Ключи от рая

«Всю ночь стерегли мы дыханье у ней... Недвижно лежала она; В груди колебалась слабей и слабей Последняя жизни волна.» Примерно так описывал Генри, состояние своей сестры Сибиллы, бесчестный Сирил, не забывая увлажнять батистовый платок фальшивой слезой. Уж не держал ли он в кармане по половине луковицы, чтобы натереть оба глаза перед представлением? С него бы сталось… И желание увлечь романтической выдумкой, внимание приезжего холостяка — нисколько его не оправдывает. Ну а она? Уж не была ли идейной вдохновительницей, сей нелепицы, когда упорно не желала ответить, на взгляд преисполненный искренней нежности и восхищения? Два сапога пара! — из всей родни, самые бойкие… Но и Генри не промах, выделяясь своеобразием оригинальной натуры в собственной семье, уже с малых лет. Уж он придумает, как их отблагодарить за спектакль.  Доктору Холлоугрейву пришлось отбыть в одиночестве, поскольку как заявил Пирсон, внимательно прочтя его «врачебное заключение», у него имеется ещё парочка небольших дел в Клеведоне… А затем он и сам, пуститься в обратный путь! Вообще-то, план в голове созрел мгновенно и отвечал его личной раскрепощенности. И хотя Уитмен поручился бы, что друг его не негодяй, однако всё ж и не викарий… Во-первых, следовало бы развенчать в своем сознании, недосягаемость этого «Gabinetto Segreto», сделав его досягаемым! Но он добр и не станет обременять Сирила племянником, напоследок. Генри нежно похлопал по коробочке с верными French Letters в кармане сюртука. Он по опыту знал, что холодность у дам всех классов — часто искусственная и плоть их в противостоянии собственной похоти также слаба, как и всякая другая. Многие киснут в танталовых муках, опекая репутацию, как полубезумную бедную родственницу. В то же время, выступить живым натюрмортом в паре с достойным кандидатом, для некоторых особенно фривольных картин Фелисьена Ропса, были бы готовы и ханжеские герцогини, и чопорные гувернантки, и безутешные пасторские вдовы, и девицы под замком общественного ханжества. Об этом была вся эротическая литература их островного Королевства, что хотя строго ограничивалась законами и цензурой, прекрасно ходила подпольно и анонимно по рукам из графства в графство, из кабинета в кабинет, из клуба в клуб: занимательные тексты Эдварда Селлона, как например «The Ups and Downs of Life», распространялись в закрытых джентльменских клубах, и в общественных пабах; Уильям Симпсон Поттер, щедро делился сл всеми желающими своими фетишистскими фантазиями; анонимное «The Lustful Turk» («Похотливый турок» или «Похотливые сцены из гарема»), читалось настолько активно, что даже выдержало множество переизданий на английском языке, являясь прикроватным руководством, способным разнообразить супружескую жизнь. Одним словом, долой пошлый романтизм, плодящий нелепых влюбленных вроде их Реджи, что имеют глупый вид и ходят словно сомнамбулы. И что будут непременно осмеяны девицей, на пару с более удачливым ухажером (в перерывах между вольными упражнениями на матрасах дальних комнат, или досках лодочных сараев.) В ранней юности, это уже случалось с самим Генри и он вынес урок. Долой власть странного морока, что подкидывает рассудку лишь один объект для дум и утром, и вечером, и перед отлётом в сновидения — да и там умудряется настигать… Сразить его на простынях! Так подбадривал он свою решимость целую неделю, всё же малодушно оправдывая про себя и брата и сестру. Вероятно отчего-то, он желал пребывать в глупом романтизме дальше, меняя умозрительные лавки с адвокатской на прокурорскую и обратно, а то просиживая растерянно на скамье присяжных. А однажды, он застал самого себя на полдороги в Ravenscroft, куда направился без приглашения, ради разговора на чистоту, захватив маленький букет из розовых розочек — что как известно любому интересующимся языком цветом, означали нежную привязанность и зарождающиеся чувства, заодно и корзинку с конфетами и сушеными фруктами в шоколаде (на случай, если придётся занять рты сестёр). Застыв у живой изгороди стихийного сада Флаэрти, в несвойственной для себя нерешительности, Генри получил преимущество места в зрительном зале. Он увидел, как Сибилла смеясь, прохаживалась вдоль плетеного из ивы садового ансамбля, а прокравшись вдоль забора поближе, услышал причину веселья: она зачитывала вслух строки короткого почтового отправления девчонке, что постоянно вертелась возле семейства. Письмо было из Бернем-он-Си — небольшого, но популярного среди семей среднего класса сомерсетского курорта. Отправителем был никто иной, как доктор Холлоугрейв, что не доехал до Лондона и осел в местечке, в надежде отдохнуть, и где на его услуги у окружающих не хватит денег, а значит никто не станет приставать!  Бернем в рекламных маршрутах, представлялся «Воротами на континент» — откуда корабли, отправлялись во французский Гавр, а из ближайшего Бристоля, океанические рейсы, позволяли осуществлять даже экзотические не слишком долгие поездки на острова вроде Мадейры, куда всего-то десять дней на пароходе. Тенерифе или Неаполь также были доступны, без утомительного плавания. Этот козлоногий пан,  видно заскучал на солнце! —  и между строк, совершенно очевидно сквозило приглашение составить ему компанию. Похоже Холлоугрейв решил, что имеет дело с действительно богатой семьёй и девицей без родительской опеки. К тому же, с лёгковесным моральным багажом… Разумеется не Генри требовать от него объяснений, в конце концов он сам заявил о чисто научном интересе к Джиневре, якобы страдающей сонной хворью. Да и доктор всегда выкрутится, объяснив, что спасал друга от любовной горячки, самоотверженно подставив под удар собственную грудь. Но честная девушка, чьё сердце занято, отправила бы сообщение такого рода в мусорную корзину или использовала для розжига печи. Сибилла же забавлялась и даже принялась сочинять устно ответ.  Романтик в инвесторе — погас. Даже фривольные сценки Ропса, растворились в кровавых картинах дикого ориентализма, например… как орангутанг душит туземца! Генри сделалось жарко, будто он стоял не у изгороди, а у горнила вавилонской пещи. Он повесил букет на забор вверх тормашками, что означало: привязанность и нежные чувств — испарились! — оставил корзину на земле и отправился было прочь, подойдя уже к дороге. Но тут, его вниманием снова завладели. Одна из близнецов, что отличалась поэтической тоской лица и менее плотными формами, чем у объекта воздыхания его преподобного и не менее плотного друга Реджинальда — вышла из флигеля. Последний, имел нездоровый, полуруинический вид и грозил вот-вот обвалиться, а его крышу, арендовало воронье семейство, устроив широчайшее гнездовье и образовав на нём, что-то вроде шапки из веток. Барышня, осторожно несла в руках нечто, сокрытое от чужих глаз передником. Достигнув старой дикой груши, что должно быть уже росла в этой земле, когда сам Флаэрти старший ещё не родился на свет, она скинула материю на мгновение, обнажив чей-то глиняный бюст в натуральный размер. Посмотрев на изделие любовно, она опустила его в пространство, что должно быть имелось в стволе. «На что смотрят мои глаза? Занятия по керамике или ведьмовство?!» — спрашивал себя Генри, позабыв куда шёл.  Он слышал разумеется о суеверных странностях сельских графств, где завывающие по ночам ветра и крики сов — возвращают сознание в кромешную тьму пещерного прошлого, способствуя желанию двуногих обитателей, искать мистических защит от невидимых врагов. Так йоркширцы, «украшают» главные двери своих домов, приколачивая овечье сердце — символ души предполагаемой ведьмы, от злых дел которой и требовалась защита; воскового человечка поппета, пронзенного тринадцатью веточками боярышника — как ответ на чью-то магическую атаку, а заодно и знак: за этой нарядной дверью не простаки живут и готовы дать отпор! Но застать за подобным занятием, кого-то из семейства с молодыми современными людьми, благородного происхождения…  Однако, пока Генри размышлял застыв как охотничий пёс, что в ожидании команды нюхает воздух, старшая сестра давно скрылась. Зато из другой части дома, показалась самая младшая — не любезная мадмуазель, давшая им всем понять сразу, что решила уважать одного лишь Уитмена, столь узок лимит её маленькой души. Она проследила за первой. И теперь запустив руки в древесный тайник, извлекла бюст. Не успев рассмотреть добычу как следует, она уронила его себе под ноги, избавившись от более чем половины глиняной головы!  «Что ж… Если то была магия, то должно быть, теперь она не сработает! А если нет — глупая гусыня, получит от старшей сестры на орехи!» — порадовался Генри, унося ноги через кусты. То и дело оглядываясь назад, он свалился прямо в выгребную яму. Перепачканный отходами кухни и содержимым очага костюм, плеснул масла в его тлеющую досаду. Стряхивая какие-то зловонные очистки с волос, выругавшись мысленно и злясь на себя, он решил следовать дерзкому изначальному плану, а заслышав цыганское пение издалека, воспринял это как благоприятный знак. Романы того времени указывали на лазейки для узников общественного ханжества, ведь под волшебным покрывалом цыганской личины, открывались все секреты — никто и не думал таиться перед кочевниками, что теперь здесь, а завтра там. Девицы из дома Вильерсов и те, что гостили у них — как прекрасно слышал Генри — собирались отправиться в лагерь за диковинками и предсказаниями. Однажды вечером, как только контроль за ними ослабнет! Цыганки толпой ходили по дорогам, близ респектабельных домов, в коих Клеведон не испытывал недостатка. Они искушали выдернуть из широкой юбки куклы-Фортуны — прорицание для себя. Или побуждали загадать  желание, купить амулеты, зелья, или камни, что если настоять в воде лесного ручья неделю и умыться, произведут чудесную метаморфозу на лице, самой распоследней дурнушки. Чудес было превеликое множество, а Генри был настроен исполнить своё. Он уже побывал среди кибиток, палаток и костров, обзаведшись знакомствами, да разузнав цены за услуги частного характера — такого скажем, как розыгрыш. Вобще-то, кочевники остерегались ввязываться в истории мест где рассчитывали задержаться, но Генри охотно проигрывал в карты, был щедр и уважителен с их дамами. И хотя подобное знакомство, входило в короткий перечень дел, укорачивающих жизнь, potere dei soldi (сила денег) как говорят итальянцы — сильно способствовала природному таланту, обзаводиться приятелями где угодно и везению. Теперь, одолженное из комнаты экономки Уитмена платье бордовой тафты с отливом и юбками-колокол, дополнила парочка нитяных гловелетт с прорехами и  кружевная в штопках мантилья, да чулки из миткали, закрывавшие волосатые ноги. Лишенное волос лицо, вымазано ваксой с куркумой, что придавало вид дорожного загара. Золотую коронку, он арендовал прямо изо рта одной из старых цыганок — побрызгав на неё крепкого бренди и не смущаясь вставил в свой рот. Получив за это целую гинею! —  старая колдунья стянула на радостях и длинные на удивление черные волосы, оказавшиеся париком из конских хвостов. Шелковый платок с крупным цветочным мотивом, повязанный на манер морских разбойников, образовывал узел с бахромой сбоку, закрывая пол лица и вобще по размерам, споря с самой головой. Вид образовался настолько живописный, что сами цыганки поглядывали на неофитку с сомнением, выказывая явное недоверие её вкусу и умеренности. Действительно, выглядел Генри так, будто решил бежать из табора незаметно, для чего надел на себя весь имеющийся гардероб, избавившись таким манером, от необходимости броских чемоданов в руках. Горланя в совместном хоре песни vagabond и обходя дома, он выяснил, что его друг Уитмен, равноудаленный ото всех барышень, сделался желаннее тех, кто бесплодно растрачивает на них свою энергию. Вдова местного судьи, даже раздобыла локон с его головы купив у цирюльника! Так сильно она жаждала узнать свои перспективы, поскольку мистер Уитмен, проезжает мимо ее особняка слишком часто, чтобы считать это рядовым событием и непременно глядя в одно из окон, приветствует её приподнимая цилиндр. «Господи, женщина! — думал Генри — да ведь твой дом у главной дороги, его объехать можно лишь утопив коня в болотах. К тому же, ты торчишь в окне как пугало на шесте, или могильный обелиск, непременно в одно и то же время» (да он и сам здоровался, чтобы убедиться, что не с жутким приведением, они пялятся друг на друга.) А ещё, на балу у Эмерсонов, мистер Уитмен смотрел в ту часть залы, где она стояла в кругу подруг и взгляд его был, ну почти умоляющим и даже увлажненным слезою! «Ну да... под конец мы все глазели туда — вспомнил Генри — ведь там был камин с большими часами, в слушать про цены на пшеницу и биржевые игры, вкупе со старыми анекдотами и неостроумными замечаниями дам... Как только они все четверо, не разрыдались в нетерпении, ожидая окончания того вечера!» В поместье банкира, Генри избегая попадаться на глаза Сибилле, испытал прочность своей маскировки на друге. Реджи не смотря на сан, старался держаться светским человеком в отпуске, притом молодым и понимающе относиться к подобным забавам у барышень. Получалось у него не слишком хорошо и выглядел он, скорее святым Антонием в  окружении демонов — лицо выражало христианское смирение и вынужденную стойкость. Генри решил вернуть себе гинею, утраченную в обмен на дырявую мантилью, фальшивые волосы и золотые коронки. Ещё дома, он смешал в приметном антикварном флаконе из мутного стекла, расслабляющие микстуры доктора Холлоугрейва на основе аптечных опиатов, крепчайший алкоголь из буфета Уитмена, сахарный розовый сироп и шотландскую. «траву фей» — дикий тимьян. Теперь, он вознамерился сбыть этот «волшебный нектар» викарию, страдающему нерешительностью. Совершенно не опознав в воняющей трубочным табаком и разодетой как капустный кочан цыганке — собственного друга и соседа по Brentwood manor, Реджи сперва отбивался строками из Святого писания, но чуть позже,  они уже мирно курили на пару, спрятавшись у пристроя для слуг:  — Нелегка твоя жизнь цыганка — вздыхал Реджи — нет у тебя дома, нет тебе и покоя. — Ваша правда господин — ответствовал Генри, широко расставив ноги под юбками и опершись локтем на колено, как уставшая прачка — зато не имею сердечных привязанностей и вольна делать, что вздумается. А Вы сидите здесь на цепи, хотя давно уж ждут дела в большом городе! — Неужто люди болтать начали? — вспыхнул тот. — Духи, ведают делами, не люди — таинственно произнес Генри, выпустив череду молочных колечек по воздуху. Викарий облегчённо отмахнулся, продолжив курить: — Значит сама расспросила. — Да хоть бы этот городишка сплошь в немых был и неграмотных, чтобы написать мне отчёт, я бы и то прочла в каждом его печаль! — надулся Генри — люди для нас цыган, как открытые книги! Да только иных читать не интересно. Вот Вы господин, очень забавный дорожный путеводитель,  — Не роман, не детектив, и не житие святых? — усмехнулся Реджи. — Путеводитель! — подтвердил Генри — из благородного дома с домашним образованием, в духовную семинарию, затем на юридический курс и в приход, вместо нижней палаты, куда Вам прочили дорогу. А затем с мощеной дороги, пробуемого на вкус целибата, на дикую и нехоженую брачную тропу! — Путь многих — не смутившись её информированности, заявил Реджи. — Вижу книгу по флориографии, на столе из мореного дуба в кабинете с зеркальными панелями. Вижу букеты из примул и гортензий, белых лилий с веточками мирта, с розовой лентой — из букинистического магазина на берегу, пол шиллинга моток! — добавил градуса Генри, вцепившись в ладонь викария — вижу корзинки сластей и платье лимонного шелка, вижу романтический интерес, благородные помыслы и чистые намерения. Вижу непонимание и нерешительность, что могут загубить дело на корню! Реджинальд Недоверчивый, наконец всерьёз уставился на цыганку. Она немедленно извлекла из-за пазухи флакон: — Вот исключительное средство для Вас! Три глотка для каждого из пары и искренность порывов, разобьёт плотину намёков, неловкости и молчания, хлынет наконец свободным природным потоком и наполнит счастьем молодых до краев! — Афродизиак? — ужаснулся Реджи, тут же представив как природные потоки, выходят из берегов и всё что можно из-под контроля — мне этого не нужно. Я дорожу репутацией и уважаю женщин. — Я что, аптекарь!?— присвистнула цыганка обиженно, пряча флакон назад — такими вещами не торгую! Здесь любовная магия на травах. Да не приворотная низкосортная, а высокой науки древних бандури. Вызывает испивших на откровенность, когда имеется что сказать!  А нет — отвалишься на бок и захрапишь до утра, весь и вред. Реджи, верный себе, колебался не в состоянии решиться ни на что. Но Генри, знал его натуру со студенческой скамьи.  «Да правда ли действует твоё зелье цыганка?! — догнал он его уже на дороге — и не слишком ли велика цена, за столь маленький кувшинчик?» «Моя бабушка, собирала травы для этого эликсира, среди древних могил павших каледонцев! — в единственный магический день, что выпадает среди пятидесяти Лун в год Черного кота! Сам Сэр Генри Хэлфорд, что был  личным врачом короля Георг III, а затем и Георг IV, пытался заполучить рецепт, предлагая бабуле состояние! Да почти что титул баронессы! Но старушка придержала семейный козырь и только мать моя, да я знаем состав. На горлышко этого флакончика, уже незримо возложены руки нескольких страждущих Клеведона, а я Вам уступаю за гроши, из сострадания к любовным мукам… А в благодарность что? Недоверие?!» Генри возмущённо взмахнул всеми юбками, поднимая вокруг себя столб пыли и делая вид, что окончил торги!  «Ох добрая цыганка — выдохнул Реджи — коли ты сама изведала ту муку, знать не отравишь нас с моей возлюбленной…» — он вложил в её руку ещё гинею, уверенно завладев заветным флаконом с сомнительной жижей. Что самое замечательное в подобной карьере, никто не спросит о результах. Когда скитальцы снова вернуться в эти края, заказчики, либо умрут, либо уедут, либо позабудут за чередой дней и забот. А на самых упорных и стойких до потребительских претензий, всегда можно свалить вину: «перепутал порядок действий!»; «закопала амулет в огороде на полную Луну?! Так ведь нужно-то было, на нарастающий месяц!»; «а достаточно ли сильным было желание? Духи не тратят время, на помощь неуверенным в себе! Могут и разозлиться за пустое беспокойство и тогда жди беды… Но за несколько шиллингов, так и быть проведем обряд по их умиротворению, ведь падёж скота прошлой осенью — их рук дело! Точно Вам говорю мадам!» Как коммерсант и весёлый человек, Генри восхищался своими компньонками в пестрых юбках и шалях, чья уверенность в себе, а также неистощимая фантазия, могли бы отправляться на экспорт — столь изобильным было и то, и другое. Однако, ему пришлось вкусить и другую сторону вопроса, которую приходилось теперь женщинам низших классов общества и которые практически не имели защиты. Седовласые и пузатые отцы семейств, не смущаясь предлагали отдаться в задних комнатах за пару пенсов или встретиться в съемных дешевых номерах. Их бездельники сыновья, просто за угрозу вызвать полицию, обвинив в воровстве! Кто-то умудрялся ухватить за зад, а кто запустить руку в недра шали. Поэтому по окончанию рекламного пешего тура, что задумывался Генри как разведочно-увеселительный, он дрожал от негодования так, что секта трясущихся квакеров шейкеров, немедленно опознала бы в нем своего. Тем горячее было желание, оказаться поскорее в девической спаленке, дабы восстановить потрёпанную мужественность! ___________________________________________ В начале главы, заимствовано стихотворение Томаса Гуда «У смертного одра» гловелетты — перчатки без пальцев или с частично обрезанными пальцами, которые отличаются от митенки наличием перемычек между пальцами танталовы муки — фразеологизм, означающий нестерпимые страдания, вызванные близостью желанной цели и невозможностью её достичь (выражение восходит к древнегреческому мифу о царе Тантале, которого боги наказали вечным голодом и жаждой: он стоял в воде и под фруктовыми деревьями, но вода утекала, а ветви отклонялись, когда он пытался ими воспользоваться) вавилонская пешь — жаркая вавилонская печь из сюжета о «Трех отроках в пещи огненной или Вавилонские отроки» — из Книги пророка Даниила, куда отроков бросили на сожжение, но огонь чудесным образом их не тронул. Фелисьен Ропс — бельгийский художник-символист и гравер, ставший известным благодаря мрачным, сатирическим и откровенно эротическим работам, часто сочетающим темы секса, религии и смерти. кукла-Фортуна — куклы-гадалки впервые появились во Франции еще в середине XIX века и назывались Bonne Aventure, подол широкой юбки, представлял собой множество сложенных записок с предсказаниями (либо таинственными цитатами и фразами), которые легко вытягивались. vagabond — «бродяга», «скиталец», в контексте викторианской эпохи и цыганской культуры тесно, песни связаные с образом жизни и восприятием этой этнической группы в британском обществе того времени. неофит — новообращенный в какую-либо религию, горячий сторонник нового учения, общественного движения или просто новичок в каком-либо деле. Буквально термин означает «недавно насажденный» (от греч. νεόφυτος) бандури — в средневековых ирландских легендах и кельтской традиции, так называли женщин-друидов (от ирл. bandruí — «женщина-друид») секта трясущихся квакеров шейкеров —секта была основана в Англии в 1750-х годах, отколовшись от квакеров. Основательница Анна Ли, считала «похотливые удовольствия» корнем всякого зла и призывала верующих к полному воздержанию. Чтобы сбросить напряжение и очиститься от греховных помыслов, они использовали движениея (подобие болезни «пляска святого Вита») трясясь всем телом и вызывая насмешки наблюдателей.