Холодный Питер

Питер встретил её так, как встречает всех — серым небом, мокрым асфальтом и ощущением, что город смотрит сквозь тебя. Самоделкина стояла у окна новой квартиры, прижимая лоб к холодному стеклу. За стеклом — двор-колодец, чужие окна, чужие жизни. Внутри — тишина, которую нельзя было назвать уютной. — Ты хотя бы коробки разберёшь? — голос отца прозвучал с кухни резко, устало и раздражённо. Она не ответила сразу. Не потому что не слышала. Потому что отвечать было бессмысленно. С ним у неё давно была не жизнь, а аккуратно натянутая привычка сосуществования. Без скандалов каждый день — уже победа. — Разберу, — наконец сказала она. Коротко. Пусто. Отец хмыкнул, что-то грохнул на кухне и снова ушёл в свой телефон или в себя — она уже не различала. Софья медленно отстранилась от окна. Питер казался слишком большим и слишком равнодушным, чтобы в нём можно было спрятаться.

***

В школе всё было ещё хуже. Новые лица, новые взгляды, новый класс, где её сразу отметили как «ту самую новенькую из Москвы». — Самоделкина? — переспросила классная. — Садись… вот сюда, к окну. Софья села. Окно было мутным, как будто город не хотел, чтобы на него смотрели. Рядом кто-то лениво отодвинул стул. — Привет, — сказал парень, даже не особо повернувшись. Рештенко выглядел так, будто ему вообще всё было немного до лампочки. Растрёпанные волосы, взгляд человека, который уже всё видел и немного устал от этого. Софья кивнула: — Привет. — Ты откуда? — Казахстан. — О, — он усмехнулся. — Переезд в Питер — это добровольная депрессия или принудительная? Она посмотрела на него впервые нормально. — Семейные обстоятельства. — Понял, — сказал он и больше не лез. И это почему-то было неожиданно нормально.

***

Первая неделя прошла как в ватном сне. Дом — школа — дом. Отец всё чаще задерживался. Иногда приходил с запахом алкоголя, иногда просто молча падал на диван и включал телевизор без звука. Софья делала вид, что не замечает. Иногда ей казалось, что так проще: если не называть вещи вслух, они не становятся реальными. Но Питер не давал забыть. Он давил дождём, серостью, ветром, который будто специально пробирался под куртку.

***

В школе же начиналось другое. Селевко оказался тем самым человеком, который мог разговаривать за двоих. — Так ты реально из Казахстана? — спросил он на физре, пока они стояли в коридоре. — Да. — Жёстко. А чего переехала? Софья пожала плечами: — Не мой выбор. — Понял… — он кивнул. — Тут, если честно, тоже не рай. Но мы уже привыкли. Жора стоял рядом, прислонившись к стене, и молча наблюдал. — Она ещё не сломалась, — вдруг сказал он. Софья резко посмотрела на него. — Спасибо за прогноз. Он усмехнулся: — Это не прогноз. Это наблюдение. И почему-то в этом не было злости. Только странная честность.

***

После школы они иногда шли вместе до метро. Не потому что «друзья». Просто так получалось. — У тебя есть кто-нибудь тут? — спросил Георгий однажды. — В смысле? — Ну… друзья. Компания. Софья помолчала. — В Казахстане есть. — О, — он кивнул. — Далеко. — Да. Она чуть помедлила и добавила: — Миша Шайдоров. — Шайдоров? — переспросил он. — Фигурист? — Ага. — Норм. И снова — без лишних вопросов. Это почему-то начинало становиться их странной нормой: не лезть туда, куда больно.

***

Однажды вечером отец пришёл слишком рано. И слишком не в себе. — Ты где шлялась? — голос сразу ударил в стену. — В школе, — спокойно сказала Софья. — В школе… — он усмехнулся. — А потом? — Домой. Пауза. Он посмотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты вся в мать, — бросил он. Это должно было ранить. Но внутри уже почти ничего не отзывалось. Софья просто развернулась и ушла в комнату. За спиной что-то упало. Неважно что.

***

На следующий день Георгий заметил: — Ты выглядишь так, будто тебя вчера переехал трамвай. — Почти угадал, — ответила она. Он не засмеялся. Просто посмотрел внимательнее. — Питер такой, — сказал он. — Тут всех по очереди переезжает. — И ты уже привык? — Не сказал бы, — пауза. — Но жить можно.

***

А потом случилась первая настоящая «гулянка». Не какая-то романтика, не кино. Просто подъезд, холодные ступеньки, дешёвый алкоголь, музыка из телефона и люди, которым было слишком всё равно. Софья сначала не хотела идти. Потом согласилась. Потом пожалела. А потом почему-то осталась. Жора сидел на ступеньках рядом, крутил банку в руках. — Ты вообще пьёшь? — спросил он. — Нет. — Отлично. Будешь следить, чтобы мы не умерли. Она фыркнула. — Очень ответственно с твоей стороны. Он посмотрел на неё и впервые сказал чуть тише: — Ты не обязана здесь выживать в одиночку, знаешь? Софья замерла. Потом отвела взгляд. — Я и не одна. Но прозвучало это неубедительно даже для неё самой.

***

Где-то сверху хлопнула дверь. Город жил своей жизнью. А она — своей новой, холодной, питерской, в которой вдруг появился кто-то рядом. И это пугало сильнее, чем одиночество.