Stunde Null

Черный фургон остановился в двух кварталах от въезда в индустриальную зону Марцана. Гоуст заглушил двигатель, оставив включенной только слабую печку в кузове — ровно настолько, чтобы Изабелла не умерла от переохлаждения, но не достаточно, чтобы согреться. Он покинул машину бесшумной тенью, проверив снаряжение и растворившись в ледяной ночи. Снег под тяжелыми ботинками скрипел, но лейтенант двигался так, словно его ноги не касались земли. Он был в своей стихии — в зоне боевых действий. Добраться до ангара номер семнадцать заняло у него двадцать минут скрытного передвижения по крышам старых гаражей и вдоль глухих кирпичных стен. Но когда Гоуст наконец занял позицию на пожарной лестнице соседнего здания, откуда открывался идеальный обзор на базу «Stunde Null», его челюсти под балаклавой рефлекторно сжались до боли в суставах. Над крышей ангара номер семнадцать поднимался густой, маслянисто-черный дым, сливаясь с ночным небом. Языки рыжего пламени лениво облизывали края выбитых окон под самым потолком. Ворота с облупившейся красной цифрой «17» были распахнуты настежь. Никаких пожарных. Никакой полиции. Только глухое потрескивание горящего пластика и дерева, которое перекрывалось воем ветра. Саймон не нуждался в бинокле, чтобы понять: он опоздал. Он бесшумно спустился вниз и, держа модифицированную штурмовую винтовку у плеча, Гоуст короткими, выверенными перебежками приблизился к распахнутым металлическим воротам. Жар от пожара бил в лицо, резко контрастируя с ледяным ветром. Но Саймона остановил не огонь. Его остановил запах. Едкий, химический смрад горящего пластика и хлорки смешивался со сладковатым, тошнотворным запахом ацетона. И еще кое с чем. С тяжелым, жирным зловонием жженой шерсти и горелого мяса. «Уве» не просто свернул лабораторию. Этот «добрый» мальчик, который вместе с наивной дурой кормил котят, перед уходом запер животных в клетках, облил бензином и бросил спичку, чтобы уничтожить любые биологические и химические следы. Гоуст стоял на границе света и тени, глядя в бушующее адское пламя внутри ангара. Железная дверь в глубине помещения, ведущая в «карантин», была сорвана с петель. Там было пусто. Никаких мешков с селитрой. Никаких канистр. Они забрали взрывчатку. Рождественская бомба была готова и теперь двигалась куда-то по улицам Берлина. Холодная, концентрированная ярость затопила сознание лейтенанта. Это была не вспышка гнева, а темная, удушливая волна, требующая крови. Пальцы в кевларовых перчатках сжались на цевье винтовки с такой силой, что пластик жалобно скрипнул. Он опустил взгляд на землю. В свете огня на свежем снегу отчетливо виднелись глубокие протекторы. Следы тяжелого фургона со сдвоенными задними колесами. Машина ушла в спешке, буксуя на льду, и снег еще не успел замести отпечатки. Они уехали от силы минут сорок назад — ровно тогда, когда прогремел взрыв в квартире, и сработал протокол эвакуации ячейки. Гоуст выругался сквозь стиснутые зубы — грязно, хрипло, на чистом манкунианском сленге. Он упустил их. Упустил чертову бомбу, способную разорвать на куски сотни людей, из-за того, что потратил время на спасение и допрос сопливой девчонки, которая даже не знала настоящей фамилии своего ебаря. Саймон резко развернулся, спиной к горящему приюту. Времени на вызов пожарных или зачистку не было. След остывал с каждой секундой. Его тяжелые шаги по хрустящему снегу теперь звучали угрожающе ритмично. Он возвращался к своему фургону. Возвращался к Изабелле. Теперь она была не просто свидетелем. Она осталась единственной нитью в этом городе, ведущей к «Stunde Null». И Гоусту было абсолютно плевать, что она «больше ничего не знает». Если нужно, он вскроет ей черепную коробку и сам достанет нужные воспоминания. Человеческий мозг фиксирует всё: обрывки телефонных разговоров, логотипы на зажигалках, чеки из магазинов, мелодии на звонке, случайные встречи. Она знала, куда поехал этот грузовик. Просто ее тупой, влюбленный разум еще не понял этого. Когда Гоуст вынырнул из темноты проулка к своему черному фургону, он был похож на демона, вышедшего из преисподней. От его одежды несло гарью и смертью. Он подошел к задним дверям кузова, с силой провернул ключ в замке и рывком, от которого заскрежетали петли, распахнул обе створки настежь, впуская внутрь кузова ледяной ветер и свою первобытную ярость. — На выход, — прорычал он так, что вибрация его голоса, казалось, ударила по металлическим стенам. Изабелла, свернувшаяся калачиком на грязном брезенте в самом углу, дернулась как от удара током и подняла на него заплаканное, перепачканное лицо. Саймон не стал ждать, пока она сообразит. Он запрыгнул в кузов, его массивная фигура полностью перекрыла свет уличного фонаря. Жесткая рука схватила ее за шиворот легкого свитера, вздергивая на ноги с такой силой, что девушка вскрикнула от боли в шее. — Твои пушистые друзья сгорели заживо, — безжалостно бросил Гоуст прямо ей в лицо, наслаждаясь тем, как расширяются от ужаса ее серые глаза. — Твой ублюдок сжег их вместе с уликами и забрал бомбу. А теперь ты поедешь со мной. И мы будем потрошить твою память до тех пор, пока ты не скажешь мне, где он прячет гребаный грузовик. Поняла? Он тряхнул ее так, что у Изабеллы лязгнули зубы. — Поняла меня?! — рявкнул он, и этот рык был страшнее любого выстрела. Изабелла захлебнулась криком, когда Гоуст встряхнул ее еще раз. Ее ноги в порванных ботинках заскользили по металлическому полу, она повисла на его железной хватке, как тряпичная кукла. Слезы, размазанные по бледному лицу, перемешались с грязью и пылью. В ее глазах плескалась чистая, первобытная паника загнанного в угол животного, которое не понимает, почему его бьют. — Я... я ничего не знаю! Я правда больше ничего не знаю! — заскулила она, ее голос сорвался на истеричный, тонкий визг, режущий слух лейтенанта похлеще сирены. — Пожалуйста! Не надо! Гоуст замер. Его челюсти под балаклавой сжались так плотно, что скрипнули зубы. Он ненавидел это. До кровавой пелены перед глазами ненавидел работать с гражданскими женщинами. Мужчину можно было сломать болью, логикой, угрозой расправы над близкими. Мужчина понимал язык силы и расстановку фигур на доске. Женщины, подобные этой малолетней идиотке, были совершенно другой, непредсказуемой материей. Они не подчинялись логике допроса. Они захлебывались собственными эмоциями, уходили в отрицание, тонули в истериках. Они запоминали цвет занавесок в комнате, но не могли вспомнить марку машины, на которой ездили каждый день. Их психика защищалась, выстраивая глухие стены из слез и соплей, пробивать которые было мерзко и долго. А у Гоуста не было времени на долгую терапию. У него тикал таймер рождественской бомбы. — Заткнись! — рыкнул Саймон, прерывая ее истерику. Он резко, почти презрительно разжал пальцы на ее воротнике. Изабелла с глухим стуком осела на рифленый пол кузова, обхватив руками колени и судорожно глотая воздух. Она вся сжалась, закрывая голову, словно ожидая, что этот гигант в маске черепа сейчас начнет избивать ее ногами. Гоуст возвышался над ней, тяжело дыша. В тесном пространстве фургона от него пахло едким дымом пожарища, холодом и сдерживаемым насилием. Он смотрел на эту дрожащую, сломанную фигуру, и внутри него не дрогнуло ни единой струны сочувствия. Только холодный, расчетливый гнев. Она — инструмент. Затупившийся, истеричный инструмент, который нужно заточить заново. Саймон медленно опустился на одно колено, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с ее перекошенным от ужаса лицом. Он не стал ее трогать. Просто навис, подавляя своими габаритами, заполняя собой всё ее пространство. — Слушай меня очень внимательно, — его голос стал неестественно тихим, ровным, лишенным всяких эмоций. Этот тон пугал гораздо больше, чем крик. Это был голос Смерти, зачитывающей приговор. — Мне плевать на твои слезы. Мне плевать на то, что ты напугана. Мне плевать, что ты спала с ублюдком и верила в любовь. Он выдержал паузу, позволяя каждому слову впечататься в ее сознание. — Прямо сейчас по улицам этого города едет фургон, забитый под завязку селитрой и TATP. Твой «милый Уве» и его дружки собираются подорвать рождественскую ярмарку. Там будут дети. Сотни людей превратятся в фарш, и их куски будут соскребать с брусчатки лопатами. И это произойдет только потому, что ты, тупая овца, не можешь вспомнить ни одной детали из своей жалкой жизни с ним. Изабелла всхлипнула, зажмурившись, пытаясь спрятаться от его слов. — Открой глаза, — приказал Гоуст. Не громко. Но так, что ослушаться было невозможно. Она медленно подняла веки. Встретилась с мертвым взглядом из-под черных прорезей балаклавы. — Ты думаешь, ты ничего не знаешь, потому что ищешь ответы там, где их нет. Ты ищешь карту или план базы, — Саймон чуть наклонил голову набок, как хищник, изучающий жертву. — А мне не нужна карта. Мне нужны твои женские, гребаные привычки. Он протянул руку в жесткой перчатке и грубо, двумя пальцами, подцепил ее за подбородок, заставляя смотреть прямо на него. — Где он покупал тебе еду? Какие чеки вываливались из его карманов, когда ты стирала его вещи? Какой рингтон стоял на его телефоне, когда звонили не с работы? В какие бары вы ходили? Какой логотип был на зажигалке, которой он прикуривал? — вопросы сыпались методично, без пауз, вгоняя ее в транс. — Вы ездили в приют. По какой трассе? Мимо каких заправок? Где он тормозил купить кофе? Гоуст отпустил ее подбородок и поднялся в полный рост. — Твоя голова полна мусора. И мы будем перебирать этот мусор, пока я не найду в нем кусок золота, — холодно резюмировал лейтенант. Он развернулся к выходу из кузова. — Я даю тебе пять минут, чтобы проплакаться и собраться. А потом мы едем в безопасное место, и ты начнешь говорить. Если ты снова сорвешься в истерику... я найду способ сделать так, чтобы тебе было больнее, чем страшно. Саймон спрыгнул на асфальт и с оглушительным лязгом захлопнул металлические двери кузова, снова погружая Изабеллу во мрак и холод. Щелкнул центральный замок. Он обошел фургон, сел за руль и, не включая фар, вдавил педаль газа. У него была на примете заброшенная подземная парковка в районе Кройцберга. Идеальное место, чтобы сломать стену отрицания в голове одной упрямой идиотки. Черный фургон нырнул в зево заброшенной подземной парковки под старым торговым центром в Кройцберге. Место было глухим, сырым и абсолютно пустым. Свет фар выхватил из темноты потеки воды на бетонных стенах и ржавые остовы брошенных машин. Гоуст заглушил двигатель в самом дальнем углу, в тени массивной несущей колонны. До Рождества оставалось меньше сорока восьми часов. Двое суток до того момента, как Берлин умоется кровью. Саймон вышел из кабины и медленно, с тяжелым хрустом размял затекшую шею. Плечо, травмированное при взрыве, пульсировало монотонной, тупой болью, напоминая о том, что он работает на пределе физических возможностей. Но адреналин и холодная, сфокусированная ярость держали его на ногах лучше любых стимуляторов. Он подошел к задним дверям фургона и распахнул их. Изабелла сидела в том же углу, где он ее оставил. Она больше не кричала и не плакала в голос. Ее трясло так мелко и часто, что зубы выбивали глухую дробь. Девушка обхватила колени руками, вжавшись в ледяной металл кузова, словно пытаясь слиться с ним. Ее тонкий свитер не спасал от промозглого холода подземки, а разрезанный ботинок делал правую ногу ледяной колодкой. Она смотрела на Гоуста пустым, остекленевшим взглядом загнанного в ловушку зверя, который ждет удара и уже не сопротивляется. Она была сломана. Но сломана неправильно. В таком состоянии ее мозг просто заблокирует любые воспоминания, погружаясь в кататонию от шока и переохлаждения. Гоуст стоял у открытых дверей и смотрел на эту жалкую, дрожащую кучу тряпья. Внутри него поднималась волна глухого раздражения. Ему придется сделать то, что он ненавидел больше всего — сыграть в «хорошего полицейского». Спуститься на уровень этой сопливой гражданской девчонки и дать ей иллюзию безопасности. Саймон грязно выругался сквозь зубы. Это была тактическая необходимость, не более того. Инструмент замерз и заклинил — значит, его нужно отогреть и смазать. Он запрыгнул в кузов. Изабелла инстинктивно вжалась в угол еще сильнее, зажмурившись, когда огромная фигура в маске черепа нависла над ней. Но удара не последовало. Вместо этого Гоуст молча расстегнул молнию своей тяжелой, утепленной тактической куртки, которую надел поверх флиса перед выездом из Марцана. Он стянул ее с широких плеч — куртка была огромной, пропахшей порохом, холодом и табаком — и грубо, без малейшей нежности, швырнул ее прямо на девушку. Изабелла вздрогнула, когда тяжелая ткань упала на нее, накрывая с головой. Куртка была почти горячей от тепла тела лейтенанта. Девушка неуверенно высунула нос из-под плотного воротника, глядя на Гоуста широко раскрытыми, непонимающими глазами. Саймон не обратил на ее взгляд никакого внимания. Он развернулся, подошел к одному из своих тактических ящиков, прикрученных к полу фургона, и откинул крышку. Лязгнул металл. Гоуст достал армейский термос из матовой стали, который всегда возил с собой, и плоскую металлическую флягу. Он открутил крышку термоса-чашки, налил туда крепкий, обжигающе горячий черный кофе. Затем зубами свернул колпачок фляги и щедро плеснул в дымящуюся жидкость дешевого, обжигающего горло коньяка. Терпкий запах алкоголя и жареных зерен мгновенно заполнил тесное пространство кузова, перебивая вонь сырости. Гоуст вернулся к Изабелле. Он присел перед ней на корточки, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Пей, — коротко приказал он, протягивая ей горячую металлическую чашку. Изабелла смотрела на чашку, потом на белую маску с черепом. Ее руки, спрятанные под курткой Гоуста, дрожали слишком сильно, чтобы удержать что-либо. Она отрицательно помотала головой, вжимаясь затылком в стенку фургона. Она не знала, кто он. Не видела его лица. Для нее он был монстром, убившим ее сказку. И брать из рук монстра еду было выше ее сил. Глаза лейтенанта опасно сузились. В его мертвенно-спокойном взгляде мелькнула сталь. Он не собирался уговаривать ее, как капризного ребенка. Саймон грубо схватил ее за затылок рукой в кевларовой перчатке, притянул к себе, не давая отвернуться, и поднес край горячей чашки прямо к ее посиневшим губам. — Я сказал — пей. Это приказ, а не предложение, — прохрипел он, вливая обжигающую жидкость ей в рот. Изабелла закашлялась, когда горячий кофе с коньяком обжег горло, но рефлекторно сделала глоток, потом еще один. Тепло от алкоголя и кофеина мгновенно ударило в голову, растекаясь по заледеневшим венам. Гоуст убрал чашку, позволяя ей отдышаться. — Ты замерзла. Ты в шоке. Твой мозг отключился, — ровным, бездушным тоном констатировал Саймон, глядя на то, как она судорожно глотает воздух. — Куртка и пойло вернут тебя в сознание. А когда ты согреешься... ты начнешь говорить. Потому что у нас есть сорок восемь часов до того, как этот город взлетит на воздух. Он поставил чашку на пол рядом с ней и поднялся, возвышаясь над сжавшейся девушкой темной, непреодолимой скалой. — Меня зовут Гоуст, — впервые произнес он свой позывной, бросая его как кость. — И я не из полиции. Я не обязан зачитывать тебе права. Я здесь, чтобы вырезать опухоль под названием «Stunde Null». И ты — мой скальпель. Согревайся. У тебя пять минут. Пять минут истекли ровно секунда в секунду. Гоуст стоял прислонившись спиной к закрытой двери фургона, скрестив руки на груди. Он наблюдал, как Изабелла, закутавшись в его огромную, пахнущую порохом куртку, судорожно допивает остатки кофе с коньяком из армейской чашки. Дрожь в ее теле стала менее крупной, губы перестали быть синими, а в остекленевших серых глазах появилось подобие осмысленности. Алкоголь и тепло сделали свое дело — паника сменилась тупым, покорным оцепенением. Саймон не дал ей времени на рефлексию. Как только она опустила пустую чашку на металлический пол, он оттолкнулся от двери и навис над ней. — Где вы познакомились? — его голос прозвучал как выстрел в тишине подземной парковки. Низкий, требовательный, не терпящий пауз. Изабелла вздрогнула, сильнее кутаясь в куртку. Взгляд метнулся к белой маске с черепом, но Гоуст оставался неподвижен, как статуя. Его глаза под прорезями были холодными и пронзительными. — В кафе... где я работаю, — ее голос всё еще дрожал, ломаный немецкий перемежался с английским. Она избегала смотреть на него, уставившись в пол. — Он зашел выпить кофе. Я обслуживала его столик. Он услышал мой акцент... спросил, откуда я. Она запнулась. Гоуст не перебивал, лишь чуть наклонил голову, словно хищник, прислушивающийся к шороху в кустах. Изабелла глубоко вздохнула, и вдруг, вместо ожидаемых фактов, из нее снова полился поток словесного поноса, пропитанный отчаянной, больной ностальгией. — Он был таким вежливым. Он не смотрел на меня как на дешевую беженку, понимаете? — она говорила сбивчиво, захлебываясь собственными словами. Алкоголь развязал ей язык, но направил мысли не в то русло. — Он был... романтиком. Он читал мне стихи Гейне по вечерам. Он смеялся над моими ошибками в немецком, но так по-доброму... Гоуст сжал зубы так, что желваки заходили под балаклавой. Ему хотелось ударить кулаком в стену фургона, чтобы заткнуть этот жалкий, ванильный бред. Идиотка сидела в кузове машины для убийств, чудом избежав смерти от рук неонациста, и вспоминала, как тот читал ей стихи. Стокгольмский синдром вперемешку с клинической тупостью. — Он каждый день... каждый день покупал мне красные гвоздики, — всхлипнула Изабелла, слезы снова покатились по ее грязным щекам. — Я говорила ему, что это цветы для мертвых, а он смеялся и говорил, что они подходят к цвету моей помады. Каждый день... Красные гвоздики. Саймон замер. Вспышка раздражения мгновенно погасла, сменившись ледяной, хирургической концентрацией. Его мозг, натренированный цепляться за мельчайшие аномалии, сработал как капкан. Террорист, планирующий масштабный теракт, находящийся на нелегальном положении, собирающий бомбу из нестабильного TATP и аммиачной селитры... каждый день покупает цветы своей подружке? Это был не просто романтический жест. Это была рутина. Системность. А там, где есть система, есть след. — Заткнись, — негромко, но так жестко, что Изабелла поперхнулась воздухом, оборвал ее Гоуст. Он резко опустился на одно колено прямо перед ней, его массивные бедра в тактических штанах оказались вплотную к ее ногам, укрытым курткой. Саймон грубо перехватил ее лицо одной рукой, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Пальцы в кевларе больно впились в ее щеки. — Гвоздики, — процедил он, и в его шепоте отчетливо зазвучал лязг затвора. — Каждый день. Где он их брал? Отвечай. Она захлопала ресницами, оглушенная его резким переходом. — Я... я не знаю. Он просто приносил их. — Думай! — рыкнул лейтенант, чуть сильнее сжав ее лицо. Ему было плевать на ее испуг. Он поймал нить и собирался вытянуть из нее весь клубок. — Он приходил к тебе в кафе с цветами? Или вы встречались где-то еще? Как он выглядел, когда приносил их? Была ли на них обертка? Логотип? Запах? Изабелла зажмурилась, пытаясь отгородиться от его давящего присутствия. — Он... он забирал меня после смены, — пролепетала она. — Иногда мы шли пешком до метро. Иногда он ждал меня на углу. Цветы... они всегда были свежие. Холодные. Как будто он только что их купил. — Где находится твое кафе? — выстрелил вопросом Гоуст. — На Ораниенштрассе. В Кройцберге. Саймон отпустил ее лицо и поднялся в полный рост. Его мозг заработал на предельных оборотах, выстраивая карту Берлина. Ораниенштрассе. Оживленная улица, куча баров и магазинов. Если ублюдок забирал ее после смены и всегда приносил свежие, холодные цветы, значит, он не возил их с собой через весь город. Он покупал их где-то поблизости, непосредственно перед встречей. Каждый долбаный день. Цветочный магазин. Это была зацепка. Слабая, тонкая, но единственная. Неонацисты из «Stunde Null» не пользовались банковскими картами и светили лицами как можно реже. Но человек, который ежедневно заходит в один и тот же цветочный магазин за красными гвоздиками, оставляет след. Его могут запомнить продавцы. Он мог попасть на камеры наблюдения соседних витрин. Гоуст развернулся к дверям кузова. — Твое кафе на Ораниенштрассе. Во сколько заканчивалась смена? — бросил он через плечо, проверяя пистолет в кобуре на бедре. — В... в десять вечера. Десять вечера. Большинство цветочных лавок в это время уже закрыты. Кроме круглосуточных киосков или магазинов при станциях метро. Саймон спрыгнул на бетонный пол парковки. Его массивная фигура растворилась в тенях, лишь белые контуры черепа тускло светились в полумраке. Он захлопнул двери фургона, отрезая Изабеллу от внешнего мира, и обошел машину, садясь на водительское сиденье. У него была цель. И он собирался выпотрошить каждый цветочный киоск в радиусе километра от Ораниенштрассе, пока не найдет того, кто продавал красные гвоздики блондину с голубыми глазами. И если для этого придется сломать пару пальцев ночным продавцам — так тому и быть. Время шло.