Граница дозволенного.

— Мам, ну зачем нам идти к Хоукам? Мы знаем их сто лет. Надин стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и всем своим видом выражала протест. На ней пока было домашнее — короткие шёлковые шорты, которые едва прикрывали бёдра, и свободная майка, сползающая с одного плеча. Мать уже разложила на диване два платья на выбор: тёмно-зелёное, более закрытое, с глухим воротом и длинными рукавами, и бордовое, с открытыми плечами. Элинор Росс обернулась от зеркала в холле, поправляя жемчужную серёжку. Выглядела она, как всегда, безупречно — платье-футляр глубокого синего цвета, волосы уложены в низкий пучок, на лице лёгкий макияж, который она называла «естественным», хотя на него ушло не меньше получаса. Каблуки-лодочки добавляли ей роста. — Потому что мы сто лет не виделись, Надин. С того самого барбекю в июне. Элис Хоук звонила мне лично, сказала, что они с Дэвидом наконец-то оба в городе, и это редкий случай, когда вся семья в сборе. Она очень настаивала. Я не могла отказать. — В сборе — это значит, и Декс будет, — пробормотала Надин, но недостаточно тихо. Имя вырвалось само, и она тут же пожалела, что не прикусила язык. Элинор приподняла бровь — ту самую, которую Надин унаследовала, — и повернулась к дочери с тем самым изучающим выражением, от которого невозможно было ничего скрыть. — Конечно, будет. Он их сын. А что такое? Вы поругались? Ты с ним вообще общалась когда-нибудь? — Нет, мам. Просто... он странный. И Клара, его девушка, — та ещё стерва. Ты же её видела на том барбекю. Она весь вечер говорила только о себе и своей галерее. — Надин, — мать вздохнула, опуская руки и подходя ближе. Она положила ладони на плечи дочери и заглянула ей в глаза. — Мы идём к друзьям семьи. Хоуки — наши друзья уже пятнадцать лет. Ты можешь один вечер потерпеть общество человека, который тебе не нравится? Тем более что ты с ним даже не общаешься толком. Ты же сама говорила — видишь его раз в полгода. Что такого могло случиться? Надин закатила глаза, высвобождаясь из материнских рук. Та не знала о том, что случилось на вечеринке два дня назад. Не знала о полумраке коридора, о грубых пальцах, которые касались её волос, о низком голосе, от которого до сих пор внутри что-то переворачивалось. И, конечно, не знала о том, что Надин полночи не могла уснуть после этого, прокручивая в голове одно и то же, пока рука сама не скользнула между ног — но об этом Надин вообще не собиралась никому рассказывать. — Ладно, — сдалась она, понимая, что дальнейшее сопротивление только вызовет больше вопросов. — Какое платье? — Бордовое, — Элинор улыбнулась, и напряжение в её лице рассеялось. — Оно подходит к твоим глазам. Делает их более... глубокими. Только надень колготки, на улице похолодало. Октябрь всё-таки. — Колготки? Мам, я не ношу колготки. Это для школьниц младших классов. — Тогда замёрзнешь. Твоё дело. Я предупредила. Надин взяла платье и поднялась к себе в комнату, перешагивая через ступеньку — привычка, которая бесила мать с детства. Комната встретила её привычным беспорядком: книги на подоконнике, косметика на туалетном столике, незаправленная кровать. Она бросила платье на покрывало и встала перед большим зеркалом в углу. Бордовое, с открытыми плечами, облегающее грудь и свободно спадающее ниже талии, до середины бедра. Она покрутилась перед зеркалом, оценивая вид. Платье сидело идеально — мягко подчёркивало талию и бёдра, открывало ключицы и плечи. Ткань была приятной на ощупь, прохладной и скользящей. Когда она надела туфли на каблуках — те самые, в которых была на вечеринке, — ноги стали казаться бесконечными. Макияж — чуть мягче, чем на вечеринку, но всё равно выразительный: smoky eyes, тёмная подводка, выведенная в стрелки, помада на тон светлее платья, вишнёвая. Волосы она оставила распущенными — они тяжёлой волной падали на спину и плечи, и когда она встряхивала головой, казалось, что вокруг неё разливается шёлк. — Ну вот, — сказала она своему отражению. — Теперь ты готова. Просто ужин. Просто люди. Ты справишься. Отражение посмотрело на неё скептически. Через полчаса они с родителями уже садились в отцовский седан — чёрный, блестящий, пахнущий кожей и полиролью. Отец, Уильям Росс, высокий и седовласый, с благородными залысинами и спокойными серыми глазами, всю дорогу обсуждал с женой какой-то благотворительный проект — кажется, сбор средств на новое крыло городской библиотеки. Его голос звучал ровно и убаюкивающе, и Надин смотрела в окно на проплывающие огни Сентфора. Город засыпал. Улицы были пустынны, только кое-где горели фонари, отбрасывая на асфальт жёлтые круги света. Ветер гонял по тротуарам сухие листья — коричневые, красные, золотые. Надин следила за ними и пыталась унять неприятное, тянущее чувство в животе. Она не хотела ехать. Но и не поехать не могла — это было бы подозрительно, мать начала бы задавать вопросы, а врать ей Надин не умела. Дом Хоуков встретил их теплом и светом. Огромные панорамные окна сияли, подсвеченные изнутри мягким, золотистым светом. Фонтан перед входом журчал в темноте, и вода в нём казалась чёрной, как нефть. На подъездной дорожке стояли две машины — серебристый седан миссис Хоук и чёрный внедорожник Дэвида — и, отдельно, ближе к гаражу, чёрный байк. От одного вида этого байка у Надин сжалось сердце. Значит, Декс дома. Скорее всего, и Клара с ним. — Приехали, — объявил Уильям, глуша двигатель. — Надин, ты идёшь? — Да, пап. Сейчас. Она выбралась из машины, одёрнула платье и на мгновение замерла, глядя на дом. Огромный, стеклянный, он казался крепостью из света и воздуха. И где-то там, внутри, был он. Дверь открыла Элис Хоук — стройная женщина с тёмными, как у Поппи и Декса, волосами, убранными в элегантную причёску. Итальянская кровь давала о себе знать: выразительные черты лица, живая мимика, быстрая речь, активная жестикуляция. Она была в тёмно-красном платье до колена и с ниткой чёрного жемчуга на шее. — Элинор! Уильям! — она расцеловала обоих в щёки и отступила, пропуская гостей в дом. — Как я рада вас видеть! Проходите, проходите, не стойте на пороге, там холодно. И Надин, дорогая, — она повернулась к девушке и взяла её за руки, — ты стала просто красавицей. Поппи говорила, ты разбиваешь сердца в школе. Я вижу, она не преувеличивала. Это платье — оно сшито для тебя. — Спасибо, миссис Хоук, — Надин вежливо улыбнулась, чувствуя, как горят щёки. — Поппи преувеличивает, как всегда. — Ни капли, — раздался голос Поппи откуда-то из глубины дома, и через секунду она сама появилась в холле — в серебристом топе на тонких бретелях и чёрной юбке-карандаш, с бокалом белого вина в руке. Её тёмные волосы были собраны в высокий хвост, а глаза подведены так, что она выглядела старше своих восемнадцати. — Надин, ты пришла! Я думала, ты сбежишь. Или скажешься больной. Или придумаешь ещё что-нибудь. — С чего бы? — Надин обняла подругу, стараясь, чтобы голос звучал беспечно. — Я люблю ваши ужины. — Ну, после всего, — Поппи многозначительно поиграла бровями, намекая на вечеринку. — Ладно, потом. Пошли в гостиную, там уже накрыто. Мама расстаралась, полный парадный набор. Серебро, фарфор, свечи — всё как положено. Гостиная была просторной, с высокими потолками и камином, в котором потрескивали дрова. Их свет танцевал на стенах, смешиваясь с мягким сиянием люстры под потолком. Огромный обеденный стол был накрыт на шесть персон: белая скатерть, свечи в серебряных подсвечниках, фарфоровая посуда с тонкой золотой каймой, хрустальные бокалы, в которых отражался огонь. Пахло жареным мясом — кажется, говядиной, — травами и чем-то сладким, запечёнными овощами с мёдом и тимьяном. За столом уже сидел Дэвид Хоук — отец Поппи и Декса, крупный мужчина с седыми висками и усталым, но добродушным лицом. Он был в светлой рубашке и тёмных брюках, без пиджака — по-домашнему. Он поднялся, чтобы поприветствовать гостей, обменялся рукопожатиями с Уильямом и галантно поцеловал руку Элинор. — Уильям, Элинор, рад вас видеть. Сколько уже? Три месяца? Четыре? Время летит. Надин, — он повернулся к ней и улыбнулся, — ты просто расцвела. Давно не виделись. Помню, как вы с Поппи бегали по этому дому с косичками и в школьной форме, а теперь — взрослые женщины. Жуть. — Добрый вечер, мистер Хоук, — Надин улыбнулась, занимая место, которое указала ей Элис — между матерью и Поппи, лицом к камину. И тут в гостиную вошли двое. Первой — Клара. В облегающем красном платье, которое кричало о её присутствии громче любой сирены, с идеальной укладкой — светлые волосы волной спускались на плечи, — и макияжем, который, должно быть, занял не меньше часа. Её губы, накрашенные алой помадой, растянулись в улыбке, которая не затронула глаз. Она двигалась так, будто весь мир был сценой, а она — примадонной. — Добрый вечер всем, — пропела она, оглядывая собравшихся. Её взгляд задержался на Надин на долю секунды, оценивающе скользнув по её лицу и платью, и тут же ушёл дальше, к столу. — Элис, у вас потрясающе пахнет. Я готова съесть всё, что вы приготовили, и попросить добавки. — Спасибо, Клара, присаживайся, — Элис Хоук жестом указала на стул рядом с Дэвидом, по правую руку от него. — А где Декс? Я думала, он уже спустился. — Он сейчас придёт, — Клара небрежно махнула рукой с идеальным алым маникюром. — Задержался с каким-то звонком. По работе, кажется. Я уже перестала спрашивать. Вы же знаете, он вечно занят. Надин села на своё место, между матерью и Поппи, и постаралась сосредоточиться на салфетке, которую разворачивала на коленях. Сердце билось слишком быстро, и она мысленно обругала себя за это. Ну что такого? Просто ужин. Просто люди. Просто он. Декс вошёл через минуту. На этот раз на нём была не чёрная футболка, а тёмно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывавшая сильные, жилистые предплечья. Джинсы — тёмные, без единой масляной отметины. Волосы чуть влажные, будто он только что умывался, и одна прядь падала на лоб. Он обвёл собравшихся коротким взглядом — задержался на Надин на долю секунды, — кивнул всем сразу и занял место рядом с Кларой, напротив Поппи. — Извините за опоздание, — бросил он ровным тоном, не объясняя причин. — Ничего страшного, дорогой, — Элис улыбнулась сыну. — Главное, что ты здесь. Ты же знаешь, как я люблю, когда вся семья в сборе. Надин заметила, как Клара тут же положила ладонь ему на предплечье — собственнический жест, быстрый и точный, отработанный до автоматизма, — и как Декс никак на это не отреагировал. Просто позволил её руке лежать там, не стряхивая, но и не поощряя. Его лицо оставалось непроницаемым. Поппи, сидевшая рядом с Надин, наклонилась к её уху и прошептала, обдавая запахом вина: — Видела этот цирк? Она весь вечер будет его трогать, чтобы все видели, что он её. Фу. Как будто он — её собственность. Смотри, сейчас ещё и целовать полезет для убедительности. — Поппи, — шикнула на неё Надин, хотя в глубине души была согласна. — Заткнись, все слышат. — Никто не слышит, они все обсуждают свои скучные взрослые дела. Ужин начался. Элис Хоук подала запечённую говядину с розмарином и картофелем — мясо было нежным, розовым в середине, истекающим соком, — салат из рукколы с пармезаном и бальзамическим уксусом, и какое-то сложное овощное рагу, названия которого Надин не запомнила, но которое пахло так, что слюнки текли. Взрослые завели разговор о бизнесе, политике, общих знакомых — тот самый светский трёп, в котором Надин обычно не участвовала, ограничиваясь вежливыми кивками и односложными ответами. Она сидела, ковыряя вилкой картофель, и старалась не смотреть в сторону Декса. Это оказалось сложнее, чем она думала. Он сидел почти напротив, чуть левее, и каждый раз, когда она поднимала глаза, чтобы взглянуть на Поппи или на мать, её взгляд непроизвольно задевал его фигуру. Его широкие плечи. Его руки с выступающими венами. То, как он держал вилку — крепко, уверенно, как держат инструменты. Декс в разговоре почти не участвовал. Он ел медленно, отвечал односложно, когда к нему обращались, и большую часть времени смотрел в свою тарелку или в окно, за которым темнело октябрьское небо. Клара, напротив, трещала без умолку, рассказывая о какой-то галерее, в которую она недавно ходила, о новой выставке современного искусства, о том, что «искусство в этом городе на уровне каменного века, одни пейзажи и натюрморты с вазами». — Но мы с Дексом планируем съездить в Нью-Йорк на следующей неделе, — добавила она, бросив на него многозначительный взгляд. — Там сейчас потрясающая выставка. Правда, дорогой? — Посмотрим, — ответил Декс, не отрывая взгляда от бокала с водой. Клара чуть заметно поджала губы, но улыбка не исчезла. Только стала более натянутой, как струна, которую вот-вот порвут. Разговор снова перетёк на общие темы. Элинор и Элис обсуждали какой-то благотворительный аукцион в пользу детской больницы, Уильям и Дэвид — налоги и новый закон о малом бизнесе. Поппи шептала Надин на ухо последние школьные сплетни, которые она успела собрать с утра: — Представляешь, Маркус, тот самый, которого Руди чуть не убил на вечеринке, — он теперь говорит, что это не он обрюхатил Кейтлин, а какой-то парень из колледжа. Типа, она его просто использовала, чтобы Маркуса заарканить. Мол, он ни при чём, он вообще святой. — А Кейтлин что? — Говорит, пусть подавится. Родители отправляют её к тётке в Огайо. Типа, рожать там, подальше от позора. Скандал, конечно, дикий. Полшколы обсуждает. Надин кивала, но слушала вполуха. Её внимание постоянно соскальзывало на другой конец стола — туда, где Декс сидел, откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах вилку. Его взгляд иногда поднимался, скользил по лицам гостей, и пару раз Надин готова была поклясться, что он смотрел на неё. Но каждый раз, когда она поднимала глаза, он уже отводил взгляд — или смотрел куда-то в сторону, на камин. В какой-то момент Элис Хоук обратилась к ней напрямую, и Надин пришлось вынырнуть из своих мыслей: — Надин, дорогая, Поппи говорила, ты планируешь поступать в Колумбийский? На журналистику? Надин вздрогнула, чуть не уронив вилку. — Да, миссис Хоук. Подаю документы. Но конкурс огромный — пятнадцать человек на место. Я реалистка, я понимаю, что шансы невелики. — Уверена, ты поступишь, — Элис улыбнулась. — Ты всегда была умницей. Помню, как вы с Поппи в средней школе писали стенгазету. Это было очаровательно. Вы тогда разоблачили какого-то учителя, который морил голодом хомячка в живом уголке. — О, та стенгазета была катастрофой, — фыркнула Поппи, вступая в разговор. — Мы писали сплетни про учителей, и нас чуть не исключили. Мистер Харрисон — помнишь, Надин? — сказал, что мы «подрываем авторитет школы». Все рассмеялись. Уильям хохотнул, Дэвид заулыбался, Элинор покачала головой с улыбкой. Даже Декс, кажется, хмыкнул — низкий, горловой звук, который Надин узнала бы из тысячи. Она покосилась на него и заметила, что он смотрит на неё. Прямо. Без улыбки, но с тем самым тяжёлым, изучающим выражением, от которого у неё каждый раз перехватывало дыхание. Надин быстро отвела взгляд и уткнулась в свою тарелку. Щёки горели. Она чувствовала этот взгляд кожей — он был почти физическим, как прикосновение. А потом случилось то, чего она не ожидала. Элис Хоук отложила вилку, промокнула губы салфеткой и обвела собравшихся сияющим взглядом — тем самым, который бывает у людей, собирающихся объявить важную новость. — Раз уж мы все сегодня в сборе, — начала она, и её голос дрогнул от волнения, — у нас есть небольшой... сюрприз. Вернее, не у нас. У Декса и Клары. Надин замерла. Вилка в её руке застыла на полпути к тарелке. Элис продолжила, не замечая или делая вид, что не замечает, как изменилось выражение лица сына: — Они помолвлены. На долю секунды за столом повисла звенящая тишина — та, что бывает перед ударом грома. Надин почувствовала, как желудок сжался в ледяной комок. Она медленно опустила вилку на стол, потому что руки вдруг стали чужими, и подняла глаза. Декс смотрел в свою тарелку. Его челюсть была сжата так, что на скулах проступили желваки. Пальцы, державшие нож, побелели от напряжения. Клара, напротив, сияла. Её улыбка стала ещё шире, ещё ярче — она буквально светилась самодовольством. На её левой руке, которую она небрежно положила на стол, сверкало кольцо — крупный бриллиант в окружении мелких камней, слишком вычурный, слишком кричащий, слишком в её стиле. — О Боже! — Элинор первой нарушила молчание. — Поздравляю! Это прекрасная новость! Почему вы молчали? — Мы хотели объявить сегодня, — пропела Клара, бросив быстрый взгляд на Декса. — Правда, дорогой? — Ага, — выдавил Декс, и это «ага» прозвучало как ругательство. Уильям поднял бокал: — За молодых! Декс, Клара, поздравляю. Это серьёзный шаг. — Спасибо, мистер Росс, — Клара одарила его ослепительной улыбкой. Поппи, сидевшая рядом с Надин, поперхнулась вином и закашлялась, прикрывая рот салфеткой. Надин почувствовала, как подруга сжала её колено под столом — молчаливый сигнал, который означал: «Ты это слышала? Ты охренела так же, как я?» Надин не ответила. Она просто сидела и смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Внутри что-то рухнуло. Не сердце — нет, она не была влюблена, не могла быть. Но что-то похожее на надежду — глупую, неосознанную, запрятанную так глубоко, что она сама её не замечала, — рассыпалось в пыль. — Когда свадьба? — спросила Элинор, всё ещё улыбаясь. — Мы ещё не решили, — Клара махнула рукой, и бриллиант сверкнул в свете свечей. — Сначала нужно разобраться с делами. У Декса проект, у меня галерея... Но я хочу весной. Апрель или май — идеальное время для свадьбы, вы не находите? — Чудесное время, — согласилась Элис. — Я так рада. Наконец-то в нашей семье будет свадьба. Декс всё это время не сказал ни слова. Он сидел, как каменное изваяние, и смотрел в одну точку где-то за плечом Надин. Его лицо было непроницаемым — ни радости, ни печали, ничего. Только челюсть сжата, и жилка на виске бьётся. Надин заметила это и тут же отвела взгляд. «Помолвлены», — стучало у неё в голове. — «Они помолвлены. Он женится». Она заставила себя поднять бокал — вода, она не пила вино — и выдавить улыбку. — Поздравляю, — сказала она, и её голос прозвучал ровно. Почти. — Спасибо, Надин, — Клара окинула её взглядом, и в этом взгляде читалось откровенное превосходство. — Очень мило с твоей стороны. Разговор снова закрутился вокруг свадьбы: где провести церемонию, кого пригласить, какое платье выбрать. Клара разливалась соловьём, описывая свои планы — она хотела «что-то элегантное, но не скучное», «церемонию на открытом воздухе, но с запасным планом на случай дождя», «платье от Веры Вонг или, на худой конец, от местного дизайнера, если у того хватит вкуса». Элис и Элинор подхватили тему, и вскоре стол гудел от обсуждения цветочных композиций и банкетных залов. Надин сидела, как в тумане. Всё происходило будто за стеклом — звуки доносились приглушённо. Она чувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Чувствовала себя чужой. И каждый раз, когда она случайно поднимала глаза на Декса, ей казалось, что он чувствует то же самое. Через некоторое время, когда основные блюда были съедены, а взрослые перешли к кофе и десерту — тирамису, который Элис приготовила сама, — Надин почувствовала, что больше не может сидеть в этой комнате. Духота, запах еды, гул голосов, блеск этого чёртова кольца на пальце Клары — всё это внезапно стало невыносимым. — Я выйду на минутку, — шепнула она Поппи. — Подышать. — Замёрзнешь, — предупредила подруга. — На улице холодно. И ты в одном платье. — Ничего. Я быстро. Мне просто нужно проветриться. Она поднялась из-за стола, пробормотала извинения в общем направлении — кажется, никто не заметил, — и выскользнула через стеклянные двери на задний двор. Холодный осенний воздух ударил в лицо, и Надин с наслаждением вдохнула его полной грудью. Здесь, снаружи, было тихо. Только шум ветра в кронах старых дубов, росших вдоль забора, да далёкий лай собаки где-то в соседнем квартале. Бассейн тускло светился голубоватой подсветкой, и вода в нём казалась чёрной, как чернила. Гирлянды с вечеринки всё ещё висели вдоль террасы, но сейчас их не зажгли — они болтались на ветру, как забытые украшения. Надин обхватила себя руками за плечи. Мать была права — колготки стоило надеть. Тонкое бордовое платье совсем не грело, и прохладный ветер моментально пробрался под ткань, заставляя кожу покрыться мурашками. Соски под тонкой тканью затвердели почти мгновенно — Надин почувствовала, как они прижимаются к лифу платья, становясь заметными, и поспешила скрестить руки на груди. Она прошла чуть дальше по мощёной дорожке, туда, где заканчивался свет из окон и начиналась темнота. Сделала несколько глубоких вдохов. Холодный воздух обжигал лёгкие. Хорошо. Тихо. Никто не смотрит. — Замёрзнешь, Росс. Голос раздался сзади, низкий и знакомый до дрожи. Надин резко обернулась, хотя и так знала, кто это. Декс стоял в трёх шагах от неё, засунув руки в карманы джинсов. Свет из окон падал на его лицо, оставляя половину в тени, и в этом полумраке он казался ещё более опасным. В зубах у него была незажжённая сигарета. — Я ненадолго, — сказала Надин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто душно. Там слишком много... всего. — Ага, — он вынул сигарету изо рта и повертел в пальцах. — Куришь? — Нет. Пробовала, не понравилось. Гадость. — Умничка, — он хмыкнул и щёлкнул зажигалкой. Оранжевый огонёк на секунду осветил его лицо — острые скулы, тяжёлый подбородок, тёмные брови, — и погас, оставив только краснеющую точку сигареты. — Не начинай. Дрянь, от которой трудно отвыкнуть. Он затянулся и выпустил дым в сторону, подальше от неё. Надин стояла, не зная, что сказать. Молчание затягивалось, становясь всё более напряжённым. Ветер трепал её волосы, и она снова поёжилась — теперь уже заметно, до дрожи в плечах. Декс бросил на неё короткий взгляд, задержался на её плечах, покрытых мурашками, на скрещённых на груди руках, на подоле платья, который трепыхался на ветру, открывая бёдра чуть выше, чем следовало. — Ты дрожишь, — сказал он. Не вопрос — факта. — Немного. Я быстро вернусь. Он сунул сигарету в угол рта, стянул с плеч кожаную куртку — ту самую, в которой она видела его раньше, тёмную, потёртую на локтях, пахнущую табаком, бензином и чем-то неуловимым, — и протянул ей. — Держи. Надин замешкалась. Перед глазами всё ещё стояло это кольцо — бриллиант на пальце Клары. Помолвлены. Он — жених. Она не должна... — Я... не надо, я сейчас вернусь в дом. Правда. — Бери, — в его голосе не было ни просьбы, ни галантности. Приказ. — Заболеешь — Поппи мне все мозги вынесет, что я тебя не уберёг. А у меня нет желания выслушивать её нотации. Она неуверенно взяла куртку, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Его — тёплые, мозолистые, с мелкими шрамами на костяшках. Её — ледяные, дрожащие. От прикосновения по коже пробежал разряд — острый, электрический, — и Надин отдёрнула руку, будто обожглась. — Спасибо, — пробормотала она, накидывая куртку на плечи. Она была огромной. Рукава свисали далеко за кончики пальцев, плечевые швы сползали почти до локтей, а сама кожа хранила тепло его тела и тот самый терпкий запах — табака, металла, мужчины. Надин утонула в этой куртке, и от осознания этого внутри разлилось горячее, почти болезненное чувство. Ей хотелось зарыться в неё лицом, вдохнуть глубже, запомнить этот запах. Но она сдержалась. — Лучше? — спросил Декс, затягиваясь и выпуская дым в темноту. — Да. Намного. Он кивнул и отвернулся, глядя куда-то в темноту сада. Надин стояла рядом с ним, закутанная в его куртку, и не знала, что делать дальше. Тишина между ними была странной — не враждебной, но наэлектризованной, как воздух перед грозой. Где-то в доме смеялись — кажется, Дэвид рассказывал какую-то историю. — Поздравляю, — вдруг сказала она, и это слово вырвалось само, против её воли. — С помолвкой. Декс медленно повернул голову и посмотрел на неё. В тусклом свете из окон его глаза казались чёрными. — Ты это серьёзно? — А что, не похоже? — Не похоже, — он затянулся и выпустил дым. — У тебя было такое лицо, будто тебе в суп плюнули. Надин вспыхнула. — Ничего подобного. Я просто... удивилась. Поппи не говорила. — Поппи сама узнала пять минут назад, — Декс хмыкнул. — Как и я. — В смысле — как и ты? — В прямом. Для меня это тоже был сюрприз, — он затушил сигарету о подошву ботинка — резко, зло, — и сунул окурок в карман. — Мама и Клара всё устроили. Решили, что так будет лучше. Объявить при всех, чтобы я не отвертелся. Надин моргнула, переваривая его слова. — То есть... ты не хотел? — Я не это сказал, — он посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего она не могла расшифровать. — Но и не то чтобы я был в восторге от этого цирка. — Почему? — Потому что это не их дело, — отрезал он. — Моя жизнь. Мои решения. А они всё выставили так, будто я — актёр в их спектакле. Надин молчала. Ветер трепал её волосы, бросал пряди на лицо, и она убрала их за ухо — машинальный жест, который Декс проследил взглядом. — Почему ты сбежала? — вдруг спросил он. — Я не сбегала. Просто душно стало. — На вечеринке тоже было душно? — он прищурился. Надин нахмурилась: — Ты о чём? — Ты тогда тоже сбежала, — он шагнул ближе. — В ванную. А потом обратно, к своему сторожевому псу. Вся красная, взъерошенная, как будто ты только что... Он осёкся, не договорив. — Как будто я только что — что? — Надин подняла подбородок. — Неважно, — он мотнул головой. — Просто ты странная, Росс. Всегда была странной. Но раньше ты хотя бы не бегала. — Я не бегаю. — Бегаешь. От меня бегаешь. Сейчас — на улицу. Тогда — на лестницу. Почему? Надин сглотнула. Сердце билось где-то в горле — гулко, быстро. — Потому что ты... — она запнулась. — Потому что с тобой трудно. — Трудно? — Ты смотришь на меня, — выпалила она. — Так смотришь, будто... будто видишь насквозь. Декс помолчал. Потом его губы дрогнули — не улыбка, но что-то близкое. — Может, так и есть. — Что ты видишь? — спросила она тихо, и её голос дрогнул. — То, что ты пытаешься спрятать. Они стояли друг напротив друга — она, закутанная в его куртку, с раскрасневшимися от холода и волнения щеками, и он, в одной рубашке, но, кажется, совсем не замёрзший. Его глаза блестели в полумраке. — И что же это? — прошептала Надин. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал, — сказал он, и это не было вопросом. — Хотела тогда, на вечеринке. Хочешь сейчас. Надин открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Чёрт возьми, он был прав. — Ты помолвлен, — выдавила она наконец. — У тебя есть Клара. Кольцо. Свадьба. — Знаю, — он не отводил взгляда. — Но я сейчас не о ней. Я о тебе. — А что обо мне? — Ты стоишь здесь, в моей куртке, и дрожишь. Но не от холода. Надин сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Она должна была уйти. Должна была развернуться и вернуться в дом, к столу, к этому дурацкому тирамису и разговорам о свадьбе. Но ноги не двигались. — Ладно, — Декс отступил на шаг, разрывая напряжение. Его лицо снова стало непроницаемым. — Пошли обратно, пока нас не хватились. — Да, наверное, — Надин поправила куртку на плечах, собираясь снять её и вернуть. — Не снимай, — бросил он, уже направляясь к дверям. — Вернёшь в следующий раз. И ушёл, оставив её стоять с открытым ртом и колотящимся сердцем. Надин постояла ещё минуту, пытаясь восстановить дыхание. Потом медленно, на негнущихся ногах, пошла обратно к дому. Когда она вошла в гостиную, закутанная в чужую кожаную куртку, которая была ей на три размера велика, разговоры за столом на секунду стихли. Поппи подняла бровь и едва заметно ухмыльнулась. Элинор бросила быстрый, острый взгляд на дочь, но ничего не сказала — только чуть поджала губы. Уильям и Дэвид были слишком увлечены обсуждением каких-то инвестиций, чтобы заметить что-либо. А вот Клара заметила. Её взгляд впился в куртку — в эту самую куртку, которую она, без сомнения, видела на Дексе сотни раз. Её ноздри чуть расширились, а челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки. Бриллиант на её пальце сверкнул, когда она сжала ладонь в кулак на столе. — Надин, дорогая, — её голос прозвучал сладко, как сироп с ядом, — тебе не кажется, что куртка Декса немного... великовата? Ты в ней просто утопаешь. И, если честно, она не очень сочетается с твоим платьем. Надин почувствовала, как горят щёки. Весь стол смотрел на неё. — Я замёрзла на улице, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Декс одолжил мне куртку. Это просто вежливость. — О, разумеется, — Клара растянула губы в улыбке, которая больше напоминала оскал. — Декс у нас такой. Всегда готов помочь замерзающим девочкам. Настоящий рыцарь. Правда, дорогой? Декс, сидевший на своём месте, даже не повернул головы. Он спокойно отпил воду из бокала. — Ага, — бросил он и потянулся за бокалом. Клара сверкнула глазами, но ничего больше не сказала — только её пальцы на столе сжались ещё сильнее. За столом повисла неловкая пауза, которую Элис поспешила заполнить, предложив гостям ещё кофе и тирамису. Надин сидела, не зная, куда деться. Куртка всё ещё висела на её плечах, и она чувствовала её тяжесть — не столько физическую, сколько символическую. Как метку. Как знак того, что между ней и Дексом только что произошло что-то, чего она не могла объяснить словами. И это «что-то» заметили все. Даже её мать. Она покосилась на Поппи. Подруга сидела с откровенно довольным выражением лица и даже не пыталась скрыть ухмылку. «Я тебе потом всё расскажу», — говорил её взгляд. «И ты мне тоже». Остаток ужина прошёл в тумане. Надин пила кофе, отвечала на вопросы, когда к ней обращались, но мысли её были далеко. Вернее, не далеко. В двух метрах от неё, на другом конце стола, где Декс, кажется, вообще забыл о её существовании и теперь обсуждал что-то с отцом. Его голос звучал ровно, почти скучающе. Когда Россы наконец засобирались домой, Надин уже мысленно умоляла время ускориться. Она попрощалась с Хоуками — поблагодарила Элис за ужин, улыбнулась Дэвиду, — обняла Поппи, которая шепнула ей на ухо: «Позвони мне завтра, это срочно», — и избегала встречаться взглядом с Кларой. Та стояла рядом с Дексом, положив ладонь ему на грудь, и смотрела на Надин с выражением ледяного превосходства. Уже у дверей Надин вспомнила о куртке. Она стянула её с плеч и протянула Дексу, который стоял в стороне, прислонившись к косяку, со скучающим видом. — Спасибо. Вот, возьми. Декс посмотрел на куртку в её руках, потом перевёл взгляд на её лицо. Секунда. Две. Клара, стоявшая рядом, напряглась, как струна. — Оставь, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Вернёшь в следующий раз. — Но...это твоя куртка, ты её практически не снимаешь. — Оставь, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучало что-то, от чего у Надин по спине пробежала дрожь. Он беспокоился о ней? — Мне не к спеху. А тебе ещё ехать. И отвернулся, закончив разговор. Клара бросила на Надин убийственный взгляд и последовала за ним, цокая каблуками по мраморному полу. Надин сжала куртку в руках и вышла вслед за родителями. В машине она сидела на заднем сиденье, прижимая к себе, пахнущую табаком и бензином, и невидящим взглядом смотрела в окно. За стеклом проплывали огни Сентфора — фонари, витрины, редкие фары встречных машин. Родители что-то обсуждали — кажется, меню ужина и новые планы Элис по расширению благотворительного фонда, — но она не слышала ни слова. В голове крутилось только одно: «Вернёшь в следующий раз». Значит, он ждал, что она вернётся. Что будет «следующий раз». И ещё — «Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал. Хотела тогда. Хочешь сейчас». Он был прав. Боже, он был прав. И от этой мысли сердце колотилось где-то в горле. Дома она быстро попрощалась с родителями, сославшись на усталость — «Да, мам, всё было вкусно, да, миссис Хоук чудесно готовит, да, Клара... очень милая», — и поднялась к себе. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол, всё ещё сжимая в руках куртку. В комнате было тихо. Только сердце стучало в висках — гулко, быстро, как после долгого бега. Надин поднесла куртку к лицу и вдохнула. Запах ударил в голову: табак, кожа, металл, что-то терпкое и мужское. Тот самый запах, от которого у неё подкашивались колени, когда он стоял слишком близко в коридоре. Она зарылась лицом в подкладку, всё ещё тёплую от его тела, и тихо, почти беззвучно, застонала. Это было неправильно. Глупо. Опасно. Он был помолвлен. У него была невеста. Кольцо на её пальце сверкало так ярко, что, казалось, его можно было увидеть даже сейчас, в темноте её спальни. Но остановиться она уже не могла. Надин поднялась с пола и, не зажигая верхнего света — только ночник у кровати, — прошла к постели. Села на край. Куртку положила рядом, на подушку, расправила рукава, будто это могло сделать её присутствие менее интимным. Но не помогло. Она скинула туфли, стянула через голову бордовое платье, оставшись в одних чёрных кружевных трусиках, и легла на кровать. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, и соски моментально затвердели, прижимаясь к пустоте. Надин провела по ним ладонью — сначала нерешительно, потом смелее, — и прикусила губу, когда чувствительная плоть отозвалась острой, сладкой болью. Перед глазами стоял он. Его руки с выступающими венами. Его пальцы, которыми он касался её волос там, на лестнице. Его низкий голос: «Оставь. Вернёшь в следующий раз». И эти его слова в саду: «Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал. Хотела тогда. Хочешь сейчас». Она потянулась к куртке, снова поднесла к лицу, вдохнула — глубже, чем раньше. Запах заполнил лёгкие, и низ живота отозвался горячей, тянущей пульсацией. Она сжала бёдра, чувствуя, как влага собирается между ног, как клитор начинает ныть, требуя прикосновений. — Чёрт, — прошептала она в темноту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Перед глазами стоял он. Декс. Его тёмные глаза, смотрящие на неё в полумраке. Его грубые пальцы, которые только что касались её волос. Его низкий голос, от которого у неё всё внутри переворачивалось. Она представляла, как он входит в комнату. Как садится на край кровати рядом с ней. Как его рука ложится ей на бедро и медленно, очень медленно, скользит вверх, раздвигая ноги. Как его пальцы касаются её там — грубо, без нежности, так, как он делает всё в своей жизни. Надин задышала чаще. Она представляла, как он наклоняется к ней. Как его губы касаются её шеи — там, где бешено бьётся пульс. Как его пальцы проникают внутрь — глубоко, до упора, — и начинают двигаться, имитируя толчки. Как его большой палец ложится на клитор и давит, пока она не начинает задыхаться. — Декс, — выдохнула она одними губами, и этого имени было достаточно, чтобы мир взорвался. Оргазм накатил резко, сокрушительно, выбивая воздух из лёгких. Её спина выгнулась дугой, бёдра задрожали, пальцы вжались в клитор, и она почувствовала, как влага течёт по руке, пачкая простыню. Она кусала подушку, заглушая стоны, пока волны удовольствия прокатывались по телу одна за другой, оставляя после себя дрожь и опустошение. Надин лежала, тяжело дыша, и смотрела в потолок. Пальцы всё ещё были влажными. Сердце всё ещё колотилось. Где-то вдалеке залаяла собака. Она медленно повернула голову и посмотрела на куртку, лежащую рядом. Кожаная, потёртая, с его запахом. — Блядство, — прошептала она в темноту. — Полное блядство. Он был помолвлен. Он собирался жениться на другой. Но когда она закрывала глаза, то видела только его. И когда она кончила только что, хрипло шепча его имя в подушку, — она кончила, думая о нём. Она перевернулась на бок и прижала куртку к груди, как плюшевого медведя. Запах окружил её, убаюкивая, и она провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, в котором ей снились серые глаза, грубые руки и низкий голос, говорящий: «Вернёшь в следующий раз».