Ключи от рая

В то время, как юный сын джентри Сирил Флаэрти, так вожделеющий помолвки для хотя бы одной из своих сестёр, с немалым удивлением обнаружил в собственной руке свечу единства — врученную, вместе с фактически брачным предложением! — хмельной мистицизм присутствия  кочевого народа, почувствовали и другие жители Клеведона. Проникая за занавески и ставни, в головки под шляпки, заглядывая под цилиндры и касторовые шляпы, он охватывал не только прусских, брабантских и французских туристов, а даже напрочь невосприимчивых, толстостенных детей англиканской церкви. Приезд табора в курортный край, несомненно оказал ощутимое влияние, на и без того игривое настроение расцветающего предлетья. Взглянуть на разноцветную диораму раскрепощëнности, впустить в лёгкие романтический дух свободы, получить толику отдохновения от зачастую напрочь ханжеских условностей — в затянутом корсаже последних, тянуло всех от мала до велика. Ошибочно полагать, будто гонимые отовсюду плутоватые бродяги, служили лишь общественным раздражителем, только тем и занимаясь, что оправдывая своë незавидное положение. Скорее уж их роль состояла в том, чтобы приправить будоражащими пряными специями, эту пресную и уваренную сверх меры в морализаторстве — жизнь. Их таинственные мужчины с горящими угольями глаз и дерзкой серьгой в ухе, оказывали услуги бытового порядка: заменяя мастеров-лудильщиков, кузнецов, при необходимости являясь и лекарями для лошадей; а при нужде и лекарями для хозяек, сучающих в постылом союзе, или счастливо избавленных от оного веселых вдовушек, спасая тех от hysteria, lovesickness и melancholia, устраивая лечебные скачки за закрытыми дверями, предусмотрительно отпустив слуг; заодно, делая также одолжение экстерьеру будущих посеянных здесь детей, щедро добавляя своих диких красок частенько скупой на цвета, английской наружности. Их инфернальные одалиски — как тех видели западные ориенталисты — метающие дротики демонических взглядов, из-под завесы чёрного бархата ресниц, брались за тонкую работу: дарили надежду, отнимали; рушили установленный порядок в душе, заселяя туда воющих банши и бесчинствующих злых духов, что «лишившись духовного Неба и находясь в сфере поднебесной воздушной, обращают свое злобное внимание на мир людей…»; служили почтмейстерами для любовной корреспонденции, доставляя записки трепещущим адресатам, мимо надсмотрщиков из родни, прислуги и гувернеров. Не забывая под завязку снабдить и первых, и вторых, и третьих — платными услугами из обширного арсенала гаданий, прорицаний и всевозможных амулетов. А уж как лицу доверительному — с ними не тягаться ни одному духовнику! Правда в отличии от последнего, к цыганкам можно было обратиться за прикладным дельным советом, коварным снадобьем и попросту выговорить тяжесть на сердце, не получив ни осуждения, ни строгой отповеди.  Все четыре сестры Флаэрти — по убеждению их брата — были под надежной опекой пригласивших их Вильерсов. Фанни Адамс, под надежной опекой сестёр. А после, все передавались под надзор уважаемого семейства сомерсетских меценатов — теперь, их по-настоящему стали принимать в обществе, считаясь с их существованием. Невероятным образом, ужасный лондонский спрут, что мимоходом мог окончательно пустить их утлый чëлн ко дну — предъявив по выкупленным долгам — явил в своём лице, животворный галаадский бальзам, затянув финансовые раны семейства, постоянно грозящие убить весь организм. В имение, вернулись кухарка, горничная и даже приходящий лакей! Появился экипаж с конём, что по заказу Уитмена, привезли к ним из стойла Бата. Флаэрти старший, благодаря этим переменам, чувствовал себя превосходно в родных стенах, где никаких детей, невозможно удержать надолго.  Также невозможно, как удержать себя на одном месте, благопристойно вышивая гарусом кисеты до наступления часа, когда гости станут являться на приём в экипажах и внесут оживление. А кроме того у каждой из барышень, имеется вопрос, разрешить который в силах лишь цыганская магия! Как  изображать sang-froid («холодная кровь»), спокойствие, impassibilité (бесстрастность и невозмутимость), являть образчик maîtrise de soi! (самоконтроль) — когда под боком, меньше мили от особняка, раскинулись манящие шатры чародеек?! Пытать последних о судьбе и ловить на себе нескромные взоры, из-под кудлатых просмоленных прядей их лукавых стражей — порицаемое развлечение. Однако и самых строгих ревнительниц морали, можно было застать за этим занятием, такова дьявольски необоримая сила любопытства, исправно способствующая пополнению мошны кочевников. Неизбалованные подобным divertissement (досуг) сестры Флаэрти, к тому же прибывающие долго в лишениях, что влечёт отсутствие постоянных доходов, может и устояли бы, но дочери двух семейств подмывали укрепления благоразумия, своим девичьим азартом. Самая чувствительная к подобным вещам Сибилла, переглядывалась с остальными заговорщицами, замыслящими побег. Кроме того, две старшие и самые казалось бы стоические Юфемия и Лавиния, имели теперь каждая свой резон. У первой, он лежал свинцовым грузом на сердце: явится ли избавитель от постылого супружества? Оно маячит совсем близко, ибо Хайд вознамерился обнаружить себя в весенние празднества! И может ли так статься… что у её героя окажется лицо, которое она ваяла из глины по памяти и легко! — так как его обладатель, завладел воображением всецело. У Лавинии, заботы были иными… Как и предполагалось, минимум один из кавалеров сестер, кружил рядом. Второй, ненадолго откланялся, загадочно пообещав скорую встречу. Галантный прежде преподобный Пьюрфой, не являвшийся на глаза без гастрономических презентов и смирный, как жертвенный агнец, теперь изменил тактику на столь же несносную, сколь и не имеющую ясной цели и причины!  Занеси Лавния ложку над десертом, как тот, тут же исчезал из-под её носа. Им бесцеремонно завладевал викарий, потчуя её взамен дикими взглядами, как епископ грешницу и загадочно назидая, готовить себя к новой жизни, что уж точно будет без подобных излишеств! Возьмись она за роман Уолпола и он оказывался проворно узурпирован, этим —— внезапно —— поборником аскетизма, вместе с бонбоньеркой конфет! «Вам должно уже теперь ограничивать себя, коль скоро Вы вступите на дорогу долга!» — зловеще настаивал полуспятивший очевидно. «Plaît-il?» (что простите?) — недоумевала Лавиния, ведь как сама она помнила, на место приходского священника прошения не подавала, да и сам протестантизм, не требует от неё власяницы из отвержения простых радостей. Однако викарий, возвышающийся над ней как мрачная башня Тауэра, лишь припечатывал её горячим сургучом испытующего взгляда. Или заняв положение каменной горгульи, пронизывал взглядом, который лишь чудом не прожигал сквозную дыру в аккуратно уложенных косах. Из-под такого надзора, последняя желала конечно же скрыться! Наблюдающие это миссис и мисс, заранее жалели бедняжку: «Похоже, он готовит её к предложению! А уж после, жизнь несчастной превратиться в одному Богу известно что, коли уже теперь, он требует умеренности и в еде, и в светском чтении!» Зависть, что было зелёной дурнушкой маячила около пары, быстро исчерпала себя. Что может быть хуже, участи жены скаредного фанатика?! Будь сколь угодно у того денег, ей придется занимать у собственной горничной на панталоны! Повезло с женихом так повезло… Все знали, что Сирил с неустанной надеждой, возил сестёр на брачные ярмарки и посмеивались, однако в тайне опасаясь, что внешние достоинства и манеры, одержат когда-нибудь верх над кошельками отцов и титулами. Видно брат, так докучливо возносил молитвы, что не достучавшись до Бога, разозлил какого-то зловредного духа. Ах бедняжка Лавиния! Остаться старой девой, засыхать веткой на семейном древе, что так и не зацвела или вскочить на подножку, быть может единственного поезда, сделавшего остановку на её станции, но несущегося не иначе как в чистилище — выбор не из приятных. Акции дотоле симпатичного викария, мигом упали в их глазах. Воспользовавшись суматохой вечернего раута и избежав самой его стремнины, несколько девушек выскользнули через чёрный ход и тихо пересмеиваясь в нетерпении, захватили одну из крытых лёгких колясок. Скоро тонконогий жеребец, доставил её по адресу, что томился в сердце его пассажирок несколько дней кряду. Занимательный щеголь, озорной лондонский франт Генри Пирсон, что искрился подобно фейерверку, рассыпаясь в шутках и изящных комплиментах — в которых лучше всех знал толк! — всё чаще одалживая несколько танцев кряду у Сибиллы Флаэрти, нынче так и не явился, давно взяв за правило раздавать обещания о визитах, как несколько пенсов, приставучим уличным детям, тут же забывая о них. Это также вызвало пересуды и радостные шепотки: возможно богачу наскучило полусельское общество и экзотика в лице неловкой до флирта, средней из Клеведонских бесприданниц. Мало одного свежего лица, да выпростанных из-под шляпки густых волос… Нужно ещё уметь увлечь ум и воображение мужчины! Да куда ей, ведь общается только с сёстрами да полоумным стариком. Брат мыслями, давно уж отделился взбивая копытом землю и недовольно фыркая на уезду из немощных родственников, что нужно опекать! Язвительные огоньки глаз, быстро бы потухли, узнай они, как всё обстояло.  Накануне сосед Пирсона по комнатам в Brentwood manor и друг, стал невольным свидетелем его странных приготовлений. Тот насвистывал салонную песенку «Come into the garden, Maud…» («Выйди в сад, Мод… »), где как следует из названия, пылкий герой увещевал некую Мод поторопиться на свидание до рассвета, ведь: «…жимолость сладко струит аромат, И розы благоухание плывёт… » без сожаления при этом, сбривая свои лелеемые карандашные усики. Реджинальд, погруженный в мрачные мысли и переживающий личную драму, ухватил эту картину лишь периферическим зрением не требуя подробностей и торопясь ретироваться поскорее, чтобы их не получить от словоохотливого приятеля, гораздого на выдумки! А ему горе! Разве ветренику понять чувства человека, когда выбранная им в кои-то веки чистая девушка, не поддаётся уговорам пастора, не даёт самому Реджинальду пищу для надежды и похоже, упрямо решила уйти в общество вроде бегинок, презрев счастье брачного союза и материнства. Нет, он и сам когда-то вяло обходил вопрос о прелести уз семейного очага, но он-то мужчина! Может осчастливить любую, когда ему будет угодно и даже на излете собственных лет, сделаться отцом например. Женщине же, отпущен краткий срок цветения — всем известно — и упускать его так беспечно… К тому же, нагло пользуясь всеми привилегиями мирской жизни, вроде шоколадного пудинга, мятных ирисок и готических романов! Вот уж чего не будет, под крышей у её названных бесстрастных сестёр, отрекшихся от земных наслаждений. Пока викарий пребывал таким образом в заблуждении, посеянном нетерпеливым Сирилом и далее взрощенных собственными домыслами, возмущаясь на худшие свои фантазмы, деятельный инвестор, отправился добывать правду. ___________________________________________ Бегинки — участницы средневекового религиозного движения в Европе (XII–XVIII вв.), объединявшие незамужних женщин, которые вели полумонашеский образ жизни, но не приносили вечных обетов и не уходили в монастырь. Они жили в общинах-бегинажах, работали, сохраняя финансовую независимость. Галаадский бальзам (или «бальзам Мекки») — легендарная драгоценная смола с сильным ароматом, упоминаемая в Библии как чудодейственное лечебное средство.