Stunde Null

Темнота кузова поглотила Изабеллу. Единственным источником света оставалась тусклая лампочка над дверями, бросавшая болезненно-желтые блики на металлические борта, крепления для оружия и грязный брезент. Внутри пахло соляркой, оружейным маслом и въевшимся запахом запекшейся крови. Это была передвижная клетка, пыточная на колесах, не предполагавшая никакого комфорта. Гоуст обошел фургон, его тяжелые шаги хрустели по битому стеклу и льду. Водительская дверь с лязгом открылась и закрылась. Фургон качнулся под весом массивного тела лейтенанта. Саймон вставил ключ в замок зажигания. Старый дизельный двигатель утробно зарычал, наполняя кузов тяжелой вибрацией. Гоуст не стал включать фары. Он плавно выжал сцепление, и черный фургон, словно призрак, выкатился из промзоны в лабиринт темных берлинских переулков, уходя всё дальше от воющих сирен Кройцберга. Адреналин в крови лейтенанта начал медленно спадать, оставляя после себя свинцовую усталость сорока часов без сна. Плечо, куда пришелся удар обломком стены, пульсировало горячей, тупой болью. Под маской по виску скатилась капля пота, смешанная с кирпичной пылью. Саймон сплюнул горькую, отдающую металлом слюну в приоткрытое окно. Через металлическую решетку, отделявшую кабину от кузова, он бросил короткий, холодный взгляд в зеркало заднего вида. Изабелла забилась в самый дальний угол, подтянув колени к груди. Она больше не кричала и не умоляла. Лишь беззвучно тряслась, размазывая по бледному лицу слезы и грязь. В одном тонком свитере, с разрезанным ботинком на ноге, на ледяном рифленом полу — она выглядела как жалкий, сломанный манекен. Эта картина не вызвала у Саймона ни капли сочувствия. В его извращенной, выжженной войной системе координат она была соучастницей. Делила постель с ублюдком, который планировал утопить рождественский Берлин в крови ни в чем не повинных людей. А теперь строила из себя жертву. Гоуст ненавидел таких. Ненавидел эту трусливую слепоту. Он протянул руку в жесткой перчатке к приборной панели и повернул ручку обогревателя. Не из заботы. Просто если девчонка словит жесткое переохлаждение и отрубится, он не сможет ее допросить. А время уходило. До Рождества оставались считанные дни. — Если тебя стошнит на мое снаряжение — заставлю вылизывать пол, — бросил Гоуст через плечо. Его низкий, хриплый голос легко прорезался сквозь рокот двигателя. Он вырулил на неприметную трассу, ведущую за пределы города, в сторону заброшенных складов Штакена. — У тебя есть примерно час езды, чтобы вспомнить всё. Каждую мелочь, — продолжил он, не сводя мертвых глаз с темной дороги. — Его привычки. Его контакты. Адреса. Где он работает, с кем встречается. Когда мы приедем на место, я задам вопросы. Если ответы мне не понравятся... или если ты снова начнешь скулить, что ничего не знаешь... Саймон выдержал тяжелую, давящую паузу. — Я начну ломать тебе пальцы. По одному за каждую ложь. И поверь мне, здесь тебя никто не услышит. Он замолчал, оставляя Изабеллу наедине с гулом мотора и парализующим ужасом. Фургон растворился в ночной метели. Черный фургон затормозил спустя час непрерывной езды. Двигатель заглушили, и наступившая тишина оказалась оглушительной. Металлические двери кузова с лязгом распахнулись, впуская внутрь ледяной ветер заброшенной промзоны в Штакене. Саймон не стал церемониться. Он вытащил Изабеллу наружу за шкирку, как нашкодившего котенка, и поволок через темный, заваленный строительным мусором ангар в небольшую подсобку, которая служила ему конспиративной точкой. Внутри было ненамного теплее, чем на улице. Голые бетонные стены, тусклая лампа под потолком, скрипучий металлический стул и стальной стол со следами въевшейся ржавчины. Гоуст грубо усадил девушку на стул. Изабелла дрожала крупной дрожью — от пронизывающего холода, мокрого свитера, разрезанного ботинка и шока. Лейтенант сбросил с себя тактический жилет, оставшись в черной флисовой кофте, но балаклаву с черепом снимать не стал. Его массивный силуэт навис над ней, отбрасывая длинную, уродливую тень на бетонный пол. Он достал блокнот, нож и положил их на стол. Металл звякнул, заставив девушку вздрогнуть. — Время вышло, — сухо констатировал Саймон, упираясь тяжелыми руками в столешницу. — Имена. Адреса. Телефоны. Начни с того, где этот ублюдок работает. И тут Гоуст столкнулся с тем, к чему его не готовила ни одна инструкция по допросу. Он ожидал сопротивления. Ожидал заученных легенд, истерик фанатички или животного страха логиста, который боится своих нанимателей больше, чем его. Но вместо этого на него вылился поток невнятного, жалкого бреда. Изабелла, захлебываясь слезами, ломаным немецким вперемешку с английским начала рассказывать ему про «милого Уве». Про то, как он красиво ухаживал, как слушал ее рассказы про Харьков, какие у него красивые голубые глаза и что он работает в какой-то дурацкой логистической компании, название которой она даже не помнит, потому что «ему там было тяжело». Саймон слушал этот лепет, и его челюсти под маской сжимались всё сильнее. Желваки ходили ходуном. Он был экспертом в допросах. Он умел читать микровыражения, язык тела, ритм дыхания. Он искал ложь, скрытые мотивы, попытку затянуть время. И с ужасающим, ледяным отвращением понял: она не врет. Эта девчонка была абсолютно, беспросветно, клинически тупой. Слепой и глухой курицей, которая раздвинула ноги перед первым же смазливым немцем, проявившим к ней каплю сочувствия. Она отдала свою девственность неонацисту, планирующему резню, и даже не удосужилась узнать его настоящую фамилию. — Заткнись, — прорычал Гоуст. В его голосе не было ярости — только тяжелое, свинцовое презрение. Он обогнул стол в два широких шага, схватил Изабеллу за подбородок рукой в жесткой перчатке и грубо вздернул ее лицо вверх, заставляя смотреть прямо в черные провалы своих глаз. Пальцы лейтенанта больно впились в ее кожу, фиксируя челюсть. — Ты думаешь, это гребаная мелодрама? — прошипел он, наклоняясь так близко, что она могла почувствовать запах оружейной смазки и табака. — Твой «Уве» — это кусок дерьма из «Stunde Null». Они сжигают лагеря беженцев. Они режут глотки таким мигрантам, как ты. Он не любил тебя. Он нашел самую одинокую, жалкую, отчаявшуюся идиотку в Берлине, чтобы сделать из нее живой щит. Саймон чуть сильнее сдавил ее челюсть, не позволяя ей отвернуться от жестокой правды. Его холодный, мертвый взгляд препарировал ее насквозь. — Он трахал тебя, чтобы ты ничего не подозревала, — безжалостно рубил Гоуст, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба ее иллюзий. — А сегодня он накачал свою квартиру гексогеном, дал тебе ключи и отправил туда, чтобы ты открыла дверь и сдохла вместе со мной. Ты для него — кусок мяса. Расходный материал с таймером в ботинке. Он резко отпустил ее лицо, с отвращением вытирая перчатку о свои штаны, словно прикосновение к такой непроходимой глупости могло его запачкать. — И теперь из-за твоей тупости я потерял единственный след, — процедил Саймон, отворачиваясь. Плечо снова заныло. Он пнул ножку стального стола тяжелым ботинком, так что звук громом разнесся по подсобке. Девчонка была абсолютно бесполезна. Пустышка. Этот взгляд. Упрямый, жалкий, полный слепого отрицания, просвечивающий сквозь пелену слез и животного страха. Изабелла смотрела на него так, словно он был монстром, разрушившим ее сказку, а не человеком, который только что вытащил ее из-под обломков заминированной квартиры. Она ни на секунду не поверила его словам. Гоуст медленно выпрямился. Воздух со свистом вырвался из его легких через плотную ткань балаклавы. В мертвой тишине подсобки отчетливо прозвучал скрип кевлара — это Саймон сжал огромные кулаки так сильно, что костяшки побелели под перчатками. Сорок часов без сна. Пульсирующая боль в плече. Таймер, тикающий где-то в Берлине, отсчитывая часы до рождественской бойни. И вместо зацепки у него на руках — наивная, промытая идиотка из Харькова, которая цепляется за иллюзию своей первой любви сильнее, чем за собственную жизнь. Его не трогала ее преданность. Она вызывала в нем лишь глухое, циничное раздражение. Гоуст повидал достаточно смертей, чтобы знать: глупость убивает вернее, чем пуля. — Не веришь, — хрипло констатировал Саймон. Это был не вопрос. В его низком голосе прозвучала угрожающая, рокочущая вибрация. Он резко развернулся, чеканя шаг тяжелыми ботинками по бетону, и подошел к сброшенному в угол тактическому жилету. Порывшись в одном из защищенных подсумков, лейтенант вытащил армейский планшет в противоударном корпусе. Вернувшись к столу, он встал позади Изабеллы, нависнув над ее сгорбленной фигурой, как огромная черная тень, отрезая любые пути к отступлению. Саймон с грохотом швырнул планшет на ржавую столешницу прямо перед ее лицом. Экран загорелся тусклым светом, осветив бледные, испачканные в саже щеки девушки. Тяжелая рука Гоуста легла на затылок Изабеллы. Его пальцы грубо, без малейшей нежности, впились в ее волосы, фиксируя голову так, чтобы она не могла отвернуться от экрана. — Смотри, — скомандовал он. Его губы находились в дюйме от ее уха. Горячий шепот обжигал кожу холодом смертельного приговора. Свободной рукой он смахнул фотографию на экране. На дисплее появилось изображение из полицейского отчета: сгоревший дотла лагерь для беженцев на окраине Мюнхена. Обугленные двухъярусные кровати. Черные пластиковые мешки для трупов, выложенные в ряд. — Это работа «Stunde Null» в прошлом году. Двенадцать погибших. Трое из них — дети твоих земляков, бежавших от войны, — ровно, как диктор новостей, произнес Гоуст. Палец снова скользнул по экрану. Появилась запись со скрытой камеры наблюдения. Плохое качество, зернистое изображение, но лица были узнаваемы. В центре кадра стоял высокий блондин в черном бомбере. Тот самый «Уве». Он смеялся, пожимая руку мужчине с татуировкой свастики на шее, передавая ему тяжелый спортивный шварц. — Твой милый мальчик, — прорычал Саймон, чуть сильнее сдавив ее затылок. — Передает партию пластида человеку, который через два дня подорвал турецкое кафе. Еще один свайп. На этот раз — разорванный в клочья лестничный пролет. Квартира, из которой они вышли час назад. Фотография, сделанная кем-то из полицейских и уже перехваченная британской разведкой. Вместо двери — зияющая черная дыра, перекрытия обрушены. Если бы они остались там хотя бы на десять секунд дольше, от Изабеллы не осталось бы даже зубов для опознания. — Он накачал дверь взрывчаткой и дал тебе ключи. А в твой ботинок засунул маяк. Ты жива только потому, что я оказался быстрее, — голос лейтенанта сочился ядом и безжалостным прагматизмом. — Прекрати скулить по своей разрушенной сказке. Открой глаза. Тебя поимели. Во всех смыслах. И если ты сейчас же не включишь свой тупой мозг и не начнешь вспоминать каждую деталь — любые его оговорки, запах химии от одежды, маршруты, куда он тебя возил... ты пойдешь по статье как соучастница терроризма. Гоуст резко отпустил ее волосы и сделал шаг назад, скрестив массивные руки на груди. Он возвышался над ней, ожидая, пока реальность раздробит ее психику в мелкую крошку. Ему нужна была не влюбленная дура. Ему нужен был свидетель. Ее слезы падали на ржавую столешницу, оставляя мокрые следы на пыльном металле. Изабелла сжалась в комок, обхватив себя дрожащими руками, словно пытаясь защититься от реальности, которую Гоуст только что безжалостно швырнул ей в лицо. «Он добрый. Мы кормили котов». Саймон стоял неподвижно, скрестив массивные руки на груди. В первые секунды ее слова вызвали у него лишь желание достать пистолет и выстрелить в стену, чтобы заткнуть этот жалкий лепет. Стокгольмский синдром в чистом виде, помноженный на юношеский идиотизм. Но затем шестеренки в его натренированном, тактическом мозге со скрежетом провернулись, цепляясь за одно-единственное слово. Приют. Гоуст замер. Его дыхание, до этого тяжелое и шумное, внезапно выровнялось. Взгляд пустых глаз под балаклавой, секунду назад выражавший лишь презрение, стал острым, как скальпель. Приют для животных. Коты. Для наивной девчонки это было проявлением милосердия. Для офицера спецназа, за плечами которого были десятки зачищенных ячеек Аль-Каиды и картелей, это был классический, мать его, учебник по терроризму. Резкий запах кошачьей мочи — это чистый аммиак. Тонны дешевого отбеливателя и хлорки, которыми моют вольеры. Постоянный подвоз тяжелых мешков с кормом и наполнителем на грузовиках, не вызывающий никаких подозрений у соседей. Идеальная химическая завеса. Ни одна полицейская собака-ищейка не учует запах селитры, пластида или ацетона сквозь эту удушливую вонь. Это была не благотворительность. Это была фабрика по производству самодельных взрывных устройств или перевалочная база. Саймон медленно, по-хищнически плавно обошел стол, не сводя взгляда с дрожащей девчонки. Вся его огромная фигура выражала теперь одну концентрированную цель. Он остановился вплотную к ней. Его тяжелая ладонь в жесткой перчатке внезапно легла на ее плечо. Изабелла вздрогнула от неожиданности, пискнула и съежилась, ожидая удара или очередной боли. Но Гоуст не собирался ее бить. В его голосе больше не было ядовитого, раздраженного рычания. Он стал низким, тихим и пронизывающе опасным. Он перешел в режим хирургического извлечения данных. — Приют, — повторил он это слово с холодной, мертвой расчетливостью, не убирая руку с ее плеча, заставляя сидеть прямо. — Ты права. Я ошибся. Твой Уве — святой. Изабелла подняла на него покрасневшие, опухшие от слез серые глаза. В них на секунду мелькнула глупая надежда, за которую Саймону захотелось вытрясти из нее душу прямо здесь. Он наклонился ближе к ней. — А теперь расскажи мне про этих долбаных котов, — шепотом, от которого по спине пробегал мороз, процедил Гоуст. Он свободной рукой взял металлический стул и с лязгом подтащил его ближе к ней, садясь напротив и опираясь локтями о свои колени, чтобы быть на одном уровне с ее лицом. Глаза под белым черепом буравили ее насквозь. — Где находится этот приют? Название улицы. Район. Подвал или ангар за городом? Он не давал ей времени на слезы, засыпая вопросами, словно пулеметной очередью. Его тон требовал сиюминутного, автоматического ответа. — Как часто вы туда ездили? Каждый день? Раз в неделю? По ночам? Саймон чуть сильнее сжал ее плечо, не давая ей отвернуться. — Вспоминай каждую деталь, мать твою, — его голос стал жестким, как натянутая струна. — Когда вы приезжали, там были другие люди? Он всегда был с тобой или уходил куда-то в подсобку «за кормом» и пропадал на часы? Он привозил туда мешки? Тяжелые? Ты чувствовала запах химии? Удобрений? Хлорки? Отвечай! Живо! Его агрессивный напор не дал ей снова сорваться в истерику. Мозг Изабеллы, перегруженный страхом и холодом, начал инстинктивно цепляться за вопросы, как за спасательный круг. Гоуст больше не кричал о том, что Уве — террорист. Он спрашивал о котах. Это была понятная, безопасная территория в ее разрушенном мире. Она судорожно сглотнула, шмыгнула покрасневшим носом и уставилась на белые контуры черепа, нависающие над ней. Хватка на ее плече была болезненной, но она удерживала ее в реальности. — Мы... мы ездили туда два или три раза в неделю, — ее голос дрожал, немецкие слова перемежались с английскими, акцент стал совсем тяжелым. — Обычно вечером. После моей смены в кафе. Это... это далеко. За городом. Район Марцан. Там старые склады... такие серые, длинные. Саймон не шелохнулся. Марцан. Индустриальная зона на восточной окраине Берлина. Идеальное место для базы. Мертвая зона по ночам, минимум патрулей, отличная транспортная развязка для выезда из города. — Адрес, — отчеканил Гоуст, не давая ей передышки. — Ты видела таблички? Номер ангара? — Я... я не помню названия улицы. Там только цифры на заборах, — Изабелла зажмурилась, пытаясь вспомнить. В этот момент она больше не была жертвой — она была архивом, в котором лейтенант копался грязными руками. — Ангар номер семнадцать. Да. Большой красный номер на железных воротах. Взгляд Саймона оставался ледяным и сосредоточенным. Он впитывал каждую каплю информации, пропуская ее через фильтры своего опыта. — Внутри. Что было внутри? — его голос стал еще тише, почти гипнотическим в своей угрожающей ровности. Изабелла нервно облизнула пересохшие губы. Вопросы Гоуста, словно острые крючья, начали вытаскивать из ее памяти те самые детали, которые влюбленный мозг старательно игнорировал. — Там... там было много клеток. Штук тридцать. И коты. Они всегда кричали, — она нахмурилась, словно впервые осознавая странность воспоминаний. — Но Уве... он не разрешал мне ходить в дальнюю часть ангара. Там была железная дверь. Он говорил, что там карантин. Больные животные. Саймон чуть подался вперед. Его массивная грудь, затянутая в черный флис, почти коснулась ее коленей. — Он уходил туда? Она кивнула, глядя на его руки в перчатках, покоящиеся на ее плече. — Да. Он говорил, что идет мешать лечебный корм или убирать лотки. Меня оставлял с котятами у входа. Он пропадал там... иногда на час. Иногда дольше. Гоуст чувствовал, как куски головоломки со щелчком встают на свои места. Карантин за железной дверью. — Запах, — бросил он, как команду. — Чем там пахло, кроме мочи? Думай. Женщины чувствуют запахи лучше. Вспоминай. Хлорка? Уксус? Лак для ногтей? Тухлые яйца? Изабелла наморщила лоб. Слезы на ее щеках начали подсыхать, стягивая грязную кожу. Она действительно была наблюдательной, просто ее фокус был смещен на голубые глаза и улыбку ублюдка. — Там пахло... странно, — медленно проговорила она, словно взвешивая слова. — Пахло очень сильно котами и хлоркой. Но иногда... иногда от Уве, когда он возвращался из-за железной двери, пахло... как от жидкости для снятия лака. Очень резко. И еще... как будто жженым сахаром или карбидом. Я спрашивала его, но он говорил, что это сильное средство от клещей. Ацетон. Перекись водорода. Уротропин. Гоуст внутренне напрягся. В его голове мгновенно вспыхнула химическая формула. TATP. Трипероксид триацетона. «Мать Сатаны». Излюбленная взрывчатка террористов-самоучек, невероятно нестабильная, мощная и не требующая сложных компонентов. Запах ацетона — это первый признак лаборатории. — Грузовики, — Саймон убрал руку с ее плеча, резко выпрямляясь. Его тень снова накрыла девушку. — Ты видела там другие машины? Мешки? — Да... — Изабелла поежилась от холода, обхватив себя за плечи. — Там стоял белый фургон без номеров. И много мешков. Белые мешки, тяжелые. Уве говорил, что это наполнитель для туалетов оптом. Но на них было написано что-то про удобрения. Селитра... я не знаю точно это слово по-немецки. Бинго. Аммиачная селитра и TATP в качестве детонатора. Ублюдки собирали бомбу, способную снести половину площади Александерплац. И они делали это под прикрытием долбаного приюта для кошек, используя наивную украинскую девчонку как ширму. Гоуст молча смотрел на нее сверху вниз. Она выложила ему всё. Сама того не понимая, она сдала ему фабрику смерти «Stunde Null». Он достал из кармана рацию и нажал кнопку передачи, отворачиваясь от Изабеллы. — Уочтчер-1, это Браво 0-7, — глухо проговорил он в микрофон. Его голос был абсолютно лишен эмоций. Машина для убийства снова включилась. — У меня есть координаты базы. Марцан. Ангар семнадцать. Лаборатория по производству СВУ. Ацетон, селитра. Запрашиваю разрешение на немедленный штурм. Ждать поддержки нет времени. Если ублюдки поняли, что засада сорвалась, они начнут сворачиваться или активируют таймеры. Конец связи. Рация в руке Гоуста коротко зашипела статикой, а затем раздался искаженный, сухой голос Прайса: — Принято, Браво 0-7. Разрешаю работу по усмотрению. Будь осторожен, сынок. Если это лаборатория TATP, одно неверное движение — и от тебя останется только кратер. Конец связи. Саймон убрал рацию обратно в подсумок с ледяным спокойствием человека, который собирался войти в горящее здание. Он развернулся обратно к Изабелле. Девушка сидела на металлическом стуле, обхватив себя руками за плечи. Ее губы посинели от холода, а взгляд серых глаз был полон жалкой, наивной надежды. — Вы отпустите меня? — ее голос дрогнул, прозвучав почти по-детски в гулкой, мертвой тишине бетонной подсобки. Она смотрела на огромного мужчину в маске с черепом так, словно он был строгим полицейским, который провел допрос и теперь должен был отпустить ее домой, к теплой постели и чашке чая. Она до сих пор не понимала, в какой ад провалилась. Гоуст не ответил сразу. Он медленно подошел к столу и начал собирать свое снаряжение. Защелкнул пряжки тактического жилета на массивной груди. Проверил магазины в подсумках. Передернул затвор пистолета, убеждаясь, что патрон в патроннике, и вернул оружие в кобуру на бедре. Каждое его движение было четким, механическим, лишенным суеты. — Отпустить? — наконец глухо переспросил он, не отрываясь от проверки ножа. Металл хищно лязгнул, возвращаясь в ножны. Саймон поднял взгляд и посмотрел на Изабеллу. В пустых, темных прорезях балаклавы не было ни сочувствия, ни обещания свободы. — Куда? — его голос звучал как скрип тяжелой двери. — В твою съемную квартиру, адрес которой этот ублюдок знает наизусть? К твоим подругам-официанткам? Гоуст обошел стол и навис над ней, опираясь руками о спинку ее стула. Его габариты подавляли, заставляя девушку вжаться в сиденье. — Твой «Уве» взорвал свою берлогу вместе с собой или без себя — неважно. Если он жив, он уже знает, что его ловушка не сработала. Знает, что кто-то вытащил тебя из-под завалов, — холодный шепот лейтенанта был лишен всякой жалости. Он констатировал факты с безразличием патологоанатома. — Для «Stunde Null» ты больше не его тупая подстилка. Ты — свидетель. Ты — брешь в их безопасности. Ходячая, мать твою, мишень с мигалкой на голове. Он наклонился ближе к ее лицу. От него пахло смертью и железом. — Если я отпущу тебя сейчас, ты не проживешь и суток. Они найдут тебя, — чеканил Саймон, вбивая в ее мозг понимание неизбежного. — И прежде чем перерезать тебе горло, они будут долго и очень грязно выяснять, кому и что ты рассказала про их кошачий приют. Изабелла сглотнула, ее глаза расширились от ужаса. Картина, которую рисовал Гоуст, была слишком реальной, чтобы ее игнорировать. — И кроме того, — добавил лейтенант, выпрямляясь во весь свой почти двухметровый рост, — ты можешь знать еще что-то. Какую-то мелочь, оговорку, цифру, которую твой влюбленный мозг посчитал незначительной, а для меня это будет разницей между жизнью и смертью. Он грубо схватил ее за плечо и рывком поднял со стула. Изабелла пискнула, но устояла на ногах. — Ты идешь со мной, — скомандовал Гоуст тоном, не терпящим возражений. — Куда? — в панике пролепетала она, пытаясь вырваться, но его пальцы в кевларовой перчатке держали ее как в тисках. — Пожалуйста... я не хочу... я всё рассказала! — В фургон, — отрезал Саймон, таща ее за собой к выходу из подсобки, обратно в ледяной мрак заброшенного ангара. — Будешь сидеть на полу и молиться, чтобы я вернулся из Марцана живым. Потому что если я сдохну там, ты сгниешь в этом кузове от холода и голода. Пошла! Ее сопротивление было для него не более чем легким раздражителем. Он швырнул ее в кузов черного фургона так же бесцеремонно, как и в первый раз, захлопнув тяжелую металлическую дверь прямо перед ее заплаканным лицом. Щелкнул центральный замок. Гоуст сел за руль, завел двигатель и вдавил педаль газа в пол. Впереди был Марцан. Ангар номер семнадцать. И ублюдок, которому Саймон собирался лично вырвать сердце.