Stunde Null

Реальность Изабеллы сжалась до размеров заваленного подвала и огромного, чужого тела, к которому она была прижата. Два часа назад она была влюблена. А сейчас этот парень оказался террористом, заминировавшим собственную квартиру, чтобы сжечь ее заживо. И теперь, вместо него, в ее жизнь вломился этот гигантский, безымянный монстр в маске черепа. Человек, пахнущий порохом и запекшейся кровью, называвший себя нелепым, леденящим позывным «Гоуст». Мужчина без лица, который сейчас был единственным источником тепла в ледяной бетонной коробке. Она сидела на нем верхом, насаженная на его раскаленную плоть, пока он методично, с безжалостной животной силой вбивался в нее снизу вверх. Влажные, непристойные звуки соприкасающейся плоти эхом отскакивали от обломков кирпича. Изабелла ничего не соображала. Ее грудь тяжело вздымалась, тершись о грубый флис его кофты. Ее руки, спрятанные под его огромной тактической курткой, рефлекторно вцепились в его твердые плечи, чтобы не упасть, пока его бедра задавали рваный, эгоистичный ритм. И самое страшное — ее тело отвечало ему вопреки разуму. Несмотря на парализующий ужас, каждый его глубокий, толчкообразный выпад заставлял ее внутренние мышцы судорожно сокращаться, выделяя еще больше скользкой смазки. Она глухо всхлипывала, прикусывая губу до крови, когда головка его члена жестко терлась о ее сверхчувствительный узел, но не могла заставить себя отстраниться. Ей было слишком холодно, слишком страшно, чтобы разорвать эту грязную, животную связь. Гоуст почувствовал ее дрожь. Почувствовал, как ее ногти впились в его спину. Это не было объятие. Это была мертвая хватка утопающего. Для него это было всё, что нужно. Саймон не собирался ничего ей говорить. Слова были лишними. Он не пытался ее унизить или преподать урок — он просто выживал, выкачивая из нее ее пульс, чтобы не провалиться обратно в галлюцинации. Его левая рука, секунду назад сжимавшая ее бедро, грубо, по-хозяйски переместилась на затылок. Пальцы в кевларовой перчатке жестко вплелись в ее спутанные волосы, фиксируя голову так, чтобы она не могла отвернуться или уткнуться лицом ему в плечо. Он не целовал ее. Он просто прижал ее лоб к своему лбу, скрытому балаклавой. В тусклом свете лежащего на полу фонаря белая маска с черепом оказалась вплотную к ее заплаканным глазам. Шершавая ткань скребла по ее коже. Дыхание Гоуста — тяжелое, горячее, со свистом вырывающееся сквозь прорези — обжигало ее лицо. Он качнул бедрами вверх, делая особенно глубокий, выворачивающий выпад. Изабелла тихо, сдавленно пискнула, не в силах сдержать звук вырвавшегося удовольствия, смешанного с болью от растяжения. Гоуст закрыл глаза. Его челюсти сжались так, что хрустнули суставы. Он увеличил темп. Быстрее. Жестче. Его тяжелые ладони съехали с ее затылка обратно на бедра, пальцы с животной силой впились во внутреннюю сторону ее ног, оставляя багровые синяки. Он жестко удерживал ее на месте, пока методично, как поршень, вколачивал себя в ее тесноту. С каждым его восходящим толчком ее хрупкое тело содрогалось, а грудь билась о его бронированный торс. Запах ее сладковатого, женского мускуса, смешанный с запахом мужского пота и пороха, полностью вытеснил из его легких вонь могильной земли. Саймон дышал этим воздухом, как бензином. Мышцы его живота под флисом превратились в стиральную доску. Он чувствовал, как приближается разрядка — темная, тяжелая волна, готовая смыть остатки его паники. Он резко, без предупреждения сбил ритм, переходя на судорожные, короткие, но максимально глубокие толчки, вбивая Изабеллу в себя с такой силой, что ее зубы клацнули. Мокрые, чавкающие звуки слились в сплошной, оглушительный гул пульсирующей похоти в бетонной могиле. Темнота и удушливая пыль бетонного мешка отступили на второй план, полностью вытесненные первобытной, влажной физиологией их слившихся тел. Саймон дышал тяжело, прерывисто, втягивая воздух сквозь плотную ткань балаклавы со звуком порванного кузнечного меха. Его огромные ладони на бедрах Изабеллы сжались с такой животной силой, что синяки на ее бледной коже проступят уже через несколько минут. Она чувствовала это. Внутри нее, в самом эпицентре ее тесноты, его раскаленная плоть внезапно стала еще тверже, увеличиваясь в объеме до пугающих, болезненных размеров. Головка, скользящая по ее внутренним стенкам, словно налилась свинцом, пульсируя с каждым ударом его бешеного сердца. Это был физиологический маркер неминуемого финала. Сжатая пружина мужского тела достигла предела натяжения. Ее собственный организм, преданный страхом, холодом и шоком, окончательно сдался на милость этого жесткого, механического ритма. Соски под тонким свитером болезненно затвердели, налившись кровью, и теперь при каждом мощном толчке Гоуста снизу вверх, они грубо, чувствительно терлись о жесткий флис его тактической кофты. Она не могла контролировать свое дыхание. Оно сорвалось на короткие, рваные всхлипы, переходящие в сдавленные, жалкие стоны, которые она пыталась заглушить, кусая собственные губы. Мокрый, непристойный звук ударяющейся друг о друга плоти оглушал в тесной подсобке. Саймон качнул бедрами, задавая новый, сокрушительный угол наклона. Теперь его основание, покрытое жесткими лобковыми волосами, при каждом безжалостном выпаде втиралось прямо в ее сверхчувствительный, набухший клитор. Трение было обжигающим, почти агрессивным. Оно высекало искры из ее перегруженной нервной системы, заставляя Изабеллу непроизвольно выгибаться дугой, вжимаясь грудью в его массивный торс. Ее внутренние мышцы начали мелко, судорожно сокращаться, обхватывая его пульсирующий член горячими, скользкими кольцами. Это доконало Гоуста. Его выжженный мозг, еще недавно тонувший в галлюцинациях, сейчас взорвался белым шумом чистой, темной разрядки. Саймон издал глухой, звериный рык, завибрировавший в его широкой груди. Он грубо перехватил ее за талию, намертво пригвождая к своему паху, и сделал последний, максимально глубокий, выворачивающий толчок, вколачивая себя в нее до самого упора. Его тело напряглось, как натянутый стальной трос. Мощный, обжигающий поток густого семени ударил в нее изнутри, заполняя ее лоно горячим, пульсирующим свинцом. Один спазм. Второй. Третий. Он изливался в нее с первобытной, эгоистичной яростью выжившего, не оставляя ничего себе. Каждая капля была доказательством того, что смерть сегодня ушла ни с чем. Изабелла тихо, сорвано вскрикнула прямо в ткань его маски на плече, когда ее собственное тело, доведенное до предела грубым трением и спазмами его разрядки, содрогнулось в коротком, болезненно-остром оргазме. Она обмякла на нем, тяжело дыша, полностью опустошенная, ее слезы впитывались в его флис. Гоуст замер, тяжело, со свистом глотая пыльный воздух. Его руки всё еще стальной хваткой держали ее бедра. Он не выходил из нее, наслаждаясь тем, как ее угасающие спазмы слабо сжимают его опадающую плоть. В бетонной могиле воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрипом двух людей, которые только что использовали друг друга, чтобы не сойти с ума. Саймон Гоуст Райли не знал слова «стыд». Его моральный компас сгорел заживо еще в Мексике, вместе с остатками его человечности. Он никогда не извинялся за то, что делал ради выживания. Для него не существовало ни романтики, ни вины за грубое использование чужого тела. Девушка, обмякшая на его груди, чьи горячие слезы сейчас впитывались во флис его тактической кофты, не была для него ни любовницей, ни жертвой. Она была биологическим инструментом. Тепловым и физиологическим якорем, за который он ухватился, чтобы не позволить ПТСР разорвать его мозг на части. Функция была выполнена. Призрак выкачал из нее пульс, пот и стоны, вернув себе контроль над реальностью. Тяжелое, сиплое дыхание лейтенанта начало медленно выравниваться. Воздух в бетонном мешке по-прежнему был пропитан пылью, хлоркой и острым, густым мускусом их секса, но этот запах больше не сводил его с ума. Напротив. Физиологическая разрядка, жесткая и эгоистичная, сработала как дефибриллятор. Пелена контузии и животного страха окончательно спала. Мозг Гоуста, освобожденный от давления инстинктов, включился с пугающей, ледяной четкостью. Он всё еще был внутри нее. Его тяжелые ладони, покрытые въевшейся грязью и застарелыми шрамами, покоились на ее голых бедрах, фиксируя Изабеллу на себе. Она слабо, судорожно вздрагивала, ее маленькие пальцы всё еще цеплялись за его широкие плечи. Влажное, липкое тепло между их телами медленно остывало. Саймон не стал ее отталкивать, но хватка его рук изменилась. Из собственнической, животной хватки хищника она превратилась в расчетливый захват надзирателя. Он поднял взгляд. В тусклом свете брошенного на пол фонарика белые контуры черепа на балаклаве теперь выражали не первобытный ужас, а мертвенную, сфокусированную сосредоточенность. Они были завалены в подсобке цветочного магазина. Ублюдок из «Stunde Null» знал, что они придут сюда. Это была вторая ловушка, спланированная заранее. Спланированная с расчетом на то, что Изабелла выживет при первом взрыве и приведет того, кто ее спас, прямо на эту растяжку. Значит, он оставил этот след не случайно. Гоуст прищурился под маской. Его мысли неслись со скоростью пули, отсекая лишнее. Зачем террористу, готовящему масштабный акт, тратить ресурсы на минирование цветочного ларька? Чтобы замести следы? Нет. Киоск — это слишком мелкая цель. Владелец мог быть в сговоре. Или... Лейтенант резко, без предупреждения качнул бедрами вниз, грубо выходя из тесноты Изабеллы. С мокрым, хлюпающим звуком соприкасающейся плоти он разорвал их связь. Холодный воздух подвала мгновенно ударил по разгоряченной, липкой коже. Девушка тихо, жалко пискнула от резкой смены ощущений, попытавшись сжаться на его коленях, но Саймон не позволил ей этого. Он грубо обхватил ее за талию двумя руками и одним сильным движением просто снял ее с себя, как сломанную куклу, отсаживая на усыпанный бетонной крошкой пол рядом с собой. — Одевайся, — коротко, ледяным тоном скомандовал Гоуст. В его голосе не было ни капли той хриплой вибрации, которая обжигала ее ухо несколько минут назад. Это был голос машины. Изабелла, всхлипнув, судорожно натянула на себя джинсы, дрожащими пальцами пытаясь застегнуть молнию. Она куталась в его огромную тактическую куртку, не смея поднять глаза на маску черепа. Для нее это было насилием, чудовищным сломом реальности. Для него — лишь технической паузой. Саймон, не обращая внимания на ее истерику, быстро застегнул свои тактические штаны и защелкнул пряжку ремня. Металлический лязг эхом отлетел от стен. Он поднялся на ноги, его гигантская фигура нависла над ней в полумраке. Лейтенант подобрал с пола тактический фонарь и направил его узкий, резкий луч не на завал у двери, а на стеллажи с перевернутыми ведрами и раздавленными цветами. Если этот киоск был заминирован, значит, он был не просто точкой продажи гвоздиков. Он был явочной квартирой. Тайником. Местом передачи информации или ключей. Террористы всегда оставляют «мертвые почтовые ящики» на таких точках. Гоуст шагнул к покореженным полкам, хрустя стеклом под тяжелыми ботинками. Плечо снова заныло, но он игнорировал боль. У него было меньше сорока восьми часов. И этот завал не станет его гробом. Луч тактического фонаря яростно метался по развороченной подсобке, выхватывая из темноты смятые пластиковые ведра, куски кирпича и гниющие стебли. Гоуст двигался быстро, отбрасывая в сторону обломки стеллажей тяжелыми пинками. Пыль всё еще стояла в воздухе, оседая на его флисовой кофте серым слоем, смешиваясь с запахом недавнего, грубого секса. Его мозг работал как ледяной, безжалостный суперкомпьютер. Ублюдок из «Stunde Null» водил его за нос. Оставлял хлебные крошки, которые вели в капканы. Сначала квартира. Потом приют для кошек. Теперь цветочный киоск. Этот блондин с голубыми глазами считал себя кукловодом, расставляющим ловушки для британского спецназа. Слепая, концентрированная ярость вскипела в груди Саймона. Он ненавидел, когда с ним играли. Он резко развернулся. Луч фонаря ударил прямо в лицо Изабелле, заставив ее зажмуриться и вжаться в угол с жалобным вскриком. Она всё еще дрожала, сжимая полы его огромной куртки, словно та могла защитить ее от монстра, который пять минут назад вбивал ее в бетонный пол. Но для Гоуста она снова стала лишь инструментом. Сломанным радиоприемником, из которого нужно выбить нужную частоту. — Куда вы хотели пойти на праздники? — рявкнул он, его низкий голос прогремел в тесном пространстве, как выстрел из дробовика. Никаких смягчающих тонов. Никакой фальшивой близости, которая была между ними секунды назад. — Давай! Включай свой тупой мозг! Изабелла захлебнулась воздухом. Резкий переход от животной, удушающей тесноты к ледяному, бездушному допросу окончательно дезориентировал ее. — Я... я не... — пролепетала она сквозь слезы, закрывая лицо руками от слепящего света фонаря. Саймон в два широких шага преодолел разделяющее их расстояние. Он грубо, одной рукой схватил ее за воротник своей же куртки и вздернул на ноги, припечатывая спиной к ледяной стене. Фонарь в его левой руке продолжал светить ей в глаза. — Он планирует теракт на Рождество! — прорычал лейтенант прямо ей в лицо, брызгая слюной сквозь прорези балаклавы. — Где вы должны были быть в этот день? На площади? В ресторане? Дома? Отвечай, мать твою, или я оставлю тебя гнить здесь! Страх перед его яростью оказался сильнее шока от изнасилования. Изабелла затряслась, ее голос сорвался на истеричный, высокий всхлип. — Он... он говорил, что его не будет! — выкрикнула она, пытаясь отвернуться от света. — Он собирался уехать к родителям в Баварию! Это... это должен был быть наш прощальный, романтический вечер перед его отъездом! Гоуст замер. Хватка на ее воротнике не ослабла, но в его глазах под маской мелькнул холодный расчет. Алиби. Классика. Ублюдок собирался подорвать пол-Берлина, а сам заранее обеспечил себе «отъезд» на юг. — А ты? — процедил Саймон, понизив голос до угрожающего шепота. — Что собиралась делать ты, пока твой милый мальчик гостил у мамочки? Сидеть дома и нюхать его гребаные гвоздики? Изабелла судорожно замотала головой. Слезы градом катились по ее перепачканным щекам. — Нет! Я договорилась со знакомыми девочками из кафе... мы собирались пойти на Рождественскую ярмарку на Жандарменмаркт, — задыхаясь, выдавила она. — Там... там будет большой концерт. Мои подруги там выступают. Уве... Уве даже помогал им! Саймон чуть ослабил хватку. Его ледяной взгляд, немигающий и пустой, впился в ее лицо. — Помогал? — эхом повторил он. Это слово резануло его слух. — Чем именно этот нацистский кусок дерьма помогал твоим украинским подругам? — Подвозить аппаратуру... — прошептала Изабелла, всё еще не понимая, какую бомбу она только что сбросила в его сознание. — Для сцены. Колонки, усилители. Он сказал, что у него есть большой фургон и он может сделать это бесплатно, как одолжение для меня... Воздух в легких Гоуста словно превратился в лед. Жандарменмаркт. Одна из самых красивых и многолюдных площадей Берлина. Рождественская ярмарка, где в сочельник соберутся тысячи людей. Концертная сцена. И «большой фургон», который «добрый Уве» любезно предложил для перевозки колонок и усилителей. Саймон отпустил ее воротник так резко, что Изабелла сползла по стене обратно на корточки, тихо скуля. Лейтенант развернулся спиной к ней. Пазл не просто сошелся — он превратился в чертеж массового убийства. Колонки пустые внутри. Идеальный контейнер для TATP и аммиачной селитры. Фургон припаркуют прямо за сценой, в самом эпицентре толпы, под видом технического транспорта. Ни одна собака не заподозрит взрывчатку в аппаратуре, которую везут для праздничного концерта. И Уве даже не будет там — он активирует детонатор дистанционно или по таймеру, находясь за сотни километров от Берлина. А его «любимая» девушка, которой он подарил романтический ужин с бомбой, должна была стоять прямо перед этой сценой и превратиться в кровавый фарш вместе со своими подругами. Гоуст сжал зубы так сильно, что желваки заходили ходуном. — Значит, Жандарменмаркт, — глухо, угрожающе констатировал он в темноту подвала. Он нашел цель. Теперь нужно было выбраться из этого бетонного гроба до того, как фургон с колонками припаркуется у сцены. Луч тактического фонаря яростно, резкими рывками полосовал мрак подсобки, выхватывая очертания бетонных блоков, перекрученной арматуры и покореженных стеллажей. Гоуст больше не смотрел на Изабеллу. Она снова стала для него не более чем балластом, куском мяса, который только что выполнил свою функцию биологического стабилизатора. Грубый, животный секс на грязном полу сработал как инъекция адреналина прямо в сердце. ПТСР отступило в темный угол сознания, уступив место ледяной, безжалостной концентрации офицера британского спецназа. Жандарменмаркт. Фургон. Колонки, начиненные TATP. Саймон стоял посреди руин цветочного магазина, его гигантская фигура в черном флисе, пропахшем потом и порохом, казалась монолитом. Он ненавидел быть загнанным в угол. Его бесило, что этот ублюдок с голубыми глазами, этот комнатный неонацист, сумел переиграть его уже трижды, заперев в бетонном гробу. Он подошел к заваленному выходу. Посветил лучом на нагромождение бетона. Перекрытия рухнули так плотно, что не оставили даже щели, сквозь которую мог бы пролезть кот, не говоря уже о мужчине весом за сто килограммов. Пытаться разобрать это руками было не просто бессмысленно — это грозило обрушением остатков потолка им на головы. — Блядь, — глухо, с хриплым манкунианским акцентом процедил Саймон сквозь прорези маски, пнув тяжелым ботинком кусок арматуры. Металл жалобно лязгнул о камень. Он резко развернулся, осветив противоположную стену подсобки. Его мозг, натренированный искать выход из любых ловушек, начал сканировать пространство. Полуподвал. Здание старой берлинской постройки, район Кройцберг. Цветочный магазин. Флористика требовала постоянного водоснабжения и отвода воды. Должны быть трубы. А где старые коммуникации — там старые технические шахты или вентиляционные короба, ведущие в соседние подвалы или на улицу. Гоуст шагнул к покореженным полкам, за которыми скрывалась задняя стена помещения. Он грубо, не заботясь о шуме, начал отшвыривать в сторону перевернутые ведра, сломанные доски и сгнившие цветы. Его огромные руки в кевларовых перчатках работали как экскаваторные ковши, расчищая путь. Изабелла сидела в углу, натянув на голову его огромную куртку, и смотрела на него широко раскрытыми, заплаканными глазами. Она всё еще чувствовала внутри себя влажную, липкую тяжесть его семени. Ее бедра саднили от его жестких пальцев, а промежность горела огнем от грубого трения. Пять минут назад он вколачивал себя в нее с животной, разрушительной силой, заставляя ее стонать, вдавливая ее психику в бетонный пол. А теперь он даже не замечал ее существования, методично громя остатки подвала. Для него это было актом выживания, техническим сбросом давления. Для нее — концом всего, что она знала о себе и мире. Она была изнасилована в могиле человеком без лица, который спасал ее от человека, которого она любила. И этот монстр в балаклаве сейчас был ее единственным шансом на спасение. Луч фонаря выхватил из темноты потемневшую от сырости кирпичную кладку за стеллажами. В самом низу, у пола, Саймон увидел то, что искал. Старая, ржавая чугунная решетка водостока, забитая грязью и паутиной, ведущая куда-то в глубину фундамента. Размером примерно пятьдесят на пятьдесят сантиметров. Слишком узкая для него. Но достаточная, чтобы пропустить воздух или послужить точкой опоры для рычага. Гоуст опустился на одно колено, его дыхание снова стало тяжелым, но теперь от физического напряжения. Он уперся мощными руками в кирпичи вокруг решетки, проверяя кладку. Старый раствор, съеденный сыростью и временем. Взрыв наверняка ослабил несущую способность стены. Он выхватил из ножен на бедре свой тактический нож. Толстое, черное лезвие тускло блеснуло в свете фонаря. Саймон не стал церемониться: он с силой вогнал сталь в шов между кирпичами и начал с хрустом выкрашивать трухлявый цемент, работая ножом как фомкой. — Эй, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, его голос звучал ровно и угрожающе, как приговор. Изабелла вздрогнула, сильнее вжавшись в куртку. — Подними свою задницу и иди сюда, — приказал Гоуст, выковыривая первый кирпич и отбрасывая его в сторону. — Если я расшатаю стену, мне понадобится кто-то мелкий, чтобы пролезть в технический туннель и открыть дверь из соседнего подвала. Или ты хочешь сдохнуть здесь, в луже моего дерьма и своих слез? Подъем. Быстро. Он не жалел ее. Жалость убивает. Ему нужен был инструмент, и он собирался использовать его до тех пор, пока они не выберутся на поверхность. Проем, который Гоуст выбил в полусгнившей кирпичной кладке с помощью тактического ножа и грубой физической силы, едва достигал сорока сантиметров в ширину. Старая вентиляционная шахта, ведущая из цветочного магазина в коммуникации соседнего здания. Саймон не прошел бы туда даже без тактической экипировки. Но Изабелла — маленькая, худая, сжавшаяся от ужаса и холода в комок — скользнула в эту дыру, как мышь в подпол. Ее руки дрожали, сдирая кожу о битый кирпич, а в нос бил смрад крысиного помета и застоялой воды, но животный страх перед Гоустом, оставшимся в бетонной могиле, оказался сильнее отвращения. Его хриплые, безжалостные команды подгоняли ее в темноте. Она ползла, задыхаясь от пыли, пока ее разрезанный ботинок не вывалился из узкого лаза в соседнее, просторное подвальное помещение. Там она нащупала ржавый засов тяжелой технической двери и, срывая ногти, откинула его. Саймон вышел из мрака соседнего подвала, как вышедший из-под земли демон. Огромный, перепачканный в саже, с белым оскалом черепа на балаклаве. Он даже не посмотрел на девушку, которая жалась к стене, кутаясь в его куртку. Он просто прошел мимо нее, толкнув тяжелую дверь на улицу. Ледяной воздух Берлина ударил в лицо, вымывая из легких трупный смрад подсобки. Они выбрались. И у Гоуста оставалось меньше суток. Тем временем. Площадь Жандарменмаркт. Утро 24 декабря выдалось серым, морозным и сухим. Одна из самых величественных площадей Берлина, зажатая между Французским и Немецким соборами, была забита деревянными домиками Рождественской ярмарки. Пахло жареными миндалем, глинтвейном и хвоей. Тысячи туристов и берлинцев стекались сюда, чтобы провести сочельник. В самом центре площади, напротив концертного зала Концертхаус, возвышалась массивная сцена, украшенная гирляндами и лапником. Сегодня вечером здесь должен был состояться большой благотворительный концерт в поддержку беженцев. Ироничная, извращенная деталь, которую «Stunde Null» выбрали не случайно. Дисциплина неонацистов была безупречной. Никаких хаотичных криков, никаких подозрительных бород или восточных акцентов, которые могли бы привлечь внимание полиции. К задней части сцены, минуя оцепление благодаря фальшивым пропускам технической службы, медленно, тяжело переваливаясь на брусчатке, подъехал белый фургон с надписью «Аренда звука». За рулем сидел высокий блондин в черной куртке. Уве. Его голубые глаза, которые так очаровали Изабеллу, смотрели на площадь с холодным, арийским спокойствием человека, выполняющего священную миссию. Он плавно затормозил у самых ступеней, ведущих на сцену. Рядом с фургоном уже суетились техники в ярких жилетах — такие же члены ячейки, идеально замаскированные под рабочих. Уве заглушил двигатель. В кузове фургона, запертые в массивных деревянных корпусах профессиональных сабвуферов, покоились сотни килограммов аммиачной селитры, щедро сдобренной самодельным TATP и поражающими элементами: гвоздями, гайками и шарикоподшипниками. Бомба была спроектирована не для того, чтобы разрушить здания. Она была спроектирована так, чтобы шрапнель летела на уровне человеческого роста, выкашивая толпу перед сценой, как газонокосилка. Блондин вышел из кабины, поправляя воротник куртки, чтобы защититься от ветра. К нему подошел старший техник с планшетом в руках. — Всё готово, Уве. Оцепление пройдено без проблем, — негромко, на чистом немецком отчитался техник, не отрывая взгляда от экрана. — Мы начинаем выгрузку пустых коробов для вида, основные останутся в кузове. Детонаторы подключены к радиоканалу. Уве кивнул, бросив короткий взгляд на толпу, которая уже начала собираться у деревянных домиков с глинтвейном в сотне метров от них. Там были семьи с детьми, студенты, старики. И сотни беженцев, для которых этот концерт был устроен. — Идеально, — уголки его губ тронула холодная, расчетливая улыбка. — Девочки из Харькова уже здесь? — Их хор репетирует в палатке за собором. Выйдут на сцену ровно в восемь вечера. Как раз к моменту кульминации. Уве сунул руки в карманы куртки, где лежал модифицированный мобильный телефон, перепрошитый на единственную функцию — отправку кодового сигнала на детонатор. — Изабелла должна была быть с ними, — с легким, почти искренним сожалением произнес блондин, глядя на пустую сцену. — Жаль, что ей пришлось уйти раньше. Она была милой. Но жертвы неизбежны ради очищения. Он не знал, что его «милая» Изабелла выжила. Не знал, что она провела ночь в подвале с человеком, который не умел прощать. И уж точно Уве не подозревал, что этот человек, огромная черная тень с белым черепом на лице, уже выследил его белый фургон и прямо сейчас двигался к Жандарменмаркт, неся с собой не правосудие, а казнь.