Stunde Null

Жандарменмаркт заполнялся рождественской суетой, смехом и запахом выпечки, создавая идеальный, сюрреалистический контраст с темными мыслями Уве, стоявшего у кузова белого фургона. Он облокотился на металлический борт, наблюдая за тем, как его «техники» деловито разгружают пустые колонки, создавая видимость работы. Пальцы в кармане куртки рассеянно поглаживали гладкий пластик модифицированного телефона-детонатора. Уве не был фанатиком в классическом понимании этого слова. Он не кричал лозунгов на углах и не брил голову. Он был хладнокровным, расчетливым архитектором нового порядка, для которого люди были лишь статистикой или инструментами. Но Изабелла была для него чем-то вроде забавной, почти приятной игрушки на время подготовки операции. Блондин слегка усмехнулся, вспомнив ее испуганный, доверчивый взгляд, когда он впервые заговорил с ней в кафе. Девушка из разрушенного города, одинокая, оторванная от корней, без защиты и опыта. Она была идеальным, податливым пластилином. Склеить ее не составило ни малейшего труда: пара вечеров, стихи Гейне, дежурные букеты дешевых красных гвоздик — и она смотрела на него с обожанием божества. Уве помнил их первую ночь в ее крошечной съемной комнатке в Кройцберге. Она так дрожала, когда он расстегивал ее блузку. Ее неловкие, смущенные прикосновения, ее румянец, когда он понял, что он у нее первый. Для идеологически выверенного арийца из «Stunde Null» лишить девственности славянскую беженку было актом презрительного самоутверждения, демонстрацией превосходства. Он брал ее аккуратно, играя роль чуткого любовника, наслаждаясь ее слезами боли, сменившимися тихими вздохами привязанности. Она отдала ему всё, наивно полагая, что он ее спаситель в чужой стране. А он в ту же ночь, пока она спала у него на плече, прикручивал таймер к СВУ под полом своей берлоги. — Бедная, глупая Иза, — едва слышно, почти с нежностью пробормотал Уве по-немецки, глядя на шпиль Французского собора. Ее смерть от взрыва в квартире должна была стать идеальным, чистым концом этой маленькой пьесы. Она погибла бы, думая, что он ее любит, и унесла бы с собой в могилу любую связь между ним и рождественским терактом. — Уве, мы закончили с пустышками, — голос старшего техника вырвал его из воспоминаний. — Фургон останется здесь, запертым. Охрана сцены наша. Полиция периметра проверила документы полчаса назад, больше не сунутся. Блондин отстранился от борта фургона, смахнув невидимую пылинку с плеча куртки. — Отлично. Я уезжаю на точку контроля, — ровно произнес Уве, доставая ключи от арендованного седана, припаркованного в квартале от площади. — Как только хор выйдет на сцену и соберет максимальную плотность толпы перед барьерами... я отправлю сигнал. Выдвигайтесь по готовности, не привлекайте внимания. Он развернулся, чтобы уйти с площади, слиться с толпой туристов и исчезнуть из Берлина навсегда, оставив после себя лишь кратер и сотни разорванных тел. Но его идеальный план, выверенный до секунды, дал трещину еще ночью. И эта трещина, в виде двухметрового, разъяренного офицера британского спецназа, сейчас шла по его следу. Гоуст стоял на крыше здания, прилегающего к площади Жандарменмаркт. Ледяной ветер трепал полы его тяжелой тактической куртки. Изабелла сидела у вентиляционной трубы в нескольких метрах позади него, всё еще сжавшись в комок, бледная как смерть. Саймон привел ее сюда не из жалости. Она была его страховкой на случай, если блондин снова сменит внешность или попытается затеряться в толпе. Она должна была указать на него пальцем. Саймон прижал к глазам мощный тактический бинокль, сканируя периметр сцены. Сотни людей. Полиция. Гирлянды. И белый фургон с надписью «Аренда звука», припаркованный в слепой зоне за декорациями. Объектив бинокля резко дернулся и замер, поймав в фокус высокого блондина в черной куртке, отходящего от фургона. — Иди сюда, — не оборачиваясь, хрипло скомандовал Гоуст. Изабелла вздрогнула, но подчинилась, на подгибающихся ногах подойдя к краю крыши. Саймон грубо всунул бинокль ей в руки и развернул ее плечом к площади, указывая направление массивным пальцем в кевларовой перчатке. — Три часа от сцены. Черная куртка. Это он? Изабелла прижала окуляры к заплаканным глазам. Ее руки задрожали так сильно, что изображение запрыгало. На мгновение она увидела до боли знакомый профиль. Тот самый Уве, который был ее первым мужчиной. Тот самый Уве, который сейчас улыбался, оставляя за собой машину, полную взрывчатки. — Да... — сорванным шепотом выдохнула она, и бинокль чуть не выпал из ее рук. Саймон перехватил оптику и повесил ее на грудь. В его пустых, холодных глазах под маской-черепом не было ни торжества, ни радости. Только математика смерти. — Оставайся здесь, — процедил лейтенант, вытаскивая из набедренной кобуры модифицированный пистолет с глушителем и проверяя патронник. — Если я не вернусь через полчаса, спускайся и беги в полицию. Скажешь им, что в белом фургоне за сценой бомба. Он развернулся и бесшумной тенью скользнул к пожарной лестнице, растворяясь в берлинском утре. Призрак начал свою охоту. Спуск с крыши занял у Гоуста меньше минуты. Он двигался по пожарной лестнице в слепой зоне камер наблюдения, сливаясь с серыми тенями старых берлинских стен. Утренний мороз обжигал легкие, но под флисовой кофтой и тактическим жилетом тело лейтенанта горело ровным, расчетливым жаром хищника, вышедшего на финальный бросок. Саймон спрыгнул на брусчатку узкого переулка, примыкающего к Жандарменмаркт. Шум рождественской ярмарки — смех, музыка, звон бокалов с глинтвейном — обрушился на него густой волной, перекрывая звук его тяжелых, пружинистых шагов. Идеальное прикрытие для ублюдка. И идеальное прикрытие для Призрака. Гоуст накинул поверх тактического снаряжения темную, неприметную куртку с капюшоном, скрывающую оружие и подсумки, но балаклаву с черепом снимать не стал. Он лишь надвинул капюшон глубже, превратившись в огромную, безликую фигуру, пробирающуюся сквозь толпу туристов на окраине площади. Его взгляд, холодный и сфокусированный, сканировал периметр, выхватывая черный силуэт Уве, который быстро, но без паники удалялся от сцены по направлению к Фридрихштрассе. Террористы «Stunde Null» были сильны дисциплиной и взрывчаткой. Но в ближнем бою, когда их выдергивали из стаи, они превращались в обычных трусов. Уве был архитектором, мозгом, который прятался за спинами исполнителей. Он был уверен, что Изабелла мертва, засада в квартире уничтожена, а его план безупречен. Это была его главная, фатальная ошибка. Самоуверенность убивает быстрее пули. Саймон ускорил шаг, лавируя между палатками с сувенирами. Он не собирался устраивать перестрелку на площади, полной гражданских. Ему нужно было отрезать голову змее до того, как она нажмет на кнопку, и сделать это тихо. Уве свернул с шумной Жандарменмаркт в относительно тихий, узкий проулок, ведущий к подземной парковке, где он оставил свой арендованный седан. Блондин достал из кармана телефон-детонатор, проверяя сигнал сотовой связи. Он не услышал шагов. Гоуст двигался с пугающей бесшумностью для своих габаритов. Когда Уве остановился у металлической двери, ведущей на лестничную клетку паркинга, и потянулся за ключами, огромная тень отделилась от стены прямо у него за спиной. Инстинкт самосохранения заставил блондина обернуться, но было слишком поздно. Массивная рука в кевларовой перчатке с силой захлопнула ему рот, одновременно перекрывая дыхание и запрокидывая голову назад так резко, что шейные позвонки опасно хрустнули. Вторая рука Гоуста мертвой хваткой вцепилась в запястье Уве, сжимающее телефон, и вывернула его под неестественным углом. Блондин захрипел от боли, попытавшись ударить нападающего ногой, но Саймон просто впечатал его всем своим весом в тяжелую металлическую дверь. Удар выбил из Уве остатки кислорода. Гоуст не стал тратить время на разговоры. Он был не из тех, кто читает злодеям мораль перед смертью. Одним коротким, безжалостным движением лейтенант сломал ему запястье. Хруст кости прозвучал громче, чем щелчок ключа. Уве завыл в ладонь Саймона, его пальцы разжались, и телефон-детонатор с глухим стуком упал на бетонный пол. Гоуст тут же пнул его тяжелым ботинком в дальний угол проулка. — Думал, ты самый умный, арийский кусок дерьма? — прорычал Саймон прямо в ухо корчащемуся террористу. Его голос, искаженный маской, вибрировал чистой, первобытной ненавистью. Низкий манкунианский акцент резал слух, как зазубренное лезвие. — Твоя подружка из Харькова передает тебе привет. Глаза Уве расширились от абсолютного, неконтролируемого животного ужаса. Услышав про Изабеллу, он понял, что перед ним не полиция. Перед ним тот, кто выжил в заминированной квартире. Тот, кто пришел за его скальпом. В этот момент вся спесь «архитектора» испарилась, оставив лишь жалкого, обосравшегося от страха труса. Саймон убрал руку с его рта, но тут же грубо перехватил блондина за горло, приподнимая над землей, так что носки ботинок Уве едва касались бетона. — Как отключить фургон у сцены? — холодно, без малейшей эмоции спросил Гоуст, доставая свободной рукой тактический нож. Черное, матовое лезвие уперлось блондину прямо под подбородок, прокалывая кожу. — П-пошел ты... — прохрипел Уве, цепляясь сломанной рукой за бронированное предплечье лейтенанта, тщетно пытаясь ослабить хватку. Саймон даже не моргнул. Он чуть надавил лезвием, пуская первую каплю крови, которая медленно покатилась по шее террориста. — Ты не герой-мученик, Уве, — констатировал Призрак тоном патологоанатома. — Ты ссыкливый ублюдок, который прячется за пустыми колонками и наивными девчонками. У тебя десять секунд, прежде чем я перережу тебе голосовые связки и оставлю захлебываться собственной кровью на этой парковке. Код отмены или частота детонатора. Сейчас. Лезвие ножа вошло на миллиметр глубже. Уве заскулил, почувствовав, как обжигающая боль и липкая кровь стекают за воротник его модной черной куртки. В глазах блондина, еще пять минут назад смотревших на мир с презрительным превосходством, теперь плескалась только паника. Он сломался. Как Гоуст и предсказывал. Уве захрипел, отплевываясь кровью. Его лицо побледнело, а сломанное запястье безвольно болталось вдоль тела. Животный страх сковал его внутренности, но фанатизм — ядовитый, промывающий мозги паразит — попытался взять верх в последнюю секунду. Он понимал, что этот монстр в маске его не отпустит. — Ты думаешь... что сможешь нас остановить? — просипел блондин, скаля окровавленные зубы в жалкой, перекошенной от боли усмешке. Его голубые глаза лихорадочно блестели. — Не остановишь. Идея наша жива. Вы еще увидите... вы все увидите, что впустили грязь в свой дом! Европа захлебнется в крови из-за таких, как вы... Для Гоуста этот пафосный, идеологический высер был лишь белым шумом. Он слышал подобные речи сотни раз: от радикалов на Ближнем Востоке, от картелей в Южной Америке, от русских ультранационалистов. Для него все эти «идеи» не стоили и пустой гильзы. Лейтенант смотрел на него пустыми, мертвыми глазами сквозь прорези балаклавы. В них не было ни гнева, ни желания спорить. Только абсолютная, ледяная скука мясника перед тушей. — Я не политик, — глухо, ровно отозвался Саймон, чуть ослабив давление лезвия под подбородком Уве, чтобы тот мог говорить, но не ослабляя стальную хватку на его горле. — Мне плевать на Европу. Мне плевать на твою идею. Меня волнует только фургон. Гоуст приблизил свое лицо так близко к лицу террориста, что Уве мог почувствовать запах пороха и сигарет, исходящий от маски. — Ты сдохнешь здесь, как собака, на обоссанном бетоне парковки, — голос Призрака понизился до угрожающего, скрежещущего шепота. — Твои «братья» даже не найдут твоего тела. А если этот фургон взорвется, я лично найду каждого члена «Stunde Null» в этом городе и выпотрошу их так же, как выпотрошу тебя сейчас. Саймон не блефовал. Его рука, державшая нож, внезапно пришла в движение. Он не стал резать горло. Одним точным, хирургическим, коротким ударом он вогнал черное лезвие в бедро Уве, пробивая джинсы и глубоко вонзаясь в мышцу, в сантиметре от бедренной артерии. Блондин издал пронзительный, сдавленный вопль, который Гоуст тут же заглушил, снова захлопнув ему рот тяжелой ладонью. Глаза Уве едва не вылезли из орбит от болевого шока. — Код, — ледяным тоном повторил лейтенант, с силой провернув нож в ране. Хруст рвущейся мышечной ткани прозвучал отвратительно громко. — Или следующий удар будет в колено. Ты будешь истекать кровью минут пятнадцать. Болезненно и очень долго. Фанатизм Уве рассыпался в прах, столкнувшись с чистым, прикладным садизмом профессионала. Идея не могла защитить его от того факта, что кусок холодной стали прямо сейчас разрывал его ногу. Уве замычал в ладонь Саймона, судорожно кивая головой. По его щекам покатились слезы животной боли и капитуляции. Гоуст медленно убрал руку с его рта. — Т-таймер... — задыхаясь и захлебываясь слюной, выдавил блондин, его взгляд был прикован к рукоятке ножа, торчащей из его бедра. — В фургоне... таймер дублирующий. Если нет сигнала, он сработает сам... в восемь вечера. — Как его отключить? — отчеканил Гоуст, не вынимая ножа. — П-под водительским сиденьем... красная коробка. Тумблер... просто переключить вниз. Оцепление... оцепление у сцены не пустит тебя. Там мои люди... Саймон получил то, что хотел. Ублюдок выложил всё, сломавшись от одного удара в бедро. Обычный трус, который играл в бога. Лейтенант выдернул нож из ноги террориста. Уве снова вскрикнул, оседая по стене, оставляя на ней кровавый след, когда Гоуст отпустил его горло. Блондин зажимал рану здоровой рукой, скуля и трясясь. — Ты... ты обещал... — прохрипел он, глядя снизу вверх на гигантскую фигуру в маске черепа. — Я ничего тебе не обещал, — сухо отрезал Саймон. Он брезгливо вытер окровавленное лезвие о куртку Уве. Затем одним плавным, отработанным движением Гоуст шагнул к террористу, схватил его за волосы и с глухим хрустом, не требующим усилий, свернул ему шею. Тело Уве обмякло на асфальте, как мешок с мусором. Пустые голубые глаза, еще недавно смотревшие на мир с презрением, уставились в серую кирпичную стену. Саймон не задержался ни на секунду. Он перешагнул через труп, поднял с земли телефон-детонатор и раздавил его тяжелым армейским ботинком в пыль. Часы показывали семь тридцать вечера. У него было полчаса, чтобы прорваться через охрану «Stunde Null» к белому фургону. Призрак растворился в тенях переулка, направляясь обратно к площади Жандарменмаркт, оставляя за собой лишь труп и запах крови. Гоуст вернулся на площадь Жандарменмаркт за двадцать минут до восьми. Толпа туристов и берлинцев стала еще плотнее. Воздух гудел от смеха, звона кружек с глинтвейном и предвкушения праздника. На сцене уже настраивали микрофоны для хора беженцев. В сотне метров от них, скрытый декорациями, стоял белый фургон «Аренда звука». Таймер под водительским сиденьем неумолимо отсчитывал минуты до того момента, как эта толпа превратится в кровавое месиво. Саймон двигался сквозь людей как тень. Он не был героем, жаждущим спасти мир от фашизма. Ему было плевать на «Stunde Null» в глобальном смысле — радикалов всегда будет много, они как тараканы, плодящиеся по всей Европе. Убить их всех невозможно. Но он убивал тех, кто стоял на его пути. Тех, кто минировал его укрытия, кто пытался сжечь его заживо, кто заставлял его спускаться в ПТСР-ад. И прямо сейчас эти техники-охранники у сцены мешали ему закончить работу. Для Гоуста это была не идеологическая война. Это была хирургия. Он обогнул площадь по периметру, заходя со стороны Немецкого собора, где освещение было тусклым, а полицейское оцепление — номинальным. Полицейские смотрели в толпу, выискивая пьяных дебоширов, а не гигантского Призрака в черной куртке, скользящего вдоль кирпичных стен. Саймон оценил расстановку сил. У белого фургона стояли двое. Крепкие, в ярких жилетах техников, переговаривающиеся по рациям. Их позы и цепкие взгляды выдавали военную или военизированную подготовку. Это были не грузчики. Это были «чистильщики» Уве, охраняющие бомбу до детонации. Лейтенант не любил лишнюю кровь, если в ней не было тактической необходимости. Кровь оставляет следы, кровь привлекает собак, кровь заставляет гражданских визжать. Ему нужна была тишина. Гоуст достал из-под куртки модифицированный пистолет с глушителем. Он не стал выходить на свет. Он дождался, пока один из техников — тот, что стоял ближе к кабине фургона — не отвернется, чтобы прикурить сигарету. Пшш-ш. Сухой, тихий щелчок глушителя потонул в грохоте настраиваемых на сцене басов. Пуля 45-го калибра вошла точно в основание черепа курящего техника. Мужчина даже не вскрикнул — его нервная система просто отключилась. Он обмяк и начал оседать на брусчатку, но Саймон, двигаясь с пугающей для своих габаритов скоростью, метнулся из тени собора и подхватил падающее тело до того, как оно ударилось о землю. Второй охранник, стоявший у задних дверей фургона, обернулся на шорох. Он открыл рот, чтобы что-то крикнуть в рацию, увидев огромную фигуру в маске черепа, держащую обмякший труп его напарника. Но Гоуст был быстрее. Он не стал стрелять во второй раз. Одной рукой удерживая мертвого техника за шиворот, Саймон сделал резкий выпад вперед. Его тяжелый армейский ботинок с сокрушительной силой впечатался прямо в колено второго террориста. Хруст сломанного сустава слился с воем ветра. Мужчина рухнул на брусчатку, инстинктивно хватаясь за изувеченную ногу, его рот широко распахнулся для крика боли. Гоуст не дал звуку вырваться. Он бросил первый труп, шагнул к упавшему и с хирургической точностью опустил приклад пистолета прямо ему в висок. Террорист отключился, так и не издав ни звука. Это заняло меньше пяти секунд. Два препятствия устранены без шума и паники в сотне метров от тысячной толпы. Саймон не стал тратить время на проверку пульса. Он оттащил оба тела в глубокую тень за деревянными ящиками из-под аппаратуры, брезгливо вытер руки в кевларовых перчатках о штаны одного из них и подошел к водительской двери белого фургона. Дверь была не заперта. Уве был слишком уверен в своей охране. Лейтенант распахнул кабину. Внутри пахло дешевым ароматизатором и машинным маслом. Часы на приборной панели показывали семь часов пятьдесят шесть минут. Четыре минуты до того, как дублирующий таймер активирует детонатор, превратив площадь в скотобойню. Гоуст опустился на колени у порога кабины, включил тактический фонарик на пистолете и посветил под водительское сиденье. Среди скруток проводов и пыли тускло блеснула небольшая пластиковая коробка красного цвета, примотанная к раме сиденья изолентой. На ней горел маленький зеленый диод и виднелся металлический тумблер в положении «ВКЛ». Никаких сложных перерезаний синего или красного провода, как в дешевом кино. Ублюдки из «Stunde Null» делали дешево и надежно. Тумблер размыкал цепь питания детонатора. Саймон протянул руку в перчатке. Его пальцы, не дрогнув ни на миллиметр, нащупали холодный металл. Он не думал о жизнях людей на площади. Не думал о хоре беженцев на сцене. Он думал только о том, что эта операция наконец-то закончена. Сухой щелчок тумблера. Зеленый диод на красной коробке погас. Таймер остановился на отметке семь пятьдесят семь. Бомба была мертва. Гоуст медленно поднялся с колен. Сцена была залита светом прожекторов. Толпа аплодировала, когда первые девушки из хора начали выходить к микрофонам. Музыка заиграла, перекрывая гул ярмарки. Саймон стоял в тени фургона, огромный, невидимый и безразличный к празднику, который он только что сохранил. Для него это был просто еще один день в офисе. Он захлопнул дверь кабины. Развернулся и пошел прочь от Жандарменмаркт, растворяясь в берлинских переулках. Ему нужно было вернуться на крышу, где его ждала Изабелла. Она всё еще была частью этой миссии, и он не собирался оставлять незаконченные дела. Крыша старого здания у Жандарменмаркт встретила Гоуста пронизывающим до костей ветром и гулом начавшегося концерта. Звуки рождественского хора, усиленные мощной аппаратурой — той самой, за которой покоились сотни килограммов неразорвавшейся взрывчатки — эхом отскакивали от черепицы. Саймон толкнул тяжелую металлическую дверь чердака и вышел на гравийное покрытие. Изабелла сидела там же, где он ее оставил. Укрытая его огромной, пропахшей порохом и кровью курткой, она прижалась спиной к кирпичной вентиляционной трубе. Она больше не тряслась. Не всхлипывала. Ее серые глаза, еще утром полные наивной надежды и слез, теперь были абсолютно сухими, стеклянными и пустыми. Она смотрела прямо перед собой, в одну точку на сером бетоне парапета, не моргая и не реагируя на звук его тяжелых шагов. Девушка находилась в состоянии глубочайшего, клинического шока. Психика, не выдержав каскада предательств, насилия и ужаса, просто выключила рубильник эмоций, чтобы не сгореть окончательно. Она знала, что Уве мертв. Этот гигант в маске черепа не оставлял за собой живых свидетелей или недобитых врагов. Тот, кто читал ей стихи и покупал красные гвоздики, оказался чудовищем. А тот, кто спас ее от бомбы, изнасиловал ее в заваленном подвале, превратив в инструмент для собственного выживания. Всё, во что она верила, каждый кирпичик ее новой жизни в Берлине, было стерто в пыль за одни сутки. У нее больше не было ни парня, ни дома, ни иллюзий. Осталась только пустота. Гоуст остановился в двух шагах от нее. Его массивная фигура заслонила тусклый свет уличных фонарей, отбрасывая на Изабеллу длинную, уродливую тень. Он тяжело, со свистом выдохнул сквозь прорези балаклавы. Адреналин операции начал отступать, возвращая тупую боль в контуженной голове и саднящее плечо. — Фургон обезврежен, — ровным, бездушным голосом констатировал лейтенант. Ему не нужно было ее одобрение или облегчение. Это был просто отчет. — Твой ублюдок мертв. Его «чистильщики» у сцены мертвы. Полиция найдет взрывчатку через пару часов. Изабелла даже не моргнула. Она не подняла на него взгляд. Ни один мускул на ее бледном, перепачканном сажей лице не дрогнул. Она выглядела как сломанная кукла, брошенная ребенком после жестокой игры. Саймон скрестил мощные руки на груди. Его не трогало ее состояние. Он видел сотни таких же пустых взглядов у гражданских в зонах боевых действий. Люди ломались. Это было фактом, такой же константой, как гравитация или отдача при стрельбе. Для Гоуста миссия была выполнена. Теракт предотвращен. «Stunde Null» лишилась архитектора и бомбы. Изабелла больше не была ему нужна как компас или биологический стабилизатор. Функция отработана. Он мог бы просто развернуться, спуститься по пожарной лестнице, сесть в свой черный фургон и раствориться на трассах в сторону базы, оставив ее здесь, на ледяной крыше, наедине с разрушенной психикой. Это было бы логично. Это было бы по протоколу. Но что-то в этой мертвой, звенящей тишине между ними, перекрывающей даже пение хора беженцев внизу, заставило лейтенанта задержаться. Возможно, это было извращенное чувство собственничества, укоренившееся в нем после того, как он грубо взял ее в бетонной могиле. Он использовал ее тело, чтобы вытащить себя из ада ПТСР. Она стала его якорем. А Призрак не привык разбрасываться своим снаряжением, даже если оно было сломано. А возможно, его прагматичный мозг понимал: если он оставит ее здесь, она либо шагнет с парапета вниз, либо пойдет в полицию. И если она начнет говорить, описывая гиганта в маске черепа, который вскрыл цветочный магазин и свернул шею Уве, у британской разведки возникнут ненужные вопросы к методам работы Оперативно-тактической группы 141 на территории союзного государства. Саймон медленно подошел вплотную к Изабелле. Он не стал приседать на корточки или пытаться заглянуть ей в глаза. Он просто навис над ней, как непреодолимая скала. — Вставай, — скомандовал он. Не громко, но так, что ослушаться было физически невозможно. Девушка не пошевелилась. Гоуст раздраженно цокнул языком. Он наклонился, грубо, одной рукой в кевларовой перчатке ухватил ее за шиворот своей тактической куртки и одним рывком, не требующим усилий, вздернул Изабеллу на ноги. Она безвольно повисла в его стальной хватке, ее пустой взгляд скользнул по белым контурам черепа на его лице и снова ушел сквозь него. — Ты не останешься в Берлине, — процедил Саймон, его голос вибрировал холодной, безапелляционной властью. — Если полиция начнет копать, они выйдут на твою съемную дыру. Если уцелевшие ублюдки из «Stunde Null» поймут, что ты выжила при взрыве, они придут за тобой, чтобы заткнуть. Он жестко перехватил ее за предплечье, заставляя стоять ровно. — Ты идешь со мной, — это был не вопрос и не предложение спасения. Это был приговор. — Будешь сидеть тихо, не задавать вопросов и делать то, что я скажу. Шаг в сторону — и я лично сломаю тебе ноги. Поняла? Изабелла не ответила. Она лишь слабо качнулась в его руках. У нее не было воли сопротивляться. Монстр, разрушивший ее жизнь, теперь забирал ее остатки. И ей было абсолютно всё равно. Гоуст развернул ее к выходу с крыши и, не ослабляя жесткой хватки, потащил за собой в темноту лестничного пролета, прочь от музыки и света. Конспиративная квартира Гоуста находилась на окраине Потсдама — мрачная, спартанская бетонная коробка с бронированной дверью, минимумом мебели и наглухо закрытыми жалюзи. Воздух здесь пах пылью, оружейным маслом и крепким черным кофе. Никакого уюта. Только функциональность. Саймон втащил Изабеллу внутрь, запер дверь на три оборота и отпустил ее предплечье. Девушка не произнесла ни слова. Она даже не сняла его тяжелую куртку, в которой утопала. Как только стальная хватка исчезла, она просто опустилась там же, где стояла — в углу прихожей, прямо на жесткий, холодный ламинат. Изабелла подтянула колени к груди, свернулась клубком и мгновенно провалилась в тяжелый, коматозный сон, похожий на обморок. Психика отключила тело, чтобы пережить шок. Гоуст молча смотрел на эту жалкую картину секунду-другую, затем развернулся и ушел в ванную смывать с себя кровь, сажу и запах страха. Он не стал перекладывать ее на кровать. Ему было плевать на ее комфорт. Она проспала двенадцать часов подряд. Изабелла пришла в себя от тупой, ноющей боли во всем теле. Спина затекла от жесткого пола, шея не поворачивалась, а между ног всё еще горело от грубого трения. В комнате было темно, лишь сквозь щели жалюзи пробивался тусклый дневной свет. Она медленно, преодолевая слабость и тошноту, поднялась на ноги. В голове стоял туман. Запах жареного бекона и яиц привел ее на крошечную кухню. Саймон стоял у плиты. Без тактического жилета, только в черных армейских штанах и серой футболке, обтягивающей его массивные, бугристые мышцы. Он был огромным. Занимал собой половину пространства. И на нем всё еще была балаклава с черепом — он не снимал ее даже здесь. Услышав ее шаги, Гоуст не обернулся. Он методично сгрузил яичницу и бекон с чугунной сковородки на две тарелки. Он потерял не меньше калорий, чем она, и его организм требовал топлива. — Иди в душ, — коротко, не терпящим возражений тоном бросил он, кивнув на приоткрытую дверь ванной. — От тебя несет гарью и подвалом. Полотенце на стиралке. Изабелла не стала спорить. У нее не было на это сил. Она покорно поплелась в ванную. Струи горячей воды обжигали саднящую кожу, но не приносили облегчения. Она механически терла себя мочалкой, смывая въевшуюся бетонную пыль, кровь и липкие остатки его семени. Девушка не плакала — слез больше не осталось. Только глухая, звенящая пустота внутри. Когда она вышла на кухню, обернутая в жесткое, пропахшее порошком полотенце, ее одежда — грязная блузка и джинсы — уже исчезла, выброшенная Гоустом в мусорный пакет. На стуле лежала чистая серая футболка лейтенанта, которая была ей как платье, и пара безразмерных спортивных штанов. Она оделась, путаясь в ткани, и села за крошечный стол, уставившись в тарелку с едой. Желудок сводило от голода, но кусок не лез в горло. Саймон сидел напротив. Он ел быстро, методично, почти не жуя, чуть приподнимая край балаклавы. Его ледяной взгляд из-под прорезей был прикован к ней. — Ешь, — приказал он. Это прозвучало как военная команда. — Если сдохнешь от истощения по дороге, мне придется тащить твой труп. Изабелла послушно взяла вилку. Руки всё еще дрожали. — Ты едешь в Италию, — сухо, без предисловий объявил Гоуст, прожевав кусок бекона. Она замерла, вилка со стуком опустилась на край тарелки. Италия. Слово прозвучало как из другой галактики. — Оставаться в Германии тебе нельзя, — продолжил лейтенант, его голос был лишен всякого сочувствия. Он просто излагал тактический план. — «Stunde Null» лишилась головы и бомбы. Сейчас начнется хаос. Полиция и спецслужбы перевернут Берлин вверх дном. Если они найдут тебя, они вытащат из тебя всё о цветочном магазине и обо мне. Если радикалы найдут тебя первыми — они отрежут тебе голову за то, что ты выжила. Саймон отпил черный кофе из железной кружки, не сводя с нее тяжелого взгляда. — Я всё организую, — процедил он, словно заколачивая гвозди. — Фальшивые документы. Легенду. Транспорт. Мы выезжаем сегодня ночью. Я довезу тебя до Сицилии, сдам нужным людям, и ты растворишься. Начнешь всё сначала. Он не спрашивал ее мнения. Он не интересовался, чего она хочет. Он просто убирал проблему со своей доски, обеспечивая собственную безопасность и закрывая этот грязный, кровавый эпизод. Изабелла для него была лишь логистической задачей, которую нужно было решить. В глазах Изабеллы, уставившихся в тарелку с яичницей, не отразилось ни протеста, ни облегчения. Италия. Марс. Дно океана. Для нее это были пустые звуки. География больше не имела значения, если внутри тебя выжженная пустыня. Ее жизнь была разрушена до фундамента дважды. Сначала война забрала дом в Харькове и отца. Потом Берлин, который должен был стать убежищем, оказался заминированной ловушкой, где первая любовь превратилась в террориста, а спаситель — в безжалостного насильника с лицом смерти. Она была абсолютно, оглушительно одна. Снова чужая страна. Снова чужой язык, который придется учить, сбивая язык в кровь, чтобы выжить. Снова мыть посуду или таскать подносы по четырнадцать часов в сутки, прячась от собственного прошлого. Изабелла молча, механически подняла вилку дрожащими пальцами и положила в рот кусок остывшего бекона. Она не чувствовала вкуса. Челюсти двигались на автомате, подчиняясь прямому приказу Гоуста. Тело выживало вопреки воле. Саймон наблюдал за ней из-под тяжелых бровей, скрытых балаклавой. Его не обманывала ее покорность. Он видел перед собой классический посттравматический ступор — состояние, когда психика человека сворачивается в эмбрион, отключая все эмоциональные рецепторы, чтобы не сойти с ума от перегрузки. Она не задала ни единого вопроса. Не спросила, кто эти «нужные люди» на Сицилии, не поинтересовалась, как они пересекут границы, и даже не попыталась узнать, почему он, британский офицер, берет на себя хлопоты по ее транспортировке. Она просто стала покорной тенью, выполняющей команды. Ему это было на руку. Истерики и слезы только тормозили бы процесс эвакуации. Молчаливый, сломанный балласт транспортировать гораздо проще. Гоуст доел свою порцию в несколько глотков, отодвинул тарелку и шумно сдвинул металлический стул, поднимаясь во весь свой гигантский рост. Изабелла даже не вздрогнула от резкого звука. Она продолжала жевать, глядя в стол. — Доедай и ложись на диван, — сухо, без тени сочувствия скомандовал лейтенант, сгребая посуду со стола массивными руками. — До заката мы не выйдем. Вечером я принесу новые документы на имя Елены Ковальски из Польши. Выучишь легенду наизусть. Никакого немецкого. Никакого Харькова. Он не стал дожидаться ее кивка. Саймон отвернулся к раковине, включив ледяную воду. Дорога до Сицилии займет двое суток грязной езды по серым трассам через Альпы. Двое суток в замкнутом пространстве черного фургона с девчонкой, которую он час назад грубо трахнул в бетонной могиле. Двое суток с напоминанием о том, что его собственный ПТСР чуть не свел его с ума. Ему нужно было как можно быстрее сдать ее контрабандистам на юге Италии и забыть этот берлинский кошмар. Она была ошибкой системы, сбоем в его идеальной, безжалостной машине. И Призрак собирался стереть эту ошибку.