Ключи от рая

Пока в деревнях, весна забирала себе всё больше прав, в чадящих городках Корнуолла, как впрочем и во многих других, свою дань собирала чахотка. Она давно была частью повседневности, «арендуя» какую-нибудь из комнат практически в каждом доме, но ослабленные зимними месяцами организмы, чаще сдавались в последней битве при первых тёплых лучах. Мрачная привычка изо дня в день, созерцать тающие тела будущих трупов, что сотрясал кровавый кашель, приводила людей не то в состояние смирения перед неизбежным, не то к овечьей покорности перед забоем. Если до четверти всех смертей в стране приходится на чахотку, то вопрос о твоей собственной трепещущей в груди жизни — зыбкий и хрупкий, как последний лёд в полынье. И в печальном отупении, траурные процессии в чёрных парадных платьях, следовали за очередным катафалком. Кашляющий прохожий, бледный юноша с неестественно ярким пунцовым румянцем, женщина с платком прижатым у рта — редко кого пугали, болезнь казалась чем-то неизбежным и попытки её миновать, были не слишком активными. На этом студенисто-сером фоне, интерес к жизни загробной был невероятно велик и легко объясним.  Но например мистера Артура Примроуза, в данный момент интересовала только жизнь на этом свете, а если быть точнее: интересовало где раздобыть средства на эту самую жизнь. Успешно притворяясь крепко спящим несколько раз, когда проверяющий совершал обход в вагоне эконом-класса, на предмет наличия билетов у пассажиров, он столь же успешно выскользнул с подножки не будучи пойманным за шиворот, счастливо сэкономив!  И хотя актом от 1844 года, правительство гарантировало для третьего класса — максимум 1 пенни за милю, Мистер Примроуз сберëг целых 13 шиллингов, так как добирался он издалека, потратив более восьми часов на жёсткой деревянной лавке без пересадок. Для него, эти деньги были вовсе не пустяк! Для семьи рабочего это означало 10 буханок хлеба, 18 фунтов овощей, пол фунта чая, 4 фунта сахара, фунт масла и молока на неделю. Для него же, скудная капля упавшая в бездонный долговой колодец, но также и момент передышки от очередного визита королевских приставов! — а это тоже вовсе не пустяк.  Одет мистер Примроуз был по моде и очень как видно аккуратен, однако внимательный взгляд быстро разоблачал вещи, взятые на прокат с чужого плеча. А по бескровным щекам с бледно-зелёными тенями, пролегающими под глазами и всей худосочной фигуре — хотя и хорошо сложенной — угадывалось, что этот Господин также экономит и на собственном желудке. Трогая время от времени свои странно выцветшие рыжие усы, будто те были способны отвалиться, он как видно спешил по делам. Едва сойдя с поезда, он уже успел сдать редактору заказные статьи для одной газеты Корнуолла, вручил дамскому новеллисту, утратившему вдохновение и теперь пользующегося услугами таких как он пустяковый романтичный рассказ и макет речи в городское представительство — для одного не слишком красноречивого консерватора. Последний, был его любимым заказчиком, ведь испытывал особенный политический пыл именно во время обеда. Для вечно голодного Мистера Примроуза, такие редкие визиты были праздником желудка, поскольку консерватору требовалась компания и уши. Артур Примроуз… или вернее тот кто именовал себя так, приезжая в Корнуолл никому неизвестно откуда и вечно называя разные места, пил статусный кофе из йеменского порта с добавкой ликёра, потягивая эту амброзию из тонкого костяного фарфора и прикрывая глаза от удовольствия. Такие мгновения, возвращали ему достоинство джентльмена и помогали преодолевать желание — возникающее время от времени в его непростых обстоятельствах — набрав полные карманы булыжников, нырнуть на дно какого-нибудь канала. А пока он радовал хозяйку гостеприимного дома аппетитом! —  прилежно и быстро уничтожая всё что подадут, забыв про ложную скромность. Она считала, будто столь юному организму жизненно опасно недоедание в период роста и к моменту, когда тот покидал их дом, собирала для него небольшую корзинку съестного. Благослови Господь эту добрую женщину и продли её славные дни, просто потому, что такими как она, сухая эпоха чопорной Виктории не баловала, а вовсе не из-за того, что мистеру Примроузу удавалось сэкономить на обедах, ещё немного злосчастных шиллингов.  Затем, он бежал в магазин готового платья, парфюмерии и галантереи где значился разъездным агентом вне штата и продавцом, в отсутствии служанки или самой хозяйки. Такие магазины, были ещё редкостью, особенно в сельских консервативных графствах и за это место, он возносил хвалы Господу особенно старательно, ведь заработок здесь зависел от его собственной прыти. В удачные сезоны, он даже мог называться словом от которого расходились сияющие лучи престижа — доход. И с хозяйкой повезло! — предприимчивая белошвейка, даже во сне не переставала думать как заработать. Что в общем очень роднило их, только возможности  оставались разными. Здесь торговали не только тканями, лентами, пуговицами и шляпами — хозяйка так же скупала подержанные платья у домашних слуг, что леди отдавали им на выброс. Производя некоторые изменения, в соответствии с модными советами журналов по фасонам и с помощью маленькой артели швей, она являла покупательницам наряды, которые не требовали долгого ожидания у портного в очереди. То же было и с туфлями, и со шляпками. Хозяйка считала себя кем-то, вроде мадам Бертен при Марии-Антуанетте, хотя в нескольких этажах магазина продавались также куртки, брюки и костюмы для рабочих из нижнего и среднего классов.  Убедившись, что нет любопытных глаз, Примроуз достал из чемодана и расправив, водворил на место взятые им «напрокат» без спроса и арендной платы, четыре модных женских платья, столько же пар туфель — отданных предварительно сапожнику, для очистки подошв — отплясавших не так давно на балу у Де Веров, и сумочек, что были тому свидетелями. Забрал из кассы, причитающийся гонорар, за уже реализованные им в прошлом месяце товары. Деньги здесь не задерживали, а он сам пользовался доверием, хотя хозяйка расставалась с ними неохотно, требуя от своих агентов невозможной прыти и уловок в борьбе с конкурентами-портными. Так мистеру Примроузу например, пришлось самолично насобирать блох в дешëвом гостиничном номере, расфасовать их по аптечным пузырькам и затем, наняв женщину, оказывающую услуги определенного рода постояльцам, пойти с ней «сделать заказ» с единственной целью — выпустить кровожадных малышей по коробкам с платьями, готовыми отправиться на адреса! Выкручиваясь подобным образом, он расчищал себе пространство для сбыта и обеспечивал заказы для швей его «Бертен». Обычно все хлопоты в сумме, давали ему около 30 фунтов в месяц, лишь слегка обходя в прибытке простого рабочего. А разобравшись с делами и сойдя наконец с подножки конного экипажа в Клеведоне, загадочный мистер Примроуз, снова становился Сирилом Флаэрти — сыном обнищавшего джентри, от которого общество требовало ни при каких, даже самых крайних обстоятельствах не опускаться столь низко в занятиях. Правда не торопилось подсказать, откуда же ему доставать средства на жизнь.  Тем временем, пока Пирсон наслаждался красотами женской части населения Сомерсетких селений, викарий Пьюрфой всерьёз раздумывал, не подать ли прошение на место местного ректора, постановив, что здешний копченый лосось и свинина — пример проявления щедрой Божьей длани на земле, инженер Хьюз и Уитмен, воспользовавшись отсутствием молодого хозяина соседских земель, испросили у старших сестёр позволения, сделать разведку с наёмными рабочими и взять пробы пород. Вобще-то держать в таком деле совет с женщинами, было чем-то новым для обоих… Да ведь не ждать, что у капризного мальчишки переменится характер, скорей уж дëрнет за стоп-кран конвейера бесконечных родов, их плодовитая Королева. Чему уж точно не бывать — она кажется, решила засеять детьми всю Англию. А вот Флаэрти старший Неудачливый, застрял где-то в поре её детства, а может и ещё раньше, при Георге! Бывало и сам частенько впадал в собственное: например умудрившись поймать жука и как школьный шалун, привязав того на нитку, он радовался его полёту вокруг своей головы, не давая улететь из-за импровизированного поводка. В таком состоянии, он был совершенно бесполезен как кредиторам, так и своим детям! Но даже при этом обстоятельстве, казался Уитмену разумнее своего отпрыска Флаэрти младшего Важного! Ему не давала покоя мысль, что собственно позволяет последнему, держать оборону и отказываться от продажи? Её в голову Уитмена, заронил один из лавочников, недоумевающий как это у семейства, где молодые леди носят шелка, вполне изысканные для деревни боты, шляпки и прочее — что язык устанет перечислять, может не быть денег раздать долги или хотя бы купить себе угля на обогрев, буквально живя в угольном бассейне — Сомерсете? В голове лавочника её посеяла жена, завистливо разглядывающая их с остальными кумушками на службе в приходе.  Случай выяснить загадку, подвернулся совершенно неожиданно. Вот уже вторую неделю, дама с которой Уитмен имел дело интимного характера на протяжении пары лет, проявляя практически супружескую верность, бомбардировала его письмами с пожеланиями скорейшей встречи. Рано он объявил её разумной и лишенной привычки навязываться! — она в прямом смысле, напрашивалась в его имение. Хорошо, что он не распространялся об адресе, не то чего доброго, имел бы неудовольствие лицезреть гостью однажды утром на своём пороге! Быть может и её затронула лондонская хандра… ну да пусть её развеют другие ухажеры — он ведь не ревнив. А он сам, вроде как в отпуске. Поэтому Уитмен, назначил неизбежную встречу подальше. В Корнуолле! Показавшись на глаза, убедить, что очень занят, всучить банковские ассигнации или чек и отправить на все четыре стороны. Отчего-то, он никак не мог представить её здесь и подобная мысль, сделалась ему даже противна. Отдав долг страсти хотя и односторонней, в съемных номерах, куда допускались пары из высшего класса, не состоящие в брачном союзе — если доплатят как следует, они отправились прогуляться. Наткнувшись на настоящую диковинку, трёхэтажный магазинчик готового платья, чьи витрины были оформлены с выдумкой и даже некоторым изыском, дама увлекла кавалера в его недры. У порога её перехватила расторопная служанка, чтобы представить вниманию дорогой ассортимент верхнего яруса. А знакомый Уитмену джентльмен, захвативший все его мысли последних дней и стоящий за прилавком ещё мгновение назад, исчез проворно нырнув куда-то вниз.  Уитмен молчал с минуту, оторопев и безотрывно гипнотизируя клок рыжего и очень очевидного парика, что предательски торчал у самой поверхности. Затем дар речи вернулся к нему: — Так вот чем занята Ваша светлость, носитель аристократической фамилии в свободное от самолюбования время — не удержался он, хотя вовсе не собирался злорадствовать.  Никто не подал голоса.  — Вылезайте оттуда мистер Флаэрти, не будьте ребёнком. Ну же… — тихо попросил Уитмен.  — я Вас прекрасно вижу в отражении витрины, стояние на четвереньках — не слишком достойная поза для джентльменов...  — Здесь нет никого с такой фамилией — донеслось с пола  — Вы ошиблись.  Хозяйка показалась в проёме внутренней двери: — В чём дело мистер Примроуз? — обратилась она, удивленно глядя вниз, будто обращаясь к мыши — обслужите джентльмена!  — Этот джентльмен, пытается нам вернуть вещь испорченную его дамой, не оплатив урон! А теперь, угрожает мне избиением! — отозвался тот, не покидая укрытия.  Окинув Уитмена профессиональным взглядом, она быстро скалькулировала его внешний вид. Такие респектабельные господа, заходили к ним не часто: — Ах, сударь — расплылась она в услужливой улыбке — право пустяки, купите какой-нибудь аромат для себя, или для дамы, чтобы не слишком расстраивалась и будем в расчёте!  — Артур, не глупи — вытащила она его силой и с лёгким поклоном, скрылась за дверью.  — Послушайте мистер… Примроуз… Артур..! — снова начал издеваться Уитмен, не скрывая улыбки и разглядывая рыжую бутафорскую паклю у того под носом — а не бывал ли Ваш батюшка, в сельском Клеведоне проездом, лет восемнадцать назад? Я почти уверен, что живу по соседству с Вашим братом, практически точной Вашей копией... У него неважные дела с финансами, родственное участие такого успешного дельца! — очень бы ему пригодилось…  Пристыженный Сирил молчал, желая умереть на месте: где сердечный удар, апоплексия или синкоп, когда они так нужны?!? Вернулась дама, служанка семенила за ней с коробками. Ко всем покупкам, кислого вида продавец, тайно добавил как подарок, возможно самые зловонные духи эпохи! — давно окислившиеся от времени и простоя, из натурального мускуса железы оленя и амбры с циветтой. Естественный запах, ни разу за жизнь немытых медвежьих тестикул, притом после затяжной спячки! — он будет неотступно сопровождать врага не меньше недели, а воспоминания всю жизнь, потому что «Артур» нарушил герметичность помпы.  Тем же вечером, сидя в ресторане за медальонами из оленины и совершенно потеряв аппетит от ужасающего его ноздри, смердящего запаха, неизвестно откуда возникшего, Уитмен всё ещё устало отбивался от дальнейшей компании своей дамы. Та вцепилась в него как самка клеща, намереваясь непременно уехать вместе! Уитмен же, поклялся про себя отплатить добром любому ближнему, если Бог пошлет ему самому, неожиданную помощь. Он стойко намеревался вернуться в имение один. Как ответ на молитвы, в обеденный зал быстрым шагом ворвалась настоящая фурия! Уверенно прошагав до их стола и заняв позицию будто вкопанная, выставив огромный живот вперед как знамя, она безостановочно рыдала, останавливаясь, только чтобы прокричать обвинения и указуя… на самого Уитмена! Он оказывается отец дитя, что зреет в чреве незнакомки! Коварный обманщик, лишивший её чести до брака! — единственного капитала добронравной девушки. Она разрешится его живой и точной миниатюрой немедленно и прямо здесь! — если кому-то нужны доказательства отцовства этого негодяя.  Дама видимо вошла в резонанс с истеричкой, потому что выплеснула в лицо Уитмена шампанское из своего бокала и закрыв рот рукой немедленно выбежала вон, предупредив высоким дискантом, чтобы тот забыл её адрес по возвращению в столицу.  — Вам в балагане самое место, Ваша светлость — прошипел Уитмен утащив из ресторана «девушку в положении» через чёрный ход и едва не оторвав той руку.  Констебли лениво проходя мимо пары, мажут взглядами с ухмылкой по хорошенькой истеричной мадам. Насмешливо шипят газовые фонари, над их головами. — Ну прекрати дорогая! Мы поедим к Бëрдслеям в начале следующего года, я клянусь! Сейчас у нас не лучшие финансовые времена, ты же знаешь. И нашей Уинслоу, нужно оплатить учебный год — громко увещевал Джеймс «женушку», силой увлекая по тротуару, а затем запихнув в первый милосердно остановившийся возле них кеб.  В его тёмном пространстве, он так глянул на Сирила — который уж чересчур увлекся переодеваниями — схватив за грудки одной рукой, что тот мгновенно вспомнил все неудобства подбитого и еле зажившего глаза. Поэтому превентивно спасая собственную неприкосновенность от его кулаков, решил наконец заткнуться.  — Да Вы просто псих, самый настоящий сударь! — бушевал за закрытой дверью их гостиничного номера Уитмен, сдерживая голос и снова переходя на шипение гадюки — стыдитесь, мальчишка пустоголовый! Ваш же мигом посадили бы за решётку, если такой вид заинтересовал бы полицию и им открылось, что Вы переодетый мужчина! Новый каприз? Желаете отправиться на каторгу за грубую непристойность по 11 статье Закона о поправках к уголовному праву 1885 года? Вы невежественны как кухарка, но об этом-то уж точно слышали!  Только теперь, до Флаэрти младшего дошло осознание, реально созданной им опасности… Сам Уитмен или кельнеры ресторана, вызывают бобби... его заключают под стражу, быстро судят без особого следствия и увозят. Сёстры вынуждены распродать остатки жалкого имущества и погрузив отца с его скрипучей кресло-каталкой на телегу, навсегда оставить родные места. А приехав в новые, представиться вымышленной фамилией, потому что их брат-каторжник — в сущности… по какой-то малой глупости — покрыл позором имя Флаэрти навсегда! У Сирила, на глаза навернулись крупные слёзы и он продемонстрировал укоризненно взирающему на него Уитмену, сентиментального, чувствительного мужчину — нелепый идеал их эпохи лицемерной морали…  Вернулись они вместе, в мягких креслах первого класса, оплаченного мистером Уитменом, за весь обратный путь не обменявшись ни единой репликой и избегая смотреть друг на друга. Но в такой компании, младшему из двоих почему-то было покойно на душе, как не было уже давным-давно.