Когда ночь отступает

Утром он проснулся с непривычным ощущением тревоги, но списал это на плохой сон. День проходил как обычно – клиенты, клиенты и ещё раз клиенты. Сначала были двое, пожелавших минет, а потом поочерёдное соитие. Хорошо, что поочерёдное – не хотелось снова прибегать к помощи расширяющего, его Северус высылал крайне редко и неохотно. Потом был не слишком опрятный мужчина, который хотел видеть «мальчика». И Драко примерно полчаса отыгрывал роль, посасывая леденец, сидя у него на коленях и обращаясь к клиенту «дяденька», пока тот внезапно не развернул его к себе спиной, опрокинув на пол. Ноги Драко были закинуты на талию клиента, а руки заломлены назад и скованы Инкарцеро. Грудью он был впечатан в ковёр у ног «дяди», который, видимо, для ощущения полного контроля, одну из своих ступней поставил на голову Малфою, фиксируя его таким образом полностью. Лицо, вдавленное в ковёр, горело от жёсткого ворса, а каждый вдох давался с трудом, поскольку грудная клетка была прижата к полу и лёгким просто не хватало места, чтобы раскрыться. Тяжёлая нога клиента давила на затылок, заставляя Драко глотать пыль, пока бёдра мужчины вбивались в него с глухими, хлёсткими ударами. Из-за скованных за спиной рук плечевые суставы вывернулись под неестественным углом, и при каждом толчке в позвоночник стреляла острая боль. Драко пытался поймать ритм, чтобы хоть как-то облегчить сопротивление плоти, но «дядя» намеренно сбивал его, дёргая за путы вверх, будто за вожжи. Его брали жёстко и яростно, обещая «преподать урок плохому мальчику». Внутри всё словно разрывали раскалённым ломом; от отсутствия смазки и грубого напора кожа между ног горела изнутри и снаружи, обещая к вечеру превратиться в одну сплошную болезненную ссадину. Драко кусал губы, чтобы не закричать – не от боли, а от унизительного ощущения собственной беспомощности, когда ты даже не можешь повернуть голову, чтобы вдохнуть чистый воздух. Когда всё закончилось, клиент просто убрал ногу с его головы, оделся и небрежно бросил монеты на пол рядом с лицом Драко, даже не потрудившись снять заклинание пут. Малфой лежал, уткнувшись щекой в грязный ворс, слушая, как затихают шаги, и чувствуя, как липкая смесь пота и чужого семени медленно стекает по бёдрам. В этот момент у Драко мелькнула мысль, что к восьми вечера он после такого может и не быть готов к визиту особого гостя. Следующий клиент, пожилой маг в безукоризненно чистой мантии, был из категории «тихих». Он не требовал акробатики или подчинения – его фетишем были ступни. Для Драко это был подарок судьбы. Он сидел на высоком бархатном стуле, трансфигурированном из колченогой табуретки, пока мужчина, почти не касаясь его кожи, осторожно снимал с него туфли и медленно, с каким-то религиозным трепетом, массировал уставшие своды стоп с дорогим ароматическим маслом. Запах эвкалипта и прохлада масляных капель действовали на Малфоя умиротворяюще. Драко прикрыл глаза, откинув голову на спинку стула. В этой позе он мог незаметно расслабить ноющую поясницу и затекшие мышцы пресса. Пока клиент прижимался щекой к его подъёму стопы, тихо бормоча комплименты его «чистокровной кости», Драко мысленно проводил ревизию своих повреждений. Благодаря выпитому заранее зелью крёстного жжение внизу постепенно притуплялось, превращаясь в тянущую, терпимую пульсацию. – Вы прекрасны, мистер... – выдохнул клиент, прижимаясь губами к щиколотке Драко. – Я знаю, – с ленцой отозвался Малфой, возвращая себе на недолгое время привычный когда-то для него тон надменного принца. Это было частью игры, за которую платили: покупать не усталое, готовое на всё, тело, а иллюзию падшего ангела. Эти полчаса стали для него передышкой, благословенным отдыхом перед приближающейся неизвестностью. Когда мужчина ушёл, оставив щедрые чаевые, Драко даже нашёл в себе силы применить дополнительное очищающее, чтобы окончательно стереть любые следы после предыдущего подонка. Он посмотрел на часы. Семь сорок пять. До прихода анонима оставалось пятнадцать минут. Драко подошёл к маленькому запылённому зеркалу – единственному, перед кем он не притворялся. Из отражения на него смотрел кто-то чужой: зачёсанные назад волосы делали лицо резче, подчёркивая, как сильно он исхудал за последние годы. На нём были старая хлопковая рубашка – когда‑то белоснежная и баснословно дорогая, а теперь застиранная до такой степени, что ткань стала тонкой и почти не скрывала очертаний тела, – и простые выцветшие, поношенные штаны. Внизу саднило, несмотря на зелье, но он заставил себя не думать об этом. «Я готов», – сказал он себе. И почти поверил.