Stunde Null

Сицилийское солнце, яркое и безжалостное даже в начале весны, заливало узкие, вымощенные желтым камнем улочки деревушки Катания. Воздух густо пах цветущими лимонными деревьями, сухой землей, оливковым маслом и солью Средиземного моря, которое серебрилось где-то далеко внизу. Изабелла — теперь уже Елена Ковальски — стояла на заднем дворе старой траттории, оттирая до блеска огромную алюминиевую кастрюлю из-под соуса. Руки, покрасневшие от агрессивного моющего средства и горячей воды, механически двигали жесткую губку. Она работала по пятнадцать часов в день. Сначала посудомойка, потом чистка овощей, потом мытье полов на кухне. Физическое истощение было ее единственным спасением. Она добровольно загоняла себя до состояния, когда ноги подкашивались, а мозг переставал генерировать мысли. Когда она падала на скрипучую кровать в своей крошечной комнате под крышей, у нее не оставалось сил даже на то, чтобы раздеться. Но ПТСР не лечится усталостью. Оно ждало ночи. Каждую ночь Изабелла просыпалась в холодном поту, сдавленно вскрикивая в подушку. Галлюцинации обрушивались на нее удушающими волнами. В них перемешивались голубые глаза Уве, читающего ей стихи, грохот взрыва в цветочном ларьке и запах красных гвоздик, гниющих под бетоном. А затем, неизменно, приходил он. Огромный, пугающий монстр в белой маске-черепе. Запах пороха и мужского пота. Удушающая теснота подвала. Грубые, мозолистые руки, впивающиеся в ее бедра. Изабелла плакала, задыхаясь от фантомной боли и стыда, чувствуя на себе его тяжесть и неконтролируемое, животное насилие, спасшее их обоих от смерти, но уничтожившее ее душу. Гоуст сдержал слово. Он вывез ее из Германии, как мешок с картошкой в задней части черного фургона. Двое суток ледяного молчания. Он передал ее контрабандистам на юге Италии, сунул им в руки пачку евро и конверт с фальшивым польским паспортом, развернулся и ушел, даже не кивнув на прощание. Ему было абсолютно плевать, сдохнет она здесь от голода или выживет. Она была отработанным материалом. Изабелла не помнила, какой сегодня день недели. Ее жизнь превратилась в монотонный конвейер: работа, сон, слезы. Итальянский язык давался с трудом — она заставляла себя учить базовые фразы, стирая в кровь свой ломаный немецкий и родной украинский, чтобы соответствовать легенде. Она так глубоко погрузилась в попытки стереть из памяти Берлин, что ее организм, переживший колоссальный стресс, начал подавать сигналы, которые Изабелла упрямо игнорировала. Девушка смахнула пот со лба тыльной стороной покрасневшей ладони и тяжело вздохнула, опираясь краем раковины о живот. Ее слегка замутило — резкий запах чеснока и томатной пасты, доносившийся с кухни, внезапно показался невыносимо тошнотворным. Она сглотнула подступивший к горлу ком, списывая это на усталость и недосып. Прошло больше двух месяцев с той роковой рождественской ночи в подвале. Изабелла не обращала внимания на то, что за всё это время ее цикл так и не восстановился. Ее тело, которое она ненавидела за то, что оно предательски ответило на грубость Призрака, хранило тайну, о которой она даже не подозревала. В маленькой, пропахшей мятой и старым кафелем ванной комнате под крышей траттории Изабелла сидела на краю холодной чугунной ванны. В ее дрожащих руках лежал пластиковый тест. Две четкие, яркие красные полоски. Они кричали ей в лицо приговор. Девушка зажала рот рукой, чтобы не завыть в голос. Ее плечи сотрясались от беззвучных, истеричных рыданий. Слезы капали на дешевый линолеум. Это не было стрессом. Внутри нее, в той самой темноте, которую она пыталась забыть, пульсировала новая, чужая жизнь. Дверь тихо скрипнула. Синьора Кармела вошла без стука, неся в руках чашку ромашкового чая. Увидев тест и свернувшуюся в комок девушку, итальянка тяжело вздохнула, поставила чашку на полку и села рядом, обняв Изабеллу за плечи. — Ну, ну, Елена, — проворковала она, гладя ее по спутанным волосам, словно ребенка. — Слезами делу не поможешь. Ребенок — это дар Господа, даже если он приходит не вовремя. Изабелла не могла ей ответить. Она просто захлебывалась паникой, прижимаясь к теплому боку синьоры. — Отец... он знает? — мягко, но настойчиво спросила Кармела, пытаясь заглянуть в заплаканное лицо. — Он остался в Польше? Или здесь, в Италии? Этот простой, человеческий вопрос прозвучал для Изабеллы как удар хлыста. Отец. Она зажмурилась до боли. В ее сознании вспыхнул Уве. Его голубые глаза, светлые волосы, красивые слова. Но это не мог быть он. Ублюдок-террорист всегда педантично пользовался презервативами, словно брезговал оставлять свое семя в беженке. Это был тот. Призрак. Монстр из заваленного подвала. Мужчина, чьего лица она никогда не видела. Чьего настоящего имени она не знала. Огромная, пугающая машина для убийств в белой маске с оскалом черепа. Тот, кто грубо, с животной силой вбил себя в нее, разрывая ее тесноту, чтобы выжить в своей собственной панической атаке. А потом вывез в Италию, сунул фальшивый паспорт и исчез, как дурной сон. Сказать правду синьоре Кармеле означало разрушить легенду «Елены Ковальски из Польши». Означало впустить итальянскую полицию или мафию в ту грязь, от которой Гоуст приказал ей бежать. Изабелла судорожно сглотнула, заталкивая свой ужас глубоко внутрь. Она стерла слезы тыльной стороной ладони и подняла на итальянку покрасневшие, опустошенные глаза. — Мы... мы расстались, синьора, — прошептала она на ломаном итальянском, заставляя свой голос звучать ровно. Ложь давалась тяжело, царапая горло. — Давно. Еще до того, как я приехала сюда. Он не знает. Кармела сочувственно покачала головой, ее лицо смягчилось. В ее мире такие истории не были редкостью — молодые девушки, сбежавшие от плохих парней в поисках лучшей доли. — Ох, Елена. Мужчины бывают глупцами, — вздохнула матрона, сильнее прижимая Изабеллу к себе. — Но ты не одна, слышишь? Ты работаешь у меня. Ты хорошая девочка. Итальянка поцеловала ее в макушку, и в этом жесте было столько искреннего, материнского тепла, что Изабелла снова тихо заплакала, но теперь уже от бессильной благодарности. — Я люблю детей. Мои уже выросли и разъехались, — уверенно, по-хозяйски заявила Кармела, похлопывая девушку по спине. — Мы справимся. Будешь работать на кухне, пока сможешь, а потом поможешь мне с бумагами. Ребенок вырастет сицилийцем, в тепле и с полным животом рагу. Не плачь. Синьора не знала. Она обнимала девушку, думая, что спасает мать-одиночку от разбитого сердца. Она понятия не имела, что Изабелла носит под сердцем ребенка от человека, который был синонимом жестокости. От человека, который изнасиловал ее в бетонной могиле, а затем стер из своей памяти. И Изабелле придется жить с этим знанием каждый день, пока живот будет расти. Жара на Сицилии стала удушающей, липкой и густой. Воздух дрожал над раскаленным асфальтом Пьяцца Дуомо, а листья лимонных деревьев пожухли от солнца. Изабелле было тяжело. На четвертом месяце беременности ее живот начал заметно округляться, натягивая широкие белые фартуки траттории синьоры Кармелы. Токсикоз отступил, но на его место пришла свинцовая, тянущая боль в пояснице и постоянная, выматывающая одышка. Она стояла у плиты, помешивая огромным деревянным веслом кипящий соус, когда Кармела влетела на кухню, размахивая черно-белым снимком УЗИ. Итальянка светилась от радости, ее громкий голос перекрыл шипение масла на сковородках. — Мальчик! О, Санта-Мария, Елена, это мальчик! Здоровый, крепкий сицилиец, я тебе говорю! — синьора обняла Изабеллу за плечи, тыча снимком ей в лицо. — Доктор Росси сказал, всё идеально. Никаких отклонений! Изабелла слабо улыбнулась, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Она посмотрела на зернистое изображение плода. Мальчик. Улыбка сошла с ее лица, сменившись тупым, липким ужасом, который она научилась прятать от окружающих. Она носила под сердцем сына монстра. Мальчика, в чьих венах текла кровь человека, способного голыми руками свернуть шею, сломать кости и выпотрошить врага. Человека, который грубо, с животной силой вбил себя в нее в заваленном подвале, превратив ее тело в инструмент выживания. Каждую ночь, просыпаясь в холодном поту от кошмаров, в которых она задыхалась от запаха пороха и бетонной пыли под тяжестью его огромного тела, Изабелла сжималась в комок, обхватывая свой растущий живот. Она панически боялась, что когда ребенок родится, она увидит в его глазах тот самый пустой, мертвый, ледяной взгляд Призрака из-под белой маски черепа. Но она должна была жить дальше. Ради этого зернистого пятна на снимке. Ради того, чтобы он никогда не стал таким, как его отец. Тем временем. Манчестер, Великобритания. Квартира Саймона Райли. Дождь хлестал по мутным стеклам старой манчестерской квартиры, смывая летнюю грязь с улиц. В комнате было темно, пахло сыростью, застоявшимся сигаретным дымом и дешевым лагером. Единственным источником света служил тусклый экран выключенного телевизора, отражавший уличный фонарь. Саймон Гоуст Райли сидел в глубоком, продавленном кожаном кресле у окна. На нем не было тактической экипировки — только потертые серые спортивные штаны и черная футболка, натянутая на массивный, покрытый шрамами торс. Балаклаву он стянул до подбородка, обнажив тяжелые челюсти, глубокие тени под глазами и короткую, жесткую щетину. Он глубоко затянулся дешевой сигаретой, огонек которой на секунду осветил его жесткое, пустое лицо. Дым с шипением вырвался из его ноздрей, растворяясь в полумраке. Саймон взял с журнального столика наполовину пустую банку пива и сделал длинный, механический глоток. Его мозг, выжженный годами бесконечной мясорубки, находился в режиме ожидания между миссиями. Оперативно-тактическая группа 141 сейчас зализывала раны после тяжелой операции на Ближнем Востоке. Гоуст получил три недели обязательного отпуска — время, которое он ненавидел больше всего на свете. Без приказов, без стрельбы, без адреналина демоны ПТСР начинали скрестись в его черепную коробку изнутри. Дело «Stunde Null» было закрыто и похоронено в архивах МИ-6 полгода назад. Рождественский теракт на Жандарменмаркт предотвращен. Архитектор Уве ликвидирован. Ячейка зачищена немецкими спецслужбами по наводке британцев. Изабелла из Харькова... «Елена из Польши». Саймон покрутил теплую банку пива в огромной, мозолистой руке. Он помнил, как высадил ее на пыльной сицилийской обочине, передав контрабандистам. Помнил ее сломанный, пустой взгляд, когда она укутывалась в его тактическую куртку в фургоне. Помнил запах ее дешевого шампуня, смешанный с запахом раздавленных гвоздик, и то, как ее тело предательски, влажно отвечало на его грубые толчки в бетонном гробу. Он использовал ее как кусок мяса, чтобы не сойти с ума в приступе панической атаки, а затем выбросил на свалку истории, обеспечив фальшивыми документами в качестве выходного пособия. Лейтенант затушил окурок о край железной пепельницы. Ему не было стыдно. У него не было совести, чтобы испытывать вину. Он спас ей жизнь, вытащив из ловушки ее собственного парня-террориста. Изнасилование было лишь физиологической платой за спасение. По крайней мере, так он объяснял это своему воспаленному рассудку. Саймон не знал и не собирался узнавать, что с ней стало. Она была вычеркнута из уравнения. Для машины убийств по имени Гоуст она просто перестала существовать в ту секунду, когда закрылись двери итальянского фургона. В маленькой, выбеленной известью палате местной клиники, под мерное жужжание медицинских приборов, Изабелла лежала на узкой кровати, тяжело, прерывисто дыша. Волосы прилипли ко лбу от пота, губы были искусаны в кровь после долгих, изматывающих часов родов. Синьора Кармела стояла рядом, крепко сжимая ее бледную, дрожащую руку, и что-то быстро, ободряюще шептала на сицилийском диалекте, вытирая влажным полотенцем лицо девушки. Внезапно тишину разрезал громкий, требовательный плач новорожденного. Итальянка-акушерка, улыбаясь, положила на грудь Изабеллы крошечный, красный, сморщенный сверток, завернутый в больничную пеленку. — Bellissimo bambino, Elena, — проворковала врач, перерезая пуповину. — Настоящий богатырь. Четыре килограмма. Изабелла не слышала итальянских слов. Ее мир сузился до этого теплого, пульсирующего комочка, который инстинктивно тыкался ей в грудь, пытаясь успокоиться. Она дрожащими пальцами дотронулась до его крошечной спинки, чувствуя, как внутри нее рушится стена ледяного ужаса, которую она выстраивала все эти девять месяцев. Это был не монстр. Это был ее сын. Она медленно, боясь дышать, отвела край пеленки, чтобы посмотреть на его лицо. Изабелла никогда не видела лица Гоуста. Для нее он был гигантской черной тенью с белым оскалом черепа. Но сейчас, глядя на младенца, она поняла, чья кровь течет в его венах. Мальчик не был похож на нее. У него не было ее мягких, тонких черт лица. У него был тяжелый, выдающийся вперед подбородок, широкий лоб и светлые, пепельно-русые пушки волос. И когда малыш на секунду перестал плакать и открыл темные глаза, Изабелла судорожно сглотнула. Это был профиль того самого человека из бетонного подвала. Но в глазах младенца не было ничего пугающего. Только чистая, беззащитная потребность в тепле. Слеза скатилась по щеке Изабеллы, капнув на пеленку. Это были слезы сложного, удушающего клубка любви и страха. Она ненавидела того, кто сделал ей этого ребенка, но она уже не могла ненавидеть самого малыша. — Как назовешь богатыря, Елена? — ласково спросила Кармела, умиленно глядя на младенца. Изабелла прижала ребенка к себе крепче. — Дориан, — хрипло, сорванным голосом прошептала она. Имя для новой жизни. — Его зовут Дориан Ковальски. Осень. Дориан рос крупным, улыбчивым и на удивление ласковым ребенком. В свои неполные два года он был всеобщим любимцем в траттории синьоры Кармелы. Пока его мать, Изабелла, сидела за конторкой, сводя дебет с кредитом, мальчишка, перепачканный в муке и томатном соусе, носился по кухне, звонко хохоча. Он обожал синьору Кармелу, которую называл «нонна», и та отвечала ему взаимностью, тайком подкармливая его сладкими панини и кусками еще горячей пиццы прямо из печи. У него были тяжелые, отцовские черты лица и пепельно-русые волосы, но характер достался совершенно иной. Дориан был открытым, добрым и тянулся ко всем подряд. Он любил обнимать Изабеллу за шею своими пухлыми ручками, утыкаясь носом ей в плечо, когда она забирала его вечером в их маленькую комнатку. Для Изабеллы он стал смыслом жизни. Единственным светлым пятном, не дающим ей сойти с ума от кошмаров, которые всё еще мучили ее по ночам. Глядя на то, как ее сын довольно жует корку от пиццы, она молилась только об одном: чтобы гены монстра в балаклаве никогда не проснулись в этом чудесном, светлом мальчике. Ее жизнь вошла в тихую, безопасную колею. Документы на имя Елены Ковальски не вызывали подозрений. Берлин казался дурным, далеким сном. Она не знала, что этот сон уже выехал за ней. Тем временем. База ОТГ-141. Херефорд, Великобритания. Капитан Джон Прайс бросил на стол серую пластиковую папку. Фотография Изабеллы из старого досье немецкой полиции смотрела на Саймона Райли. Спустя почти три года после теракта на Жандарменмаркт, во время допроса одного из логистов «Stunde Null», экстрадированного из Австрии, всплыла неприятная деталь. Террорист проболтался о «девушке Уве из Харькова», которая выжила при взрыве на конспиративной квартире и исчезла. Для Прайса это означало брешь в безопасности. Гражданская, видевшая Гоуста в работе, была ходячей угрозой секретности ОТГ-141. Ее могли найти остатки неонацистов. Ее нужно было найти, допросить и, при необходимости, устранить. Гоуст стоял перед столом Прайса, огромный, неподвижный, как статуя. Он выслушал отчет молча. — Ты сказал, что она мертва, Саймон, — жестко произнес Прайс. — Ты солгал в рапорте. Зачем? Гоуст не дрогнул. Его голос прозвучал как скрежет металла по камню: — Она была отработанным материалом. Слепая, тупая гражданская. Я вывез ее на Сицилию и сдал контрабандистам. Она не угроза. — Она свидетель, Гоуст. И она в списках «Stunde Null», — отрезал Прайс. — Елена Ковальски. Катания, Сицилия. Лети туда. Найди ее. Оцени угрозу. Если она трепется... ты знаешь протокол. Саймон взял папку. Внутри него не шевельнулось ни единой эмоции. Приказ есть приказ. Он возвращался на Сицилию. Возвращался за девчонкой, которую грубо трахнул в подвале и выбросил на обочину жизни. И если она оказалась слишком болтливой, он пустит ей пулю в лоб, не моргнув и глазом. Саймон Гоуст Райли ненавидел возвращаться к незаконченным делам. Еще больше он ненавидел возвращаться к людям, которые ассоциировались у него с потерей контроля. Для него девчонка из Харькова, влюбленная дура, плакавшая по ублюдку-террористу, была живым напоминанием о том дне, когда его собственная психика дала трещину. Она раздражала его своей наивностью, слезами и тем, как легко она сломалась в заваленном подвале. Он взял ее силой, выжал из нее свой животный страх и выбросил на обочину жизни, будучи уверенным, что больше никогда не увидит ее испуганных серых глаз. А теперь капитан Прайс заставлял его копаться в этом грязном белье снова. Гоуст сошел с трапа самолета в аэропорту Фонтанаросса. На нем не было тактической экипировки с шевронами Юнион Джека — только плотные джинсы, тяжелые ботинки, черная футболка, натянутая на массивные плечи, и неприметная кепка, низко надвинутая на лоб. Нижнюю часть лица, по привычке, закрывала черная медицинская маска, скрывающая шрамы. Он сливался с толпой туристов, хотя его пугающие габариты заставляли сицилийцев инстинктивно расступаться. Лейтенант арендовал неприметный «Фиат» и, сверившись с координатами из папки Прайса, направился к побережью. Траттория синьоры Кармелы находилась недалеко от каменистого пляжа Сан-Джованни-ли-Кути. Саймон припарковал машину в квартале от цели. Он не собирался врываться внутрь. Сначала — наблюдение. Оценка угрозы. Выявление контактов. Если за прошедшие три года Елена Ковальски обзавелась связями с криминалом или засветила историю про «Stunde Null» и британского спецназовца — он придет за ней ночью. Тихо и без свидетелей. Гоуст занял позицию на террасе заброшенного кафе через дорогу, откуда открывался идеальный вид на задний двор траттории и полоску пляжа. Он достал тактический бинокль. Около четырех часов дня дверь служебного выхода открылась. В окулярах бинокля Саймон увидел Изабеллу. Она изменилась. Больше не было той худой, изможденной, запуганной девчонки в порванных ботинках. Она поправилась, ее движения стали уверенными, женственными. Волосы, собранные в небрежный пучок, выгорели на сицилийском солнце. Она была одета в простое летнее платье, а на лице играла легкая, теплая улыбка, какой Гоуст никогда у нее не видел. Она несла в руках пляжную сумку и корзинку для пикника. Саймон чуть сместил фокус бинокля, ожидая увидеть рядом с ней мужчину. За три года красивая, молодая женщина вполне могла выйти замуж за местного рыбака или повара. Но из дверей выбежал не мужчина. Из дверей выбежал ребенок. Крупный, крепко сбитый мальчишка лет двух в коротких шортиках и футболке, перепачканной томатным соусом. Он звонко, заливисто смеялся, сжимая в пухлой руке надкусанный кусок сладкого панини. Мальчик подбежал к Изабелле и с разбегу обхватил ее за колени, что-то радостно лепеча на быстром, птичьем итальянском. Изабелла рассмеялась в ответ — искренне, глубоко — и, наклонившись, подхватила тяжелого малыша на руки, целуя его в измазанную соусом щеку. Гоуст замер на террасе заброшенного кафе. Пальцы лейтенанта, сжимающие бинокль, рефлекторно напряглись так, что пластик жалобно скрипнул. Мозг офицера разведки, привыкший анализировать угрозы за доли секунды, сейчас дал сбой, столкнувшись с переменной, которой не было ни в одном досье. Ребенок. Мальчик. Возраст — около двух лет. С учетом времени беременности... дата зачатия попадала ровно в тот месяц, когда произошел теракт на Жандарменмаркт. Саймон опустил бинокль. В его груди, где обычно находился ледяной, расчетливый прагматизм, внезапно образовался тяжелый, холодный вакуум. Он помнил, как Уве педантично пользовался презервативами — Изабелла сама говорила ему об этом на допросе, когда вспоминала чеки из аптек, рыдая в кузове черного фургона. А затем он вспомнил бетонный подвал цветочного магазина. Стук собственного пульса. Запах пыли. И то, как он, не контролируя себя от животного страха смерти, грубо, наживую вколотил себя в нее, разрядившись глубоко внутри, чтобы доказать себе, что он жив. Гоуст снова медленно, почти механически поднес бинокль к глазам. Изабелла посадила мальчика на песок у кромки воды и начала доставать из корзинки игрушки. Малыш, смеясь, отвернулся от моря и посмотрел прямо в сторону улицы, щурясь от солнца. В окулярах бинокля Саймон увидел его лицо. И мир лейтенанта Райли, выстроенный на крови, протоколах и отсутствии привязанностей, рухнул с оглушительным, беззвучным грохотом. Мальчик был слишком далеко, чтобы разглядеть цвет глаз, но черты лица... Упрямый, тяжелый, выдающийся вперед подбородок. Широкий, массивный лоб. И светлые, пепельно-русые волосы, так непохожие на темные локоны Изабеллы. Это был не сицилиец. Это был не сын немецкого неонациста Уве. Это был его профиль. Его гены. Его кровь, воплощенная в маленьком, смеющемся ребенке с куском панини в руке. Саймон Гоуст Райли, Призрак, не оставляющий следов, человек, чье имя было стерто из баз данных, только что понял, что оставил в этом мире самый главный след из возможных. Он смотрел на собственного сына, зачатого в грязи и припадке паники. Нет. Не может быть. Эта мысль, резкая и инстинктивная, как защитный рефлекс, прошила воспаленный мозг Гоуста. Отрицание — первая стадия любого шока, и офицер британского спецназа, повидавший тысячи смертей, сейчас цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Совпадение. Ошибка. Изабелла могла спать с кем угодно до Уве или после приезда на Сицилию. Мало ли светловолосых туристов или эмигрантов с тяжелым подбородком. Генетика — сложная штука, иногда выкидывающая странные фортели. Саймон резко опустил бинокль. Дыхание под черной маской стало тяжелым, прерывистым, почти таким же, как в том бетонном подвале три года назад. Ему нужно было подойти ближе. Ему нужны были факты, а не домыслы, рожденные оптикой с расстояния ста метров. Он быстро, по-военному бесшумно спустился с террасы заброшенного кафе, пересек узкую дорогу, лавируя между редкими автомобилями, и слился с немногочисленной толпой местных жителей на набережной Сан-Джованни-ли-Кути. Черная кепка, маска, широкие плечи — он выглядел как турист, пытающийся не сгореть на южном солнце, или как телохранитель мафиози в увольнении. Но его шаги были хищными, целеустремленными. Гоуст приблизился к пляжу, остановившись в тени старой, покосившейся лодочной будки, метрах в пятнадцати от Изабеллы. Девушка сидела на пледе спиной к нему, подтянув колени к груди. На ней был простой купальник, и ветер играл ее выгоревшими волосами. Она не подозревала о присутствии Смерти за своей спиной. Ее внимание было полностью поглощено ребенком. Мальчик, заливисто, звонко хохоча, носился по кромке прибоя. Теплая средиземноморская вода плескалась вокруг его пухлых щиколоток. Он топал ногами, поднимая фонтаны брызг, и что-то радостно, на смеси детского лепета и итальянского, кричал матери. Саймон стоял неподвижно, как гранитная скала. Его глаза, холодные и цепкие, впились в лицо ребенка. С этого расстояния оптических иллюзий быть не могло. И отрицание Гоуста начало трескаться, осыпаясь кусками, как штукатурка после взрыва. Светлые, пепельно-русые волосы — не сицилийские, не славянские. Тяжелая, упрямая линия челюсти, которая у взрослого мужчины превратится в рубящий профиль. И глаза. Темные, глубокие, смотрящие исподлобья даже когда малыш смеялся. Но последним гвоздем в крышку гроба его сомнений стала деталь, о которой не знал никто, кроме самого Саймона и тех, кто видел его без балаклавы еще до службы в спецназе. Мальчик споткнулся о небольшой камень, плюхнулся попой на мокрый песок, но вместо слез снова заливисто расхохотался, поворачивая перепачканное лицо к Изабелле. В этот момент на его правой, пухлой детской щеке отчетливо проступила глубокая, характерная ямочка. Та самая ямочка, которая была у Саймона Райли с рождения. Та самая, которая сейчас пряталась под тканью черной маски на его собственном, покрытом шрамами лице. Сердце лейтенанта, привыкшее биться ровно даже под шквальным огнем, пропустило удар. А затем еще один. В груди разлился ледяной, парализующий холод, смешанный с чем-то тяжелым, удушающим и темным. Это был не сицилиец. Это был не сын Уве. Это был Призрак-младший. Ребенок, зачатый в грязи, страхе и насилии, пока его отец вытаскивал себя из приступа, вколачиваясь в тело испуганной девчонки. Гоуст медленно, словно во сне, сделал полшага назад, глубже в тень лодочной будки. Воздух Сицилии внезапно стал для него невыносимо тяжелым, как земля в заваленном подвале. Он смотрел на этого смеющегося малыша, и в его мозгу со страшным скрежетом перестраивались все координаты мироздания. Задание капитана Прайса было простым: найти свидетеля Елену Ковальски, оценить угрозу и устранить при необходимости. Но протоколы МИ-6 и ОТГ-141 не предусматривали инструкций на случай, если угрозой окажется мать твоего собственного, незадокументированного сына.