Саймон, его глаза сузились, превратившись в две черные, безжалостные щели. — Синьора Кармела и твоя работа в траттории закончились пять минут назад. Ты собираешь вещи. Ты берешь Дориана. И вы едете со мной на конспиративную квартиру. Он не спрашивал разрешения. Он не предлагал выбора. Он отдавал приказ, подкрепленный угрозой смерти от рук неонацистов и своим собственным, животным правом на ребенка, которого он породил в крови и страхе. И если для того, чтобы защитить свою собственность, ему придется снова сломать Изабеллу — он сделает это, не моргнув и глазом. Воздух над пляжем Сан-Джованни-ли-Кути, еще недавно пахнувший морем и сладкой выпечкой, стал для Изабеллы вязким, удушливым, как бетонная пыль в берлинском подвале. Слова Гоуста — «Моему сыну» — ударили ее с силой локомотива, выбив из легких остатки кислорода. Монстр, разрушивший ее жизнь, стоял перед ней, огромный, темный, закрывающий солнце, и предъявлял права на единственное светлое, что у нее осталось. На ребенка, которого она выносила, родила в муках и воспитала в любви, пряча от его же генов. Паника, первобытный, животный ужас перед этим гигантом без лица, внезапно столкнулась с чем-то другим. С древним, отчаянным материнским инстинктом, который заставил ее вцепиться в Дориана еще крепче. Она вспомнила, как он обошелся с ней три года назад. Грубая, безжалостная сила, сминающая ее тело, холодный расчет, с которым он выбросил ее на обочину Сицилии, как отработанный материал. Этот человек был сломан ПТСР, он был машиной для убийств, не знающей ни жалости, ни нежности. И сейчас эта машина смотрела на ее улыбчивого, доброго мальчика с пугающим, ледяным собственничеством. Изабелла подняла на Саймона глаза. В них больше не было только слепого, парализующего страха. В них зажглась искра отчаянного, обреченного сопротивления загнанной в угол волчицы. — Нет... — прошептала она, мотая головой. Ее голос сорвался, но она заставила себя сделать полшага назад, глубже в воду, уводя Дориана подальше от протянутой руки Гоуста. — Нет. Мы... мы никуда не поедем. Мальчик на ее руках тревожно заерзал, почувствовав дрожь материнского тела, и нахмурил свои светлые, отцовские брови, глядя на гиганта уже без прежней улыбки. — У меня здесь жизнь, — голос Изабеллы окреп, прорываясь сквозь слезы, переходя на истеричный, звенящий шепот. — У меня есть работа. У нас есть дом! Дориан здесь счастлив... он не знает тебя! Ты не имеешь права приходить сюда и забирать нас! Ты... ты просто... Она запнулась, не в силах произнести слово «изнасиловал» перед сыном, даже если тот не понимал по-английски. — Ты выбросил меня! — выкрикнула она, и эхо ее отчаяния потерялось в шуме прибоя. — Оставь нас в покое! Я не отдам тебе его! Для Гоуста этот всплеск материнской истерики был лишь ожидаемым, раздражающим фактором. Гражданские всегда цеплялись за иллюзию контроля и безопасности, даже когда на них был наведен лазерный прицел снайпера. Он не собирался спорить с женщиной, которая отрицала очевидное. Его мозг уже просчитал все вероятности. Если МИ-6 нашла ее, значит, «Stunde Null» тоже могла. И если он оставит их здесь, через неделю Дориан будет лежать в луже крови на полу траттории, а Изабеллу пустят по кругу неонацисты, выбивая информацию о британском спецназовце. Саймон не испытывал к Изабелле ни капли сочувствия. Она была упрямой дурой, которой он спас жизнь дважды — от бомбы Уве и от приказа Прайса на устранение. — Иллюзии, — глухо, скрежещуще констатировал лейтенант. Его глаза под козырьком кепки сузились до двух ледяных, немигающих щелей. — Твой дом — это фальшивый паспорт, который я тебе купил. Твоя работа — это мишень на твоей спине, которую видно из Берлина. Он сделал резкий, тяжелый шаг вперед, сокращая дистанцию так, что Изабелла почувствовала жар, исходящий от его массивного тела сквозь черную футболку. Вода с плеском ударила по его армейским ботинкам. Гоуст не стал тянуть руки к ребенку. Он грубо, властно, мертвой хваткой вцепился в предплечье Изабеллы, впиваясь пальцами в ее золотистую кожу. Хватка была стальной, болезненной, не оставляющей шансов вырваться, точно такой же, как три года назад в подвале. Изабелла тихо вскрикнула от боли, попытавшись отдернуть руку, но он лишь дернул ее на себя, заставляя смотреть прямо в свои пустые глаза над черной маской. — Ты думаешь, я спрашиваю твоего разрешения? — прорычал Саймон прямо ей в лицо, его горячее дыхание обдало ее лоб. Манкунианский акцент стал угрожающим рыком хищника. — Я не соцработник. И мне плевать на твои слезы и твою счастливую сицилийскую жизнь. Дориан, испугавшись резкого движения и вскрика матери, выронил остатки панини в воду и громко, испуганно заплакал, уткнувшись личиком в шею Изабеллы. Детский плач резанул по натянутым нервам Гоуста, но он не ослабил хватку. Наоборот, он придвинулся еще ближе, подавляя Изабеллу своими габаритами, заставляя ее чувствовать свою абсолютную, физическую беспомощность перед ним. — Твой Уве хотел разорвать тебя на куски, — безжалостно, вколачивая каждое слово ей в мозг, произнес лейтенант. — А его дружки сейчас ищут тебя, чтобы закончить работу. Если ты останешься здесь, они убьют тебя. И они убьют моего сына. Он чуть сильнее сдавил ее предплечье. — Я вытащил тебя из ада один раз, Изабелла. И я не позволю своему ребенку сдохнуть из-за твоей тупости, — процедил Гоуст. — Ты сейчас пойдешь, соберешь самое необходимое, и вы сядете в мою машину. Либо ты сделаешь это сама, либо я вырублю тебя здесь, на пляже, закину в багажник, а пацана заберу силой. Выбирай. У тебя десять секунд. Плач Дориана, звонкий и испуганный, смешивался с шумом прибоя, режа слух Гоуста. Мальчик вцепился в мокрый купальник матери, его светлые, пепельно-русые волосы прилипли ко лбу. Он не понимал ни слова по-английски, но чувствовал первобытную, темную угрозу, исходящую от этого гиганта. Изабелла не пыталась вырваться из стальной хватки лейтенанта. Она знала, что это бесполезно. Боль в предплечье, где его пальцы в кевларовых перчатках вдавливались в кожу, отрезвляла, возвращая ее в реальность из сицилийской сказки. Она стояла перед машиной для убийств, перед человеком, который свернул шею ее бывшему парню и изнасиловал ее, чтобы выжить. И этот человек сейчас заявлял права на ее ребенка, угрожая смертью от рук неонацистов. — А с тобой... с тобой мне будет безопаснее? — ее голос дрогнул, но она не отвела взгляд от черных, пустых глаз под козырьком кепки. В ее словах звучала горькая, отчаянная ирония женщины, которой больше нечего терять. — Ты сам сказал... твое ведомство, МИ-6, ищет меня. Они знают, где я. Если они захотят найти меня... они найдут. И твои враги тоже. Она судорожно сглотнула, сильнее прижимая к себе плачущего Дориана. — Ты прячешься за маской, потому что ты сам — мишень, — выплюнула она прямо в лицо Саймону, ее губы затряслись от ненависти и страха. — Ты приведешь их к нам. Ты не спасешь его. Ты просто заберешь нас в свой ад. Гоуст замер. Его челюсти под черной медицинской маской сжались с такой силой, что хрустнули суставы. Ее слова ударили точно в цель, пробив броню цинизма. Она была права. Призрак не был оплотом безопасности. Он был эпицентром шторма. Рядом с ним гибли люди. Его жизнь состояла из зачисток, крови, тайных операций и списков на ликвидацию. Капитан Прайс отправил его сюда с негласным приказом: оценить угрозу и устранить свидетельницу, если она проговорилась. Если Прайс узнает о мальчике, Дориан станет рычагом давления на самого Гоуста. Если о нем узнает картель или террористы... Саймон посмотрел на Изабеллу. Ее серые глаза, полные слез и отчаяния, не просили пощады. Они констатировали уродливый факт: он был для нее таким же монстром, как и Уве. Но потом взгляд лейтенанта опустился на плачущего Дориана. На эту упрямую складочку между светлыми бровями. На ямочку на щеке, перепачканную томатным соусом. Это была его кровь. Единственное живое, не испорченное войной создание, которое он произвел на свет. И мысль о том, что этот ребенок может оказаться в руках британской разведки, в детском доме или, что еще хуже, в руках людей, которых Саймон пытал и убивал годами, вызвала в груди Гоуста темную, удушающую волну первобытной ярости. Он не отдаст его. Ни МИ-6. Ни Прайсу. Ни смерти. — Ты права, — голос Саймона стал тихим, пугающе ровным. Он чуть ослабил хватку на ее предплечье, но не отпустил. — Рядом со мной небезопасно. Он сделал полшага назад, позволяя ей вдохнуть, но продолжал нависать над ней монументальной скалой. — Но без меня ты труп, Изабелла. И он тоже, — процедил Гоуст, не сводя с нее тяжелого взгляда. — Я знаю, как прятать людей так, чтобы их не нашла ни одна разведка мира. Я знаю, как стирать следы. МИ-6 думает, что я прилетел сюда зачищать концы. И я их зачищу. Саймон отпустил ее руку. На загорелой коже остались красные следы от его пальцев. — Мы уезжаем. Сейчас, — скомандовал лейтенант тоном, не терпящим возражений. Он развернулся спиной к морю, указывая подбородком в сторону набережной, где был припаркован его арендованный «Фиат». — У тебя нет выбора. Либо ты едешь со мной и живешь, либо остаешься здесь ждать, пока в тратторию синьоры Кармелы не зайдут ребята с автоматами. Время пошло. Он не стал оборачиваться, проверяя, идет ли она за ним. Он знал, что инстинкт самосохранения и материнская любовь заставят Изабеллу подчиниться. Монстр предложил ей сделку с дьяволом, и у нее не было других вариантов, кроме как подписать ее кровью. Шум прибоя и далекие крики сицилийских чаек казались белым шумом. Изабелла не двигалась с места. Она всё так же стояла по щиколотку в холодной воде, ритмично поглаживая Дориана по пепельно-русым волосам. Мальчик перестал плакать, лишь изредка, судорожно всхлипывая, уткнувшись носом ей в шею и недоверчиво косясь на удаляющуюся гигантскую спину в черной футболке. Гоуст остановился в нескольких метрах от нее, не дойдя до каменистого пляжа. Он медленно повернул голову. Черная маска скрывала нижнюю половину лица, но взгляд из-под кепки был тяжелым и оценивающим. Изабелла не кричала. Ее голос звучал глухо, надломленно, но в нем прорезалась логика человека, который устал бегать вслепую. — Зачем я им? — спросила она, глядя в его пустые глаза. — Прошло почти три года. Уве мертв. Те, кто был на площади — мертвы. Я ни с кем не общалась. Я ничего не знаю об их организации. Чем я для них интересна? Она крепче прижала к себе сына, словно черпая в его тяжести уверенность. — Я обычная официантка с фальшивым паспортом. Я не стою их ресурсов. Ни ресурсов МИ-6, ни ресурсов террористов. Они не станут тратить деньги и людей, чтобы искать меня на Сицилии из-за какого-то проваленного теракта трехлетней давности. Саймон развернулся к ней всем корпусом. Его массивная фигура вновь заслонила солнце. Ему не нравилась эта задержка. Ему не нравилось, что она задает вопросы, на которые он сам едва нашел ответы в кабинете Прайса. Но она имела право знать, почему ее идеальный сицилийский мир только что рухнул. Гоуст засунул руки в карманы джинсов, его поза была расслабленной, но обманчиво опасной — как у сжатой пружины. — Ты не стоишь их ресурсов, — согласился лейтенант, и в его голосе прозвучал холодный, хирургический прагматизм. — Для «Stunde Null» ты никто. Отработанный материал. Слезливая девчонка, которую Уве хотел пустить в расход. Саймон сделал паузу, позволяя словам впитаться в ее сознание. — Но для МИ-6 ты — пробоина в корпусе подводной лодки, Изабелла, — жестко продолжил он. — Три года назад я подал рапорт, что свидетельница Елена Ковальски мертва. Зачищена при ликвидации террористической ячейки. Глаза Изабеллы расширились. Она перестала гладить Дориана. — Неделю назад один из логистов Уве, пойманный в Австрии, начал петь на допросе, чтобы скостить себе срок, — голос Гоуста стал тише, но от этого еще более угрожающим. — Он рассказал британской разведке, что «девушка Уве» выжила при взрыве в квартире и исчезла. Саймон вытащил правую руку из кармана и указал на нее массивным пальцем. — Ты — гражданская, которая видела офицера Оперативно-тактической группы 141 в деле. Ты знаешь мой позывной. Ты видела мои габариты. Ты видела, как я свернул шею человеку на улице. И, что самое паршивое, ты — живое доказательство того, что я, один из лучших оперативников Короны, солгал в официальном рапорте и нарушил протокол безопасности, позволив тебе скрыться. Гоуст шагнул к ней, его тяжелые ботинки захрустели по гальке. — Для капитана Прайса ты не человек. Ты — утечка информации. Угроза уровню секретности. И если МИ-6 знает, что ты жива, значит, кроты из других ведомств или остатки радикалов тоже могут узнать это из слитых досье. А радикалы захотят вытащить из тебя мое описание, чтобы отомстить за Уве. Саймон остановился в полуметре от нее. Он не кричал, но его шепот был страшнее любого крика. — Они не будут тратить миллионы, чтобы найти тебя. Но если кто-то из них окажется на Сицилии и пробьет твое лицо по базе интерпола... они придут в твою уютную тратторию. Они вырвут тебе ногти, чтобы узнать, куда я ушел. А пацана... — взгляд лейтенанта скользнул на Дориана, и в его глазах мелькнула темная, собственническая ярость, — пацана они просто застрелят, чтобы ты была сговорчивее. Гоуст снова посмотрел ей прямо в глаза. — Я прилетел сюда с негласным приказом: найти тебя, оценить угрозу и устранить, если ты трепешься. Я должен был зачистить тебя, Изабелла. Он выдержал тяжелую, свинцовую паузу, позволяя ей осознать, насколько близко она и ее сын стояли к смерти последние полчаса. — Но теперь всё изменилось. Из-за него, — Саймон кивнул на Дориана. — Так что хватит строить из себя аналитика МИ-6. Собирай вещи. Мы уходим. Слова Саймона — ледяные, безжалостные факты, выверенные, как снайперский выстрел — пробили последнюю линию защиты Изабеллы. Она не была аналитиком. Она была матерью-одиночкой, которая мыла посуду и пряталась от призраков прошлого. И теперь этот самый Призрак стоял перед ней на пляже, заявляя, что прилетел на Сицилию с негласным приказом ее убить. Что ее спокойная жизнь была лишь отсрочкой приговора, вынесенного британской разведкой и террористами одновременно. И единственная причина, по которой он сейчас не свернул ей шею, как Уве — это мальчик, прижимающийся к ее плечу. Ее начало мелко, неудержимо трясти. Стресс, скопившийся за последние минуты, прорвал плотину. Ноги подкосились, и Изабелла инстинктивно вцепилась одной рукой в холодное, мокрое запястье Саймона, чтобы не осесть прямо в набегающую волну вместе с тяжелым ребенком. Ее пальцы сжались на жестком ремешке его тактических часов. Гоуст не отдернул руку. Он просто стоял, неподвижный, как монолит, позволяя ей использовать себя как точку опоры, пока ее мир рушился во второй раз. Поехать с ним? Отдать себя и своего сына в руки этого чудовища? Человека без лица, который признался, что солгал своему командованию, а теперь планировал втянуть их в еще более глубокую, кровавую игру в прятки? Человека, от которого ее тело до сих пор по ночам сводило судорогой фантомного страха? Но какой у нее был выбор? Остаться здесь и ждать, пока синьору Кармелу застрелят в ее собственной траттории, а Дориана... От одной мысли об этом Изабелла судорожно, со всхлипом втянула воздух, зажмурившись до боли в глазах. Тишину, нарушаемую лишь плеском воды и ее тяжелым дыханием, снова разорвал детский голос. Дориан, почувствовав, как мать дрожит и цепляется за руку страшного великана, перестал коситься на Саймона исподлобья. Мальчик перевел взгляд с побледневшего лица Изабеллы на черную медицинскую маску, скрывающую шрамы лейтенанта. В его детском, незамутненном войной мозгу не было концепции «убийцы» или «британского спецназа». В его мире люди носили маски, когда болели. Синьора Кармела надевала такую, когда у нее был грипп прошлой зимой, чтобы не заразить его. — Мамма... — тихо, с неподдельной детской тревогой спросил Дориан по-итальянски, дергая Изабеллу за мокрую лямку купальника. Его светлые, пепельно-русые брови снова сошлись на переносице, но теперь в них не было упрямства — только сочувствие. — Чи э куэсто синьор? Э буоно? (Мама, кто этот дядя? Он хороший?) Изабелла распахнула заплаканные глаза, не в силах вымолвить ни слова. Ком в горле стал размером с булыжник. Мальчик, не дождавшись ответа, снова повернул голову к Гоусту. Его темные, отцовские глаза внимательно, по-взрослому серьезно изучали гиганта. — Ли фа мале куалькоза? (У него что-то болит?) — спросил малыш, указывая пухлым, липким от соуса пальчиком прямо на черную маску Саймона. Этот простой, невинный вопрос прозвучал на сицилийском пляже громче взрыва. Саймон Гоуст Райли, человек, чье тело было покрыто десятками шрамов от пуль, ножей и осколков, человек, чья душа сгнила заживо в пыточных картелей, смотрел на своего двухлетнего сына. Мальчишка не видел в нем монстра. Мальчишка видел в нем больного человека, которому нужна маска. У него что-то болит? У Саймона болело всё. Каждую гребаную секунду его жизни. Болели призраки прошлого, болело ПТСР, болела вина выжившего, болела пустота внутри. Но признаться в этом даже самому себе было для него невозможным. Рука Гоуста, за которую цеплялась Изабелла, напряглась. Мышцы под черной футболкой превратились в камень. Он не ответил ребенку. Он не стал играть в доброго дядю. Лейтенант медленно, жестко высвободил свое запястье из дрожащих пальцев Изабеллы, лишая ее опоры. — Идем, — его манкунианский акцент прозвучал глухо, почти механически, обрывая любую попытку на сантименты. — Твоя машина или моя? Мы едем к тебе за вещами. У тебя есть ровно пятнадцать минут, чтобы собрать то, что влезет в одну спортивную сумку. Он развернулся к морю спиной и сделал первый, тяжелый шаг по гальке в сторону дороги, не оглядываясь. Он знал, что она пойдет за ним. Страх за сына, который только что спросил, хороший ли он человек, сделает свое дело. Призрак забирал свою семью в темноту. Пятнадцать минут истекли с военной точностью. Изабелла вышла из служебной двери траттории, сжимая в одной руке лямку набитой до отказа дорожной сумки, а другой судорожно, до побелевших костяшек вцепившись в ладонь Дориана. На ней были простые джинсы и свитер, накинутый поверх выгоревших на солнце волос. Глаза опухли от слез, которые она прятала от сына. Она не смогла даже оставить записку синьоре Кармеле. Женщине, которая приютила ее, которая называла ее дочь, которая научила ее готовить рагу и гладила по волосам, когда она плакала над тестом на беременность. Гоуст категорически запретил любые следы. Изабелла просто вышмыгнула через черный ход, пока синьора ругалась с поставщиками морепродуктов на главной кухне. Ее сицилийский рай закончился так же резко, как и начался. Саймон ждал их в арендованном «Фиате» с тонированными задними стеклами, припаркованном в тени раскидистой пинии в квартале от ресторана. Двигатель работал на холостых оборотах. Лейтенант вышел из машины, молча, без малейших усилий забрал из дрожащих рук Изабеллы тяжелую сумку и швырнул ее в багажник. Дориан, переодетый в чистую футболку и джинсовый комбинезончик, не капризничал. Мальчик не понимал, что его мир только что рухнул. Для него это было неожиданным, интересным приключением. Новая машина. Странный, огромный дядя в маске, у которого «что-то болит». Изабелла усадила сына на заднее сиденье, пристегнув его детским ремнем безопасности, который Гоуст, судя по всему, купил по дороге сюда, просчитав все логистические переменные. Сама она села рядом, вжимаясь в дверцу, словно пытаясь стать невидимой. Саймон захлопнул багажник, сел за руль и плавно вывел машину на трассу, ведущую прочь от побережья. В салоне повисла тяжелая, свинцовая тишина, нарушаемая лишь гулом мотора и шуршанием шин. Гоуст смотрел в зеркало заднего вида. Изабелла смотрела в окно невидящим взглядом, по ее щекам беззвучно катились слезы прощания с Катанией. А между ними, в центре этого удушающего напряжения, сидел двухлетний Призрак-младший. Дориан болтал пухлыми ножками в сандалиях, ничуть не смущенный мрачным водителем. Мальчик вытащил из кармашка комбинезона маленький, потертый пластиковый телефон-игрушку, нажал кнопку, и салон наполнился писклявой, электронной мелодией итальянского детского мультика. Гоуст инстинктивно поморщился под маской. Его слух, натренированный улавливать щелчок затвора за сотню метров, сейчас подвергался пытке дешевым восьмибитным звуком. Но он не произнес ни слова. Он просто вел машину, сжимая руль огромными руками в кевларовых перчатках. Дориан, решив, что музыка недостаточно веселая, звонко, фальшивя на каждой ноте, начал подпевать итальянской песенке про веселого паучка. — Иль раньетто пикколино... сале суль муро... (Маленький паучок... лезет на стену...) — заливался мальчишка, радостно размахивая телефоном в такт мелодии. Его светлые, пепельно-русые волосы подпрыгивали, а на щеке играла та самая отцовская ямочка. Взгляд темных глаз периодически встречался в зеркале заднего вида со взглядом Саймона. Мальчик не отводил глаз, продолжая петь прямо в черную маску гиганта. Для Изабеллы этот детский концерт в машине с ее палачом казался абсурдной, сюрреалистической пыткой. Она закрыла лицо руками, пряча всхлип. Но для Гоуста это было нечто совершенно иное. Впервые в его жизни на заднем сиденье его оперативного транспорта сидел не связанный язык, не тяжелораненый товарищ, харкающий кровью, и не взрывчатка. Впервые там сидел ребенок. Его ребенок. Который пел дурацкую итальянскую песню, совершенно не боясь Смерти, сидящей за рулем. Саймон не улыбался. Он не знал, как это делать. Его лицо под маской оставалось жестким и непроницаемым. Но мышцы его спины, напряженные как стальные тросы, когда он вталкивал Изабеллу в этот кошмар, начали микроскопически расслабляться под этот нелепый, фальшивый детский голосок. Они выехали на автостраду, направляясь в Мессину. Впереди был паром на материковую Италию. А дальше — долгий путь в темноту, в новую, фальшивую жизнь, которую Призрак собирался выстроить вокруг них бетонной стеной.