Stunde Null

Ораниенштрассе в этот час была погружена в типичную берлинскую ночную полудрему. Свет неоновых вывесок редких круглосуточных магазинов отражался в лужах, покрытых тонкой коркой льда. Гоуст припарковал фургон в двух кварталах от кафе Изабеллы, в тени арки. Он не мог оставить ее в машине. Она была его единственным визуальным идентификатором — если продавец не вспомнит «высокого блондина», он должен был вспомнить «маленькую брюнетку с акцентом», которой эти чертовы гвоздики предназначались. Саймон вытащил ее из кузова, как куклу, не обращая внимания на ее слабые протесты. Девушка всё еще была укутана в его огромную тактическую куртку, ее порезанный ботинок оставлял на снегу неровные следы. Лейтенант стальной хваткой держал ее за предплечье, вжимаясь в тени стен, двигаясь быстро и бесшумно. Изабелла едва поспевала за ним, задыхаясь от страха и холодного воздуха. Цветочный магазин находился в полуподвальном помещении на углу, всего в квартале от ее кафе. Вывеска не горела, но сквозь грязное стекло витрины пробивался тусклый дежурный свет. Дверь была приоткрыта. Саймон замер, втягивая носом воздух. Тишина улицы была неправильной. Мертвой. Никаких звуков радио изнутри, никакого шума холодильников для цветов. Только запах сырости, гниющих стеблей и едва уловимый, резкий металлический привкус озона. Инстинкты взвыли. Ловушка. Снова. Ублюдок знал, что она расскажет про гвоздики. Он оставил этот след не случайно. Это был запасной капкан. Гоуст резко дернулся назад, его тяжелая рука сжалась на плече Изабеллы, чтобы отбросить ее за угол здания, но было слишком поздно. Ослепительная вспышка внутри цветочного магазина выжгла сетчатку. За ней последовал оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот. Ударная волна выбила витрину, окатив улицу градом стеклянной шрапнели, и швырнула Саймона вместе с девчонкой прямо в дверной проем полуподвала. Перекрытия первого этажа жалобно застонали и с чудовищным скрежетом рухнули вниз, хороня под собой лестницу и выход. Облако едкой кирпичной пыли и пороховой гари мгновенно заполнило тесное пространство. Саймон пришел в себя от того, что его рот был полон песка, а легкие горели огнем. Он лежал на спине, придавленный сверху чем-то тяжелым. Скинув с себя обломок гипсокартона, лейтенант перекатился на бок и закашлялся. В ушах стоял непрерывный, высокий звон контузии. Абсолютная, непроглядная тьма. Гоуст пошарил рукой по поясу. Нащупал тактический фонарь. Щелчок кнопки — и узкий, яркий луч разрезал пыльную мглу. Они находились в подсобке цветочного магазина. Помещение размером три на четыре метра. Бетонные стены. Стеллажи с пластиковыми ведрами, перевернутые взрывом. Повсюду валялись растоптанные, сломанные гвоздики, розы и хризантемы, теперь смешанные с битым кирпичом. И выход был полностью завален монолитными кусками железобетона. Саймон медленно, превозмогая пульсирующую боль в висках, поднялся на ноги. Он посветил лучом на завал. Пыль еще не осела, танцуя в свете фонаря густым, удушливым туманом. Метры бетона и арматуры. Без тяжелой техники это не разобрать. В углу, сжавшись в крошечный комок под его огромной курткой, сидела Изабелла. Она закрыла уши руками и беззвучно, истерично тряслась, зажмурив глаза до боли. И тут Гоуст почувствовал это. Воздух в подсобке стал тяжелым, давящим, липким. Стены словно начали сдвигаться, уменьшая пространство до размеров деревянного ящика. Запах сырой земли и гниющих цветов внезапно трансформировался в запах сосновых досок и запекшейся крови. Дыхание лейтенанта сбилось. Грудь сдавило невидимым стальным обручем. Он рефлекторно сорвал с себя тактический жилет, но это не помогло. Ему не хватало кислорода. В легкие поступала не воздушно-пылевая смесь, а сырая, могильная земля. Гроб. Его снова похоронили заживо. Мексика. Картель Роба. Темнота, из которой нет выхода, и черви, ползающие по лицу товарища рядом. Саймон попятился назад, пока не ударился спиной о холодную бетонную стену. Он выронил фонарь. Тот со стуком покатился по полу, освещая раздавленные красные гвоздики и дрожащие ноги Изабеллы. Гоуст сполз по стене вниз, обхватив руками голову, защищенную балаклавой. Его огромное, тренированное тело забила крупная, неконтролируемая дрожь. Он задыхался. Низкий, звериный хрип вырвался из его горла — звук человека, чья психика только что сорвалась в черную, зияющую пропасть ПТСР. Он не был больше безжалостной машиной для убийств. Он был трупом, гниющим в яме под тоннами земли. Изабелла, услышав этот страшный, сломанный звук, медленно открыла глаза и убрала руки от ушей. В тусклом свете лежащего на полу фонаря она увидела то, во что ее мозг отказывался верить. Огромный, пугающий монстр в маске с черепом, который таскал ее за волосы, угрожал отрезать пальцы и сломать жизнь, сейчас сидел на грязном полу, забившись в угол, как испуганный ребенок. Он задыхался, вцепившись пальцами в собственную голову, словно пытался разорвать череп на части. Они были заперты. Вдвоем. В бетонной могиле. И монстр оказался сломан. Тьма давила со всех сторон, проникая под кожу, заполняя легкие липким, удушливым ужасом. Звук собственного хриплого дыхания казался Саймону грохотом осыпающейся земли о крышку деревянного ящика. Мексика. Жара. Труп майора Вернона, прижатый к нему в тесном пространстве. Гнилостный запах разложения смешивался в воспаленном мозгу лейтенанта с запахом раздавленных хризантем и бетонной пыли. Он умирал. Снова. Его пальцы в кевларовых перчатках судорожно скребли по жесткой ткани балаклавы на шее, словно пытаясь сорвать ее, но он не мог заставить себя обнажить лицо даже в этом аду. Гоуст задыхался, его огромная грудная клетка ходила ходуном, а перед глазами плясали красные и черные пятна. Изабелла смотрела на него из своего угла широко раскрытыми, полными ужаса глазами. В тусклом свете лежащего на полу фонаря она видела, как этот неуязвимый гигант бьется в агонии панической атаки. Страх смерти был парализующим. Бетонные стены казались ледяными надгробиями. Заваленный выход означал, что они останутся здесь гнить. Она была одна в темноте, пропитанной холодом и порохом. Уве оказался чудовищем, пытавшимся ее убить. А человек, который тащил ее за собой, сейчас ломался на куски у нее на глазах. Инстинкт выживания, первобытный и животный, пересилил страх перед маской-черепом. В этой бетонной могиле он был единственным живым существом. Единственным источником тепла. Она медленно, на четвереньках, путаясь в полах его огромной куртки, поползла к нему по усыпанному битым кирпичом полу. Стекла хрустели под коленями, но Изабелла не чувствовала боли. Ее била крупная дрожь от холода и шока. Когда она приблизилась к нему, Гоуст даже не отреагировал. Он был заперт в своем собственном, персональном аду, не видя ничего вокруг. Изабелла, всхлипнув, подалась вперед и неуверенно, дрожащими руками обхватила его массивные, напряженные как канаты плечи. Она прижалась к его груди, затянутой в черную флисовую кофту. Для Саймона это прикосновение стало ударом тока. В мертвой, гниющей тьме его галлюцинаций внезапно появилось что-то живое. Что-то теплое, мягкое и пахнущее не землей и мертвечиной, а дешевым шампунем из супермаркета, кофе и сладковатым женским потом. Ее маленькое, хрупкое тело рефлекторно вжалось в него, ища защиты и тепла. Она зарылась лицом в его грудь, дрожа, как осенний лист на ветру. Гоуст замер. Его хриплое, прерывистое дыхание на секунду остановилось. Галлюцинации начали отступать. Деревянная крышка гроба растворилась, сменившись бетонными стенами подсобки. Запах смерти уступил место запаху женщины, прижавшейся к нему в отчаянной попытке согреться перед концом. Мозг лейтенанта, выжженный адреналином, ПТСР и сорока часами без сна, отреагировал на этот раздражитель самым первобытным, неконтролируемым образом. Он почувствовал, как ее холодные руки сжимают его плечи. Почувствовал тяжесть ее бедер, прижавшихся к его ногам в тактических штанах. Почувствовал ее сбивчивое дыхание сквозь ткань своей кофты. Его тело, годами лишенное нормального человеческого контакта, воспринимавшее прикосновения только как угрозу или удар, внезапно замкнуло. Кровь, с бешеной скоростью гоняемая паникой по венам, тяжело ударила в низ живота. Адреналиновый срыв и животный страх смерти трансформировались в грубую, физиологическую реакцию. Саймон не испытывал к ней ни нежности, ни симпатии, ни жалости. Это не была романтика. Это был чистый, грязный биологический инстинкт выживания — когда организм перед лицом неминуемой смерти требует подтвердить, что он еще жив. Его огромные руки, секунду назад впивавшиеся в собственную голову, медленно опустились. Одна ладонь тяжело легла на ее спину поверх своей же тактической куртки, прижимая девушку к себе еще плотнее. Пальцы второй руки жестко, почти болезненно зарылись в ее спутанные волосы на затылке. Гоуст шумно, со свистом выдохнул горячий воздух сквозь ткань балаклавы прямо ей в макушку. Дрожь, колотившая его тело, начала спадать, сменяясь напряжением совершенно иного рода. Он притянул ее хрупкую фигуру вплотную, вдавливая в себя, словно пытаясь выкачать из нее ее тепло, ее жизнь, чтобы залатать дыры в своей пробитой психике. Ее лицо утыкалось прямо в твердую, как броня, грудную клетку Гоуста. Из-за разницы в росте, даже когда он сидел на полу, прислонившись к стене, Изабелла казалась крошечной, потерянной куклой в его огромных, стальных объятиях. Подсознательно пытаясь согреться, она инстинктивно заерзала, подтягивая колени ближе к себе и сильнее прижимаясь всем телом к его массивному корпусу. Ткань ее тонкого свитера и его флисовой кофты терлась друг о друга, создавая микроскопические искры трения в ледяном воздухе подвала. Для лейтенанта это слабое, неконтролируемое движение стало искрой, брошенной в пороховую бочку его выжженных нервов. Его дыхание, еще секунду назад прерывистое от паники, стало глубоким, хриплым и тяжелым. Запах пыли, сгоревшего пластика и крови окончательно выветрился из его сознания, замещенный запахом ее кожи, смешанным с ароматом коньяка, который она пила в фургоне. Каждое ее дрожащее движение, когда она пыталась устроиться удобнее и спрятаться от пронизывающего холода бетонного мешка, отдавалось мощным спазмом по всему его телу. Изабелла не понимала, что делает. Ее мозг был заблокирован животным страхом смерти. Она просто искала источник тепла, большой живой камень в этой могиле. Но для Гоуста, чье тело было накачано адреналином, контузией и многодневным недосыпом, эта близость сработала как триггер самого низменного, примитивного инстинкта. Пальцы лейтенанта на ее затылке сжались еще жестче. Он не оттолкнул ее. Наоборот, его огромная, тяжелая ладонь в кевларовой перчатке, лежавшая на ее спине поверх куртки, с силой скользнула ниже, грубо вжимая ее бедра в свои ноги, раздвинутые на грязном полу. Он был мужчиной, запертым в ловушке, чей мозг еще минуту назад готовился сгнить заживо. А теперь он чувствовал, как податливо и горячо женское тело, прижимающееся к нему в темноте. Это не была похоть или влечение. Это была грубая, нездоровая жажда жизни, вытесняющая страх смерти физиологической реакцией. Его дыхание с хрипом вырывалось из-под балаклавы, обжигая макушку Изабеллы. Он закрыл глаза, больше не видя деревянных досок гроба перед собой — только ощущая тяжесть ее тела на себе. Изабелла вздрогнула и замерла, когда почувствовала, как жестко и властно его рука прижала ее нижнюю часть тела вплотную к нему. Сквозь плотную ткань тактических штанов лейтенанта и свои джинсы она вдруг отчетливо, с пугающей ясностью ощутила тугое, горячее давление его возбуждения, упирающееся ей в живот. Ее глаза широко распахнулись в темноте. Страх смерти на мгновение отступил, уступив место новому, парализующему ужасу перед этим монстром. Она была в одной бетонной коробке с мужчиной, который только что угрожал сломать ей пальцы, а теперь его тело реагировало на нее с животной, бесконтрольной силой. Она попыталась отстраниться, инстинктивно уперевшись маленькими ладонями в его грудь, чтобы отодвинуться. Но Гоуст не отпустил. Его рука на ее пояснице превратилась в стальной капкан. Он легко, даже не напрягаясь, пресек ее попытку вырваться, вжимая Изабеллу обратно в себя с такой силой, что выбил из ее легких короткий, задушенный вздох. — Не дергайся, — прохрипел он. Голос звучал низко, вибрируя в груди, словно рокот двигателя. В нем больше не было паники. Только грубая, подавляющая тяжесть. Саймон чуть наклонил голову, и его губы, скрытые маской, оказались у самого ее уха. — Не шевелись, мать твою, или я сломаю тебе ребра, — процедил он, тяжело дыша. Он не собирался извиняться за реакцию своего тела. И не собирался отпускать ее. Она вытащила его из приступа ПТСР, став его якорем в реальности, и теперь он будет использовать ее как якорь до тех пор, пока они не выберутся отсюда или пока не сдохнут. Его хватка на ней стала собственнической, жесткой и абсолютно безжалостной к ее комфорту. Он дышал глубоко, впитывая ее запах, успокаивая собственных демонов ее животным страхом перед ним. ПТСР — это хищник, который никогда не уходит навсегда. Он лишь ждет в тени, пока жертва не оступится. В этой заваленной бетонной подсобке Саймон оступился, провалившись в братскую могилу своего прошлого. И Изабелла, сама того не ведая, стала единственной веревкой, за которую он смог ухватиться, чтобы вытащить себя из небытия. Но веревку не отпускают, пока висят над пропастью. Изабелла судорожно выдохнула, когда жесткая кевларовая перчатка на ее пояснице вдавила ее в его пах с безжалостной, пугающей силой. Она почувствовала каждый дюйм его твердой, пульсирующей реакции сквозь слои ткани. Это было не проявление страсти. Это было грубое, животное доминирование мужского тела, накачанного адреналином и первобытным инстинктом выживания. — Пустите... — едва слышно, сквозь слезы пропищала она, снова попытавшись отстраниться. Ее маленькие ладони уперлись в его грудь, пытаясь создать хоть миллиметр пространства между ними. Это была ошибка. Для сломанной психики Гоуста ее попытка отстраниться означала возвращение в гроб. Возвращение к червям, к удушью, к смерти. Он издал низкий, почти звериный рык. Его свободная левая рука, секунду назад сжимавшая ее волосы на затылке, метнулась вниз. Саймон грубо, одним рывком подхватил Изабеллу под бедра и бесцеремонно втащил ее прямо на себя, заставляя сесть ему на колени, лицом к лицу. Девушка тихо вскрикнула, потеряв равновесие, ее ноги в джинсах оказались по обе стороны от его массивных бедер. Теперь она сидела на нем верхом, полностью подавленная его габаритами, прижатая грудью к его груди, а животом — к его твердому, горячему возбуждению, которое сейчас ощущалось еще острее, еще интимнее. — Я сказал: не дергайся, — прохрипел Гоуст прямо в ее лицо. Горячий пар его дыхания пробился сквозь черные прорези маски, оседая на ее заплаканных щеках. Его руки сомкнулись у нее на спине железным кольцом, намертво фиксируя ее в этом компрометирующем, пугающем положении. Он не собирался ее отпускать. Ни сейчас, ни через час. В кромешной тьме подвала, где пахло раздавленными красными гвоздиками и бетонной пылью, Гоуст начал медленно, глубоко дышать. Он намеренно уткнулся лицом, скрытым балаклавой, в изгиб ее шеи. Щетина под маской колола ее нежную кожу, но Саймону было плевать на ее дискомфорт. Он вдыхал запах ее дешевого шампуня, сладковатого пота и страха. Этот запах якорил его. Он доказывал лейтенанту, что он жив. Что он — Смерть, а не ее жертва. Изабелла застыла, боясь даже вздохнуть. Ее сердце билось как у пойманной птицы, отдаваясь частой, мелкой дробью в грудную клетку Гоуста. Она чувствовала, как его огромное тело под флисовой кофтой горит нездоровым жаром. Он был жестким, угловатым, опасным. Одно его движение — и он сломает ей шею. — Ты будешь сидеть тихо, — слова лейтенанта вибрировали угрозой, обжигая ее ухо. Его ладони, тяжелые и широкие, медленно, собственнически скользнули по ее спине вниз, сминая ткань огромной тактической куртки, в которую она была укутана. — Ты будешь дышать вместе со мной. Ты не издашь ни звука. Он чуть сильнее прижал ее к своему паху, давая понять, что любая попытка вырваться лишь усугубит ее положение. Это было грязное, токсичное поглощение. Он использовал ее тепло, ее пульс и сам ее страх перед ним как обезболивающее для своих психологических ран. — Если ты попытаешься отодвинуться... — Саймон замолчал на секунду, его пальцы жестко впились в ее талию, — я заставлю тебя пожалеть о том, что этот потолок не раздавил нас обоих. Поняла? Изабелла, парализованная ужасом и этой дикой, извращенной близостью, смогла лишь судорожно, едва заметно кивнуть, уткнувшись лбом в его плечо. Она закрыла глаза, позволяя слезам беззвучно течь по щекам, и замерла в стальных объятиях монстра, который превратил ее в свою живую куклу для выживания. Темнота бетонного мешка, еще недавно казавшаяся Саймону могилой, теперь превратилась в инкубатор для его самого первобытного, звериного инстинкта. Годами он жил на чистом адреналине, порохе и крови. Война выжгла в нем все человеческие потребности, оставив лишь рефлексы хищника. Он не помнил, когда в последний раз спал с женщиной. Для этого не было ни времени, ни желания. Его тело было машиной, настроенной на убийство. Но сейчас машина дала сбой. ПТСР вскрыло его броню, а животный страх смерти запустил древний, неконтролируемый биологический механизм. Ему нужно было доказательство того, что он жив. Не пульс на шее, не боль в контуженной голове, а грубое, пульсирующее, горячее подтверждение жизни, вытесняющее могильный холод. Трение ее джинсов о его тактические штаны, когда она дрожала на его коленях, сводило с ума. Каждый ее судорожный вдох, каждое движение бедер отдавалось в его паху болезненным, стальным спазмом. Возбуждение стало невыносимым, давящим. Оно затапливало мозг густой, темной пеленой, стирая остатки рационального контроля. Если он не получит разрядку, этот спертый воздух и теснота разорвут его череп изнутри. Саймон шумно, со свистом втянул воздух сквозь ткань балаклавы. Его огромная ладонь, лежавшая на пояснице Изабеллы, медленно пришла в движение. Это не было лаской. Это было жесткое, собственническое исследование территории, которую он собирался забрать. Он грубо провел рукой вверх по ее спине, сминая ткань своей же куртки, под которую она была укутана. Его пальцы, затянутые в кевлар, с силой прошлись по ее ребрам, чувствуя, как она замирает под ним, перестав даже дышать. Затем он поднес правую руку к своему лицу и зубами стянул тактическую перчатку. Он сплюнул ее на грязный пол. Ему нужна была кожа. Ему нужно было осязание. Голая, мозолистая рука лейтенанта скользнула под куртку, затем под край ее тонкого свитера. От контраста между ледяным воздухом подвала и жаром ее тела Саймон глухо, утробно зарычал. Его грубые пальцы впились в мягкую кожу на ее талии, жестко сминая ее, словно проверяя на прочность. Изабелла тихо, жалко пискнула, попытавшись сжаться в комок, но бежать было некуда. Она сидела на нем верхом, запертая между его массивным торсом и бетонной стеной. — Тише, — прохрипел Гоуст, его голос вибрировал от сдерживаемой похоти и тяжести. Он уперся лбом, скрытым маской, в ее плечо. — Я не собираюсь спрашивать разрешения. Ты вытащила меня из ада... и теперь ты расплатишься за это. Его левая рука, все еще в перчатке, скользнула к его собственному поясу. В мертвой, пыльной тишине подсобки раздался громкий, металлический щелчок — Гоуст расстегнул тяжелую кобру тактического ремня. Затем последовал сухой, резкий звук расходящейся молнии на его штанах. Освобожденная, раскаленная плоть, тугая до боли, теперь была скрыта лишь тонкой тканью белья, и Изабелла сквозь свои джинсы почувствовала этот пульсирующий, угрожающий жар с еще большей, пугающей ясностью. Мужчина под ней был готов разорвать ее на части, движимый слепым инстинктом выживания. Не давая ей ни секунды на осознание, голая правая рука Саймона переместилась с ее талии на живот. Его пальцы, привыкшие ломать шеи и нажимать на спусковой крючок, нащупали металлическую пуговицу на ее джинсах. Он не был нежным. Он просто с силой рванул металл на себя, расстегивая пуговицу, а затем потянул вниз собачку ее молнии. Звук разрываемой преграды эхом отлетел от бетонных стен. Саймон грубо просунул горячую, мозолистую ладонь под ткань ее джинсов и белья, накрывая низ ее живота. Он чуть приподнял Изабеллу за бедра и резко посадил обратно, втирая ее промежность прямо в свое каменное возбуждение через открытую ширинку своих штанов. Лейтенант запрокинул голову, глухо застонав сквозь стиснутые зубы. Маска черепа в тусклом свете упавшего фонаря смотрела в потолок пустыми глазницами. Ему было плевать на ее слезы. Плевать на то, что они могут задохнуться здесь через пару часов. В этот момент существовало только одно: трение, жар ее тела и первобытная, темная потребность подчинить ее себе, чтобы доказать Смерти, что Гоуст еще не готов лечь в могилу. — Раздвинь ноги шире, — приказал он хриплым, ломающимся шепотом, сжимая голую кожу на ее бедре так сильно, что там неминуемо останутся синяки. — Одно лишнее движение, и я разорву тебя. Воздух в тесном бетонном мешке стал густым, липким и обжигающе горячим, напрочь вытесняя могильный холод. Резкий, животный мускус мужского возбуждения, смешанный с запахом застарелого пота, пороха и адреналина, ударил в ноздри, перекрывая даже удушливую вонь сгоревшего пластика и раздавленных цветов. Саймон больше не контролировал себя. Выжженный ПТСР мозг передал управление первобытным инстинктам. В этой темноте не было ни офицера британского спецназа, ни милосердия. Был только зверь, запертый в клетке, которому требовалось разорвать чужую плоть, чтобы доказать, что он еще жив. Его голые, покрытые мозолями и шрамами ладони с пугающей, безжалостной силой развели ее колени еще шире. Пальцы лейтенанта впились во внутреннюю сторону ее бедер, оставляя багровые следы, намертво фиксируя Изабеллу на себе. Она была лишь сосудом. Инструментом для его физиологического экзорцизма. Сквозь расстегнутые молнии их одежды, сквозь грубую ткань спущенного белья, его пульсирующая, раскаленная плоть наконец-то коснулась ее голой кожи. Контраст был ошеломляющим. Огромная, налитая кровью до состояния камня головка, влажная от скользкой предсеменной жидкости, тяжело мазнула по ее нежным половым губам. Саймон глухо, утробно зарычал сквозь сжатые зубы. Вибрация этого рыка отдалась в его массивной груди, к которой Изабелла была прижата вплотную. Он качнул бедрами вверх, намеренно, собственнически растирая свою мокрую плоть о ее чувствительный узел. Трение влажной, горячей головки о ее клитор сработало как детонатор. Тело лейтенанта выгнулось, мышцы пресса и бедер под тактической экипировкой напряглись до состояния натянутых стальных тросов. Точка невозврата была пройдена. Теперь никакая рациональная мысль, никакой долг или мораль не могли заставить его остановиться. Мозг Гоуста требовал разрядки с такой же сиротой, с какой легкие утопающего требуют кислорода. — Держись, — прохрипел он прямо в ее ухо. Его голос был сорванным, низким и пугающе жестоким. Саймон не собирался тратить время на прелюдии или подготовку. Он был слишком велик для ее узкого, не готового тела, но эта мысль даже не промелькнула в его сознании. Ему нужна была теснота. Ему нужно было сопротивление плоти, чтобы почувствовать себя живым. Его левая рука скользнула с ее бедра на поясницу, жестко, как тисками, захватывая ее таз. Правая рука, всё еще затянутая в кевларовую перчатку, грубо вплелась в ее волосы на затылке, заставляя Изабеллу уткнуться лицом в его плечо и не позволяя отстраниться ни на миллиметр. В тусклом свете лежащего на полу фонаря белая маска с черепом смотрела прямо перед собой пустыми, мертвыми глазницами, пока человек под ней готовился к броску. Саймон перехватил ее бедра крепче, выровнял тяжелую, влажную головку прямо напротив ее входа, и, сцепив челюсти так, что хрустнули суставы, одним резким, безжалостным толчком своих бедер вогнал себя в нее. Грубо. Наживую. Распарывая ее тесноту своим объемом. Он протолкнулся внутрь, заполняя ее полностью, до самого основания, сминая любое сопротивление ее тела своей первобытной силой. Глухой, рваный стон облегчения и животного удовольствия вырвался из его горла сквозь плотную ткань балаклавы. Он замер на секунду, тяжело, со свистом втягивая воздух, позволяя ее мышцам судорожно обхватить его раскаленный член, сжимая его так туго, что перед глазами Гоуста вспыхнули красные пятна. Он был внутри. Он был жив. И она принадлежала ему. Бетонный мешок рухнувшего подвала казался просторным по сравнению с тем, насколько невыносимо тесно было сейчас внутри нее. Гоуст с рычанием выдохнул, чувствуя, как ее нетренированные, спазмированные мышцы сжались вокруг его раскаленной плоти мертвой хваткой. Ощущение было обжигающим, почти болезненным из-за разницы в их габаритах, но именно эта боль, это тугое сопротивление чужого тела были нужны ему сейчас больше кислорода. Его огромные руки сомкнулись на ее спине, сминая тактическую куртку, и он с животной силой вжал Изабеллу в себя, грудь к груди, живот к животу, не оставляя между ними ни миллиметра свободного пространства. Она сидела на его бедрах, насаженная до самого основания, ловя ртом пыльный воздух у его плеча. Саймон не дал ей времени привыкнуть. Его мозг требовал непрерывного подтверждения реальности. Он качнул бедрами вверх, задавая первый, медленный, но сокрушительно глубокий толчок. Затем еще один. И еще. В мертвой, пыльной тишине бетонной могилы, где единственным источником света был брошенный на пол тактический фонарь, раздался непристойный, влажный чавкающий звук. Тело Изабеллы предавало ее разум. Несмотря на парализующий животный ужас, несмотря на то, что над ней нависал безжалостный монстр в маске черепа, ее молодая, здоровая физиология взяла верх над паникой. Жесткое, непрерывное трение его огромной, пульсирующей головки о ее внутренние стенки и набухший от притока крови клитор вызвало неконтролируемую биологическую реакцию. Она начала обильно выделять естественную смазку, отвечая на его грубое вторжение вопреки собственной воле. С каждым новым толчком лейтенанта этот мокрый, шлепающий звук соприкасающейся плоти становился всё громче, эхом отлетая от ледяных стен подсобки. Звук чистой, первобытной похоти и выживания, смешивающийся с их сбитым, тяжелым дыханием. Гоуст почувствовал, как она стала податливой и скользкой. Эта влага, это физическое подчинение ее организма сработало как бензин, плеснутый в костер его возбуждения. Он заскользил внутри нее быстрее, жестче, отбивая рваный, эгоистичный ритм. Его тяжелые ладони съехали с ее спины на бедра, пальцы грубо впились во внутреннюю сторону ее ног, оставляя темные синяки, чтобы жестко удерживать ее на месте, пока он методично, как поршень, вбивался в ее тесноту. С каждым его восходящим толчком ее хрупкое тело содрогалось, а грудь билась о его бронированный торс. Он намеренно потерся грубой тканью балаклавы о ее влажную от пота щеку. Горячий пар его дыхания обжигал ее кожу. В его голосе не было ни капли нежности — только темное, собственническое удовлетворение хищника, почувствовавшего, как жертва перестает сопротивляться и начинает отвечать. — Твоё тело хочет жить... — процедил он сквозь стиснутые зубы, делая особенно глубокий, выворачивающий выпад бедрами, от которого Изабелла тихо, сдавленно пискнула, не в силах сдержать звук вырвавшегося удовольствия, смешанного с болью. — Оно чувствует, что я живой. Запах ее сладковатого, женского мускуса, смешанный с запахом мужского семени, пота и пороха, полностью вытеснил из его легких запах могильной земли. Саймон закрыл глаза под прорезями маски. Он больше не был похоронен в Мексике. Он был здесь, в Берлине, глубоко внутри трясущейся, напуганной девчонки, чье тело сейчас истекало соками только для того, чтобы он не сошел с ума. Он прижал ее еще плотнее, увеличивая темп. Чавкающие, влажные звуки слились в один непрерывный, грязный ритм. Саймон двигался с безжалостной механической силой солдата, марширующего по вражеской территории: беря то, что ему было нужно, чтобы выжить, и не оставляя после себя ничего, кроме руин.